Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гамма времени

ModernLib.Net / Абрамов Александр Иванович / Гамма времени - Чтение (стр. 2)
Автор: Абрамов Александр Иванович
Жанр:

 

 


      И прижал мне к руке горящую сигарету повыше запястья. Я взвыл.
      - Зря вы его, - лениво сказала буфетчица, - ничего он не знает.
      Криворотый усмехнулся, отчего его рот еще более окривел. Я подумал, что, если ему нахлобучить шляпу на лоб, это будет точь-в-точь двойник автоматчика, убитого Жигой.
      - Подбери губы, Эльжбета, пока не разбили, - огрызнулся он, даже не взглянув в ее сторону. - Подержи его, Янек, а я кое-что снизу принесу. Сразу язык развяжет.
      Он пошел к лестнице в подвал, знакомо стуча подкованными ботинками. Но не это заставило меня подскочить на стуле. Имя! Неужели и на этот раз совпадение?
      - Эльжбета! - закричал я. - Вы же знаете, что у меня нет никаких писем. Ведь это я был у Жиги! Это мне он подарил медаль: "Жил для отчизны, умер для славы!"
      Хватка Янека сразу ослабла. Эльжбета - неужели я все-таки не ошибся? медленно вышла из-за стойки.
      - Отпусти его, Янек.
      Янек безропотно освободил мои руки.
      - Вы умеете управлять машиной?
      Я кивнул утвердительно, не понимая, зачем она это спрашивает.
      - Дай сюда ключи от машины, Янек.
      Он так же послушно протянул ей ключи на цепочке.
      - Задержи Войцеха в подвале и не выходите оба, пока не позову.
      Эльжбета говорила с непонятной властностью, принимая как нечто должное солдатскую послушность Янека. На меня она не смотрела, просто вышла на улицу, открыла одним ключом дверцу машины, другим зажигание и молча указала мне на место водителя.
      - До моста жмите на полную, - предупредила она. - Они попробуют догнать, но у вас минут десять форы. Проскочите мост раньше, сверните куда-нибудь, бросьте машину и добирайтесь пешком или на автобусе. У Войцеха желтый "плимут", как и у вас, но мотор барахлит, и я не знаю, хватит ли у него горючего. И не благодарите, - отстранилась она, некогда.
      Я молча кивнул, выжал сцепление, включил первую скорость и на самом малом газу повел машину. Я очень боялся, что забыл что-нибудь - давно не практиковался, - но "плимут" двигался легко и послушно. Выйдя на простор поливаемой дождем улицы, я совсем осмелел, дал полный газ, нагнал ревущую впереди машину "скорой помощи" и пристроился в хвост. Решение пришло сразу: если замечу позади желтый "плимут", обгоню "скорую помощь" и пойду впереди. Тогда они, по крайней мере, стрелять не решатся.
      Почему Янек заманил меня в этот бар? Чего они добивались? Откуда такое сходство между Войцехом и убитым автоматчиком? Почему Эльжбета, полностью равнодушная вначале, вдруг с такой решительностью пришла на помощь? Что ее побудило: упоминание о Жиге, о медали, о лозунге? Но разумно ответить хотя бы на один из этих вопросов я так и не мог.
      Да и некогда было. Желтый "плимут" все-таки мелькнул позади. Или мне это только показалось? Но мы уже подъезжали к мосту, и я, обогнав "скорую помощь", вылетел на этот почти иллюминованный мост, мерцающий огнями, как зажженная елка. Мелькнули постовые в дождевиках с капюшонами. Дождь выручал меня. Без него мне едва ли бы удалось проскочить здесь на такой скорости. Но я проскочил. Свернул в первый же приглянувшийся мне уличный пролет, на углу потемнее опять свернул, сманеврировал так еще и еще раз, избегая широких и людных улиц, и затормозил: перекресток мне показался знакомым. Я открыл дверцу машины и побежал к навесу у фонаря, где час назад мы стояли вместе с Лещицким.
      СОЛЬ
      Я прижался к стене, где было посуше, и вздрогнул: Лещицкий по-прежнему стоял рядом, рассматривая раздвоившиеся на свету капли. Как будто он только что возник из ночи, дождя и блеклого фонарного света. И какое-то смутное, невольное движение мысли потянуло меня взглянуть на часы. Так и есть: без пяти десять. Что-то нелепое происходило со мной, события и люди входили и уходили, и само время, казалось, раздваивалось, как дождь на свету. В одном ракурсе я кружился в вихре загадок и неожиданностей, влекомый случаем, удачей и страхом, в другом - буднично стоял под навесом, ожидая такси. Бег времени начинался с унылой фразы Лещицкого: "И дождь идет, а такси нет". И сейчас он начался с нее же, но остановить его я не мог: я уже не владел собой. Время владело мной, как и часами, упорно возвращая их и меня к одной и той же минуте. Только на сей раз я не увидел такси. А что, если пойти пешком? "Не сахарный, не развалишься", - говорили мне в детстве. И я решительно зашагал под проливным дождем, даже не простившись с Лещицким: время, владевшее мной, должно быть, опять подсказало, что это неважно.
      Так я прошел полквартала и остановился: навстречу из темноты вышли двое в плащах с оттопыренными карманами. "Начинается", - вздохнул я, вспомнив о комиксах с неизменно повторяющимися персонажами. Один был в надвинутой на глаза мокрой фетровой шляпе - я сразу узнал и кривой рот, и шрам на щеке; другой стоял поодаль, почти неразличимый в темноте за дождем.
      - Огонька не найдется? - спросил Войцех, не узнавая меня или притворяясь.
      Ну что ж, и я могу притвориться. Достал из кармана зажигалку и смятую пачку сигарет. Пока он закуривал, чиркая зажигалкой, каждый раз освещавшей мое лицо, голос из темноты спросил:
      - А вы не поляк, случайно?
      - Случайно поляк, а что? - спросил я в ответ, переходя на польский.
      - Не знаешь ли местечка поблизости, где земляки могут встретиться?
      - Отчего не знать, знаю, - помедлил я, все еще не понимая их игры, но почему-то не боясь ни чуточки. - У Мариама Жубера. "Кава, хербата, домове частка".
      Послышался сдержанный смешок, и Войцех хлопнул меня по плечу.
      - Опаздываешь, пан связной. Давно уже ждем, - и подтолкнул меня к тому, что было скрыто в дождливом сумраке и оказалось вблизи силуэтом знакомого желтого "плимута".
      Севший за руль спутник Войцеха знакомо улыбнулся мне розовыми деснами с двумя обломанными корешками зубов. Янек! И тоже меня не узнал.
      Я решил идти на таран:
      - А мы не встречались раньше, ребята? Будки у вас знакомые.
      - Меченые, легавым на радость, - согласился Войцех. - Может, и встречались, разве упомнишь? - и перешел к делу: - Чего Копецкий хочет?
      Я проглотил слюну. Был только один шанс выскочить: угадать.
      - "Чего хочет, чего хочет"! - повторил я как можно небрежнее. - Письма, конечно.
      - Мы тоже хотим, - ухмыльнулся за рулем Янек.
      - Значит, у Дзевочки письма, - задумчиво произнес Войцех. - Я так и думал. Значит, Дзевочку в охапку и Копецкому на стол? А уж письма он сам из него вытянет. Так?
      - Так, - не очень убежденно подтвердил я.
      - Входишь в долю? - вдруг спросил Войцех.
      Я замялся.
      - Он еще думает! Знаешь, сколько потянут письма? Миллион. Так зачем нам Дзевочку куда-то везти? Мы сами их из него выжмем. А уж миллион кто-нибудь да заплатит.
      - Многовато, - усомнился я.
      - Скобарь, - презрительно протянул Войцех. - Да тут все отцы эмиграции на одной помойке. Покойник такое о них выдал, что даже у нашего брата по сравнению с ними ангельские крылышки прорастают. А уж Копецким да Крыхлякам и вообще хана - только опубликуй. Либо стул, либо решетка.
      Янек, почти всю дорогу молчавший, остановил машину. Мы вышли у витрины со знакомой надписью на оконном стекле. Только вместо "Мариам Жубер" было написано такой же черной краской: "Адам Дзевочко". А ниже следовало в том же порядке уже традиционное: "Кава, хербата, домове частка".
      Бар был не заперт, но уже закрыт. Столы и стулья стояли опрокинутые друг на друга, а мокрые опилки сметал с пола молодой итальянец с черными бачками.
      - Где Адам? - спросил Войцех.
      - Кто? - не понял итальянец.
      - Дзевочко, - рявкнул Войцех и сплюнул жвачку в лицо итальянцу.
      - Сумасшедший! - вскрикнул тот, вытирая щеку.
      Войцех выразительно хлопнул себя по карману - жест, хорошо знакомый всем, кто имел дело с налетчиками и полицией, - и повторил:
      - Где Дзевочко? Без штучек, ну!
      - Бывший хозяин? - наконец догадался итальянец.
      - Почему бывший?
      - Бар продан.
      - Кому?
      - Мне.
      Мы переглянулись, поняв, что дичь уже ускользнула. От двери послышалось:
      - Руки вверх!
      В проеме настежь открытой двери стояли полицейские с автоматами. Мы с Янеком подняли руки, а Войцех вдруг пригнулся и всем корпусом с плеча, как регбист, швырнул меня к двери на полицейских. Еще более сильный встречный удар послал меня в темноту.
      ЛЯ
      Я очнулся, стоя у стены под навесом. По-прежнему шумел проливной дождь, и все окружающее теряло очертания в густой водяной сетке. Голова болела, я с трудом услышал конец фразы стоявшего рядом Лещицкого: "...а такси нет".
      Такси действительно не было. И я не помнил, как давно мы его ждали. Я вообще ничего не помнил. На темени под волосами вздулась огромная, как опухоль, шишка. Будто что-то обрушилось мне на голову. Когда и где? Я силился вспомнить и не мог. Вдруг всплывало в памяти нечто знакомое, искажалось, и мутнело, и лопалось, как пузырьки болотного газа. Какие-то лица, имена, автомобили, "скорая помощь", желтый "плимут"... Я всмотрелся и вдруг увидел его воочию. Он стоял на противоположном углу у такого же фонаря, как и наш. Даже дождливая муть не размыла его ядовито-желтого цвета.
      - Вы видите? - спросил я Лещицкого. - Может быть, довезет?
      - А ты шофера его видишь?
      Тот только что вышел из машины с какой-то палкой или трубкой и прошел под навес над подъездом.
      - Зачем ему палка? - удивился я. - Хромой он, что ли?
      - Это автомат, а не палка. Говори тише, - предупредил Лещицкий.
      И я вдруг вспомнил и этот подъезд, и слепого Жигу, и мертвых автоматчиков. А живой стоял у подъезда и ждал, когда дверь откроется. Она действительно открылась, и трое в мокрых плащах вынесли что-то похожее на скрученный валиком ковер, завернутый в простыню. Шофер с автоматом открыл дверцу машины. Я было устремился к ним.
      - Куда?! - прошипел Лещицкий, хватая меня за рукав.
      - Помочь же надо...
      - Кому? Ты уверен, что это человек, а не труп? А есть оружие? У них автоматы, а у тебя? Где же ваша пресловутая осторожность, пан Ламанчский!
      В эту минуту ветер донес к нам их голоса сквозь сумрак и дождь.
      - Это книжка. В руках у него была.
      - Потряси, может, что выпадет.
      - Трясу. Ничего нет.
      - Так брось. Читать ему уже некогда.
      Кто-то швырнул из-за машины мелькнувшую на свету книжку. Когда кругом уже никого не было и я поднял ее, она намокла только снаружи. Толстый переплет с барельефом Мицкевича предохранил ее от дождя. Но я узнал ее не только по переплету. Часть страниц слиплась и склеилась в плотную пачку, и я знал, что в ней скрывалось. Каюсь, я больше всего пожалел Мицкевича. Интересно, сколько стихов погибло в мусоропроводе вместе с вырезанными страницами?
      Под проливным дождем нельзя рассматривать книги. Я положил Мицкевича в карман пиджака, потому что плащ уже промок.
      - Насквозь, - сказал я, вернувшись к Лещицкому. - Как вы думаете, что здесь произошло?
      Он не ответил. Что-то вдруг сместилось - свет ли, дождь ли или облака, налитые тоннами теплой воды. Может быть, время?
      СИ
      Плащ мой был сух, как будто дождь только что начался и мы вовремя успели стать под навес. Без пяти десять - поспешили сообщить мне часы. Тяжесть, давившая мозг, вдруг исчезла. Я все вспомнил.
      Какую гамму обещал мне Лещицкий? Час или полчаса, прожитых по-разному на каждой ступеньке лестницы. Я посчитал перемены: шесть, эта седьмая. Значит, оставалась еще одна.
      Обсуждать с Лещицким им же придуманную одиссею сейчас просто бессмысленно. Это не тот Лещицкий. Это персонаж поставленного им фильма. Человек из другого времени. Сейчас он начнет свой дубль. Он уже что-то бормочет... Что, что?
      - ...а такси нет.
      - Вы же только что его видели.
      - Где?
      - На углу напротив. Желтый "плимут".
      - Смеетесь.
      - И шофера его видели. С автоматом. И все, что после произошло.
      - Варшавские штучки. Стенографисток своих разыгрывайте.
      - Значит, вы ничего не видели?
      - Я не пьян.
      Я даже не взглянул на него. Сейчас я уйду от него еще по одной заколдованной орбите. Вспомнилось предсказание из детской сказки: направо пойдешь - несчастье найдешь, налево двинешься - с бедой не разминешься. Значит, выбирать нечего. Иди, добрый молодец, куда глаза глядят.
      И я пошел... Плащ сразу намок, вода текла по волосам за шиворот, и я поеживался, хотя, в общем-то, она не была холодной - прогревалась в накаленном за день воздухе города. Кто шел мне навстречу, кого я обгонял, глаза не примечали - просто скользили мимо размытые дождем тени. Как это ни смешно, от обилия воды мне захотелось пить, но тусклые витрины за дождевой сетью не обещали ничего пригодного для утоления жажды. Я уже не помнил, сколько минут и ярдов я прошел под дождем, пока не возникло предо мной наконец освещенное окно первого кафе или бара. Но я не вошел сразу: остановили меня слова, написанные в углу на стекле. Я читал их, как Валтасар на пиру свое предупреждение о гибели: "Мене, текел, фарес", "Кава, хербата, домове частка".
      Конечно, я мог пройти мимо, никто не принуждал меня войти. Но словно сместилось что-то, уже не вокруг меня - не дождь, не облака на небе, не дымный силуэт города с пятнами света, - нет, именно во мне, в каких-то нервных клеточках мозга. Где-то в этих невидимых клеточках присущая им комбинация химических веществ записала когда-то сложнейшим кодом такие черты характера, как осторожность, нелюбовь к риску, стремление избежать опасности, обойти неизведанное, - вот здесь вдруг и видоизменился код, перестроилась химия, преобразовалась запись.
      Я все-таки оглянулся, прежде чем войти, и увидел у обочины знакомый до мелочей желтый "плимут". Водителя не было, и ключ небрежно торчал в замке. Кто же здесь - Янек или Войцех? Я только усмехнулся предстоящей встрече и толкнул дверь.
      Бар закрывался или уже закрылся; меня встретили тишина и пощелкивание счетных костяшек - это бармен, выдвинув ящик кассы, подсчитывал выручку. Удивительно, что все польские кавиарни в моей одиссее встречали меня, ощетинившись опрокинутыми друг на друга столами и стульями.
      Но бармен встретил меня, как все бармены.
      - Хайболл? - спросил он.
      Я пояснил, что вместо стакана-великана с удовольствием отведал бы и кофе, и чая, и домашнего печенья.
      - Ничего этого нет, - сказал он. - Могу предложить только хайболл с любым уровнем виски.
      В ответ я сказал, что заплачу за четверть стакана виски, но виски пусть он пьет сам, а мне нальет одного лимонаду. Выпив полный стакан, я собрал всю мелочь в кармане и бросил ее на пластмассовую стойку. Вместе с деньгами звякнула и бронзовая медаль с царственным профилем Понятовского. При этом я не столько удивился тому, что она у меня оказалась, сколько тому, как на нее посмотрел бармен. Я моментально узнал его - и завивающиеся колечками вихры на лбу, и синеватую небритость щек. То был один из убитых Жигой ночных гостей. И опять меня не столько удивило то, что он воскрес, как Войцех, сколько та смесь изумления, почтительности и страха, что отразилась на его побелевшем лице. Я лихо подхватил медаль, подбросил ее над стойкой, поймал и спрятал.
      - "Жил для отчизны..." - сказал я лукаво.
      - "...умер для славы", - произнес он как отзыв и прибавил с послушной готовностью: - Что будет угодно пану начальнику?
      - Машина Янека? - спросил я, оглянувшись на дверь.
      - Войцеха, - ответил бармен.
      - Кого он привез?
      - Девчонку.
      - Эльжбету? - Мой голос дрогнул.
      - Не знаю. Пошел сказать о ней Копецкому. У нас телефон испортился.
      - Скоро вернется?
      - Должно быть. Тут всего полквартала до будки.
      - Где девочка?
      Он предупредительно указал на дверь в углу.
      - Мне с вами?
      - Не надо.
      Я вошел в комнату, служившую, очевидно, конторой и складом. Здесь, в окружении ящиков с консервами и пивом, массивных холодильников и стеллажей с бутылками и сифонами, на раскладной кровати без одеяла лежала завернутая в простыню Эльжбета. Опять совпадение! Тогда можно было думать, что к машине вынесли Жигу; сейчас предо мной в такой же простыне лежала Эльжбета. Ноги ее были связаны, руки бессильно опустились вниз. В ее почти восковом лице не было ни кровинки, и никаких следов краски на губах и ресницах. Она больше походила на девочку из какой-нибудь монастырской школы, чем на ту властную красавицу, которая, уж не знаю, сколько часов или минут назад, спасла мне жизнь.
      Я нагнулся к ней - ее опущенные веки даже не шевельнулись: она была без сознания, в глубоком обмороке. Я знал, что мне делать, не колебался и не раздумывал. Только одна мысль тревожила: "Успею ли до возвращения Войцеха?" Я взял ее на руки - она была легкой, как девчонки, которых я поднимал когда-то на занятиях в гимнастическом зале. Вот и пригодились бицепсы, пан Лещицкий, вы были правы: все-таки пригодились.
      Толкнув ногой дверь, я чуть не сбил с ног бармена: он едва успел отскочить - очевидно, подглядывал в щель или в замочную скважину.
      - В следующий раз будьте осторожнее, бармен. Так можно и глаза лишиться, - усмехнулся я, проходя мимо с девушкой на руках.
      Он не растерялся, только смутился чуть-чуть: очевидно, сама ситуация и мой тон поколебали какое-то его решение.
      - Вам помочь? - спросил он.
      - Не надо, - повторил я. - Оставайтесь здесь. Я отнесу ее в машину и дождусь Войцеха.
      Он с готовностью открыл дверь на улицу и, как мне показалось, присел за пресловутой валтасаровской надписью на стекле, рассчитывая, что с улицы я не замечу его маневра. Но я даже не обернулся, положил все еще бесчувственную Эльжбету на переднее сиденье машины, - этот последнего выпуска "плимут", хотя и повидавший виды, облупленный и помятый, был удобен внутри и очень широк, а Эльжбета оказалась такой миниатюрной и тоненькой, что улеглась легко и свободно, только пришлось ей чуть-чуть согнуть ноги в коленях. Потом я спокойно обошел машину, открыл дверцу со стороны водителя, как вдруг чья-то рука крепко схватила меня за плечо. Я оглянулся: Войцех! В той же фетровой шляпе, с тем же кривящимся книзу ртом.
      - Хотел угнать машину, приятель, - скривился он. - Садись, довезу до первого "дика" с клобом.
      - Загляни-ка внутрь сначала, - сказал я.
      Он нагнулся, взглянул и выпрямился. В эту секунду я вспомнил свои последние три раунда на первенстве Варшавы несколько лет назад. Моим противником был Прохарж с четвертого курса, ученик Валасека, такой же, как он, подвижный и точный, но со слабым ударом. Я не обладал ни особой подвижностью, ни точностью; единственно, на что я рассчитывал, был мой удар снизу слева, классный, нокаутирующий удар. Прохарж уже вчистую выигрывал по очкам, а я все еще ловил его на этот удар, терпеливо ожидая, когда он раскроется. Но он так и не раскрылся, а я проиграл и бросил бокс, как олимпийский чемпион Шатков после своего проигрыша в Риме. У нас почти восторженно рассказывали о том, что он стал каким-то университетским начальством, даже диссертацию защитил, а боксерские перчатки до сих пор висят у него в кабинете. Я тоже повесил их у себя как память, хотя вскоре забыл обо всем, что с ними связывалось, кроме одного - моего коронного, так и не нанесенного удара, когда я больше всего на него рассчитывал. Я помнил его, как условный рефлекс, и, когда Войцех выпрямился, раскрывшись так откровенно, как раскрываются только новички на первых тренировках, я ударил левой снизу в его ничем не защищенную челюсть, ударил со всем напряжением мускулов и со всей тяжестью тела, какие я смог вложить в этот удар. Уже с обморочной беспомощностью Войцех медленно повернулся всем телом и грузно рухнул на мостовую. "Ватный подбородок", - сказал бы о нем наш тренер.
      Я даже не влез, а нырнул в машину, присел с краешка на сиденье и рванул с места, низко-низко пригнувшись к рулю. И вовремя! Нечто скрежетнуло над головой, оставив в боковом и ветровом стеклах две круглые дырки в матовой стеклянной каше. Вторая пуля царапнула по стойке, даже не пробив кузов. От третьей я ушел на полном газу, обогнав какой-то грузовик с бочками. Стрелял, должно быть, бармен, а не Войцех; тот, наверное, еще не очнулся.
      Вести машину в таком положении было трудно и неудобно, я все время сползал вниз, да и темная улица меня пугала: я не знал, куда она ведет. Поэтому, остановившись и переложив голову Эльжбеты к себе на колени, я свернул на более светлую и шумную улицу, пытаясь прикинуть в уме, как добраться до гостиницы или, в крайнем случае, до того перекрестка, где мы стояли с Лещицким, - ведь напротив была квартира Эльжбеты. Девушка не шевельнулась, не открыла глаз, когда я приподымал ее, только ресницы чуть дрогнули. И мне показалось, что очнулась она уже давно и не открывает глаз лишь потому, что хочет узнать, что произошло и куда и зачем ее снова увозят.
      Тогда я начал говорить. Вглядываясь в блеклую смесь дождя, черного от дождя асфальта и рассеченного дождем света уличных фонарей, я говорил, говорил, как в бреду:
      - Я Друг, Эльжбета, самый близкий твой друг сейчас, хотя ты даже не знаешь, кто я и откуда я взялся. А ведь ты сегодня спасла мне жизнь, правда, совсем в другом времени - ты этого помнить не можешь. Но стихи Мицкевича ты, конечно, помнишь и любишь, - это твою книжку, наверно, так безбожно искромсал Жига. Я напомню тебе только две строчки. Начало сонета, помнишь? "На жизненном пути различные судьбой - так в море две ладьи - мы встретились с тобой". Перечти и-х, если они сохранились. А книжка со мной и письма по-прежнему спрятаны в ней, как это сегодня - правда, еще сегодня - сделал Жига. Он подарил мне медаль, - я уже говорил тебе об этом. А я хочу отдать ему томик Мицкевича.
      Она открыла глаза и, нисколько не удивляясь тому, что видит перед собой незнакомого человека, сказала печально и тихо:
      - Убили Жигу. А писем не нашли. Он хотел отвезти их в наше посольство в Вашингтоне. Только наше ли оно? - прибавила она неуверенно.
      - Наше, Эльжбета! Наше! Моей и твоей родины. Ты сама теперь отвезешь их. И я поеду с тобой. А потом ты вернешься домой в Варшаву, - продолжал я все еще в лихорадочном бреду. - Разве есть что на земле красивей Варшавы?
      - Не помню. Девчонкой была. Совсем, совсем маленькой, - проговорила она, опустив длинные свои ресницы. - А что осталось от Варшавы? Камни...
      - Ее восстановили, Эльжбета. Тебя обманывали, как обманывают вас всех в эмиграции. А Старе Място совсем прежнее...
      Я хотел было рассказать ей, как восстановили этот уголок старой Варшавы, но в это мгновение наша машина на полном ходу въехала в темноту, где уже не было ни меня, ни города, ни Эльжбеты.
      ДО
      Я вышел из затемнения в другом кадре - не в машине, а все на том же перекрестке с Лещицким. Дождь, атаковавший город коротким массированным налетом, уходил на восток, оставляя позади темное, в звездах небо и такую же темную, в отраженных огоньках мостовую.
      Было без пяти десять.
      Лещицкий взглянул на меня и улыбнулся.
      - Как видишь, - сказал он, - прошло ровно столько, чтобы дойти от бара до этого перекрестка. А гамма уже сыграна.
      Я не спросил у него, какая гамма. Он глядел понимающе и сочувственно, как будто знал все, что я пережил. Но я ошибся.
      - Я ничего не знаю, Вацек, - прибавил он. - Я не был с тобой. Тебя окружали люди из другого времени.
      - Но те же люди?
      - Конечно.
      - Что это было? - спросил я. - Гипногаллюцинация?
      - А сам как думаешь?
      - Никак. Мне очень хочется узнать, чем окончился мой последний дубль.
      - Как ты сказал: дубль? Почему?
      - Дубль - это кинематографический термин, - пояснил я. - Обычно снимают несколько вариантов одной и той же сцены. Их называют дублями.
      Ему понравилось сравнение.
      - Дубль, - повторил он, - дубль... Может быть, твой дубль еще продолжается... в своем времени. Кто знает? Даже я не знаю до конца, что это такое. Время... джинн из бутылки. Я выпустил его, а сейчас радуюсь, что загнал обратно... - Он протянул мне руку. - Не обижайся, Вацек. Я только хотел помочь тебе проверить себя на прочность. Это всегда помогает. Может быть, теперь ты уже повзрослел и стал мудрее? Не сердись на старика.
      - Я не сержусь, - сказал я, - только не понимаю...
      - И не надо. Считай, что я пошутил. Бывают такие глупые шутки... - Он вздохнул и, не прощаясь, пошел вперед, обгоняя неизвестно откуда возникших прохожих; должно быть, они вроде нас где-то пережидали набежавший ливень, а теперь спешили по своим делам.
      Только я никуда не спешил, пытаясь уяснить себе, что это было. Сон? Но я не спал и не грезил наяву, хотя и терял сознание. Гипноз? Но я никогда не слыхал о такой форме гипноза. Да и возможна ли она вообще? Шесть разных галлюцинаций в одно мгновение, в одну тысячную, может быть даже миллионную, долю секунды. И может ли галлюцинация вызвать ожог? Я отдернул рукав и ясно увидел сине-багровое пятнышко, засохшую корочку, - след сигареты Войцеха. И сбитая кожа на суставах пальцев левой руки - еще один след моей встречи с Войцехом. А медаль? Конечно же, вот она! Я вынул ее из кармана и посмотрел на свету. Не медаль-фантом, не медаль-иллюзия, а реальная медаль из старой бронзы. И барельеф Понятовского с лавровым венком на лбу, и надпись по кругу: "Жил для отчизны, умер для славы", совсем не призрачная, не иллюзорная: я мог ощупать каждую букву.
      И томик Мицкевича был на месте. Я не вынимал его, только потрогал выпуклый портрет на обложке. Значит, все это было! Не галлюцинация, не сон и не гипнотическое видение. Джинн, выпущенный из портсигара Лещицкого, сыграл мне свою гамму, заставив прожить полчаса или час, но каждый раз по-иному и каждый раз с полной отдачей сил. Я действительно лежал здесь с простреленной грудью, спасал свою жизнь в бешеной автогонке, дрался за честь Эльжбеты и стал обладателем писем, опубликование которых так страшило белоэмигрантских подонков.
      Медаль, Мицкевич и письма - гости из другого времени. Может быть, в нашем у них есть близнецы, но разве это что-нибудь меняет? Жига хотел отвезти письма в посольство, и я обещал помочь в этом Эльжбете. Не все ли равно, в каком это было времени и было ли вообще. Теперь я хозяин своего времени.
      Не сомневаясь и не раздумывая, я решительно пошел через улицу к хорошо знакомому подъезду напротив.

  • Страницы:
    1, 2