Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черная моль

ModernLib.Net / Полицейские детективы / Адамов Аркадий Григорьевич / Черная моль - Чтение (стр. 2)
Автор: Адамов Аркадий Григорьевич
Жанр: Полицейские детективы

 

 


Дома все давно спали. Клим наскоро умылся на кухне, съел, не разогревая, холодную кашу. В квартире было тихо. И только старушка Аннушка, страдавшая бессонницей и отличавшаяся к тому же удивительным слухом, что позволяло ей находиться в курсе дел всех жильцов квартиры, хотя, надо ей отдать справедливость, она никогда не употребляла во зло полученные ею, так сказать, неофициальные сведения, — эта самая Аннушка и приоткрыла дверь своей комнаты, когда Клим, дожевывая на ходу ломоть хлеба, отправился спать.

— Явился, полуночник, — добродушно проворчала она. — Носит тебя нелегкая! Слава тебе, господи, живой вернулся! — И с нескрываемым любопытством спросила: — Знакомых-то кого пьяненьким приметил?

Клим отрицательно мотнул головой и вдруг опять вспомнил Перепелкина.

Сняв в коридоре ботинки, Клим осторожно проскользнул в свою комнату. Очень довольный, что ни мать, ни сестры даже не шелохнулись, когда заскрипела под ним кровать, он невольно подумал: «Ишь, набегались! А ведь воскресенье, могли бы, поди, и отдохнуть». Климу вдруг стало почему-то грустно, с этим настроением он через секунду и уснул.

Рабочий день у Клима начался с неприятного разговора, который завела с ним начальник раскройного цеха Мария Павловна Жерехова.

Это была полная, грубоватая и самоуверенная женщина, работавшая на фабрике уже не первый год, в прошлом лучшая раскройщица-скорнячка, бригадир ударной комсомольской бригады. На должность начальника цеха ее выдвинули сравнительно недавно, как одну из лучших производственниц. Однако в первое время работа у нее не ладилась, цех не выходил из прорыва. Работницы простаивали, теряя заработок, и Жерехова, «снизу» и «сверху» осыпаемая упреками и взысканиями, пришла в отчаяние, похудела и изнервничалась. И только совсем недавно, каких-нибудь два-три месяца назад, положение дел в цехе неожиданно и резко изменилось. Цех быстро выдвинулся в число передовых и стал перевыполнять план. Вот тогда-то и появилась в Жереховой та грубоватая самоуверенность, сквозь которую время от времени вдруг прорывалась почти истерическая раздражительность в отношениях с людьми, и это тем более возмущало всех окружающих, что они знали Жерехову прежде совсем другой: скромной, уравновешенной и душевной.

В этот день Жерехова обрушилась на Клима, как только он появился в ее цехе. Если признаться честно, то особого дела у Клима там не было, он наполовину придумал себе его, придумал только для того, чтобы лишний раз увидеть работавшую там молоденькую закройщицу Лидочку Голубкову, хотя и знал, что на успех ему рассчитывать нечего: успехом у Лидочки пользовался совсем другой человек.

Это была тоненькая черноволосая девушка с большими карими, то очень грустными, то вызывающе-озорными глазами, в которых временами вдруг появлялось какое-то горькое и злое недоумение. Вот таким именно взглядом она и встречала всегда Клима. И все-таки он приходил, пришел и на этот раз.

Он переступил порог и окинул взглядом громадный, освещенный лампами дневного света цех, вдоль которого с легким гудением ползла бесконечная лента конвейера. По сторонам от конвейера разместились девушки-закройщицы в черных халатах и пестрых косынках. Клим сразу нашел среди них Лидочку. Девушка сидела за своим столиком около конвейера и, наложив на очередную шкурку то одно, то другое из лекал, ловкими, заученными движениями вырезала острым ножом детали будущей шапки, потом полный комплект их складывала горкой на конвейер.

Клим еще раздумывал, подойти к Лидочке или нет, как на него обрушилась Жерехова.

— Долго я буду цапаться с вашим начальником?! Опять с утра конвейер стоял! Черта лысого я буду молчать! — кричала она, истерично блестя глазами. — Набрали сопляков-слесаришек! Вам бы только за моими девками бегать! А план — так я! Все я!

Несколько работниц с сочувственными улыбками оглянулись на Клима. Только Лидочка, которая тоже, конечно, все слышала, не подняла головы, и на этот раз Клим был благодарен ей за это.

Он покраснел.

— Я Засухина искал! — сердито буркнул он. — А конвейером вашим не занимаюсь.

Клим повернулся и торопливо вышел из цеха. «Бешеная баба какая-то!» — подумал он.

Только после обеда Климу удалось забежать к Плышевскому. Тот быстро схватил идею его предложения о двухигольной машине. Протерев замшевой тряпочкой очки, он внимательно изучил эскизы, потом как-то особенно пристально посмотрел на Клима и внушительно произнес:

— Ваше предложение, Привалов, безусловно, дельное. У вас неплохо работает голова. Будете вести себя скромно, не задевать других, и с моей помощью многого добьетесь.

«О чем это он?» — невольно насторожился Клим, но промолчал.

— Вчера в комсомольском рейде, говорят, участвовали? — неожиданно спросил Плышевский.

— Пришлось.

— И Перепелкина с нашей фабрики в нетрезвом виде задержали?

«Сообщили все-таки из райкома», — мелькнуло у Клима.

— Было дело, — коротко ответил он.

— Сильно пьян был?

— Крепко.

— Конечно, дрался, ругался, черт знает что молол?

— Да нет, ничего.

— Очень это неприятно для репутации фабрики, — поморщился Плышевский, но в тоне его Климу почудилось удовлетворение.

Впрочем, этот короткий разговор вскоре забылся. Клим вышел от главного инженера довольный, уверенный, что новое его предложение обязательно будет осуществлено.

Вечером Клим, как обычно, сидел на скамейке с Сенькой Долининым и, покуривая, неторопливо и скупо рассказывал другу о событиях вчерашнего вечера.

— Хе, Аника-воин! — насмешливо заметил Сенька. — Значит, так по уху ему и звезданул?

— Не по уху, а по руке.

— Ну и зря. Надо было сразу по мозгам бить. Враз прочистил бы! — со вкусом произнес Сенька. — Эх, меня рядом не было! — И снова спросил: — А уж потом, значит, этого Перепелкина встретили?

— Угу.

Помолчали. Сенька что-то напряженно соображал.

— Слышь, Клим, — многозначительно сказал он наконец, — я так полагаю, он тебе насчет денег лепил всерьез. Понял? И угрожал — тоже. Пьяный, пьяный, а потом сообразил, что лишнее сболтнул, ну и давай темнить.

— Кто его знает, — с сомнением покачал головой Клим. — Все-таки крепко выпивши был.

— Мало что. А денежки у него водятся. Помяни мое слово! — И, как обычно, Сенька вдруг перескочил на другое. — Интересно знать, сообщали Рыбьей кости из райкома об этом Перепелкине или нет?

— А откуда ж ему тогда знать?

— Мало откуда! — уклончиво ответил Сенька и философским тоном добавил: — Я, брат ты мой, не люблю, когда у людей невесть откуда деньги появляются. Страсть как не люблю! Почему? А потому: непонятно. А я люблю, чтоб во всем ясность была.

— Так уж и во всем? — с добродушной улыбкой спросил Клим.

— Ага! Вот, к примеру, жизнь на Марсе. Растительность там есть, каналы даже построены, лето и зима бывают, атмосфера — и та вроде наблюдается. А человек, спрашиваю, есть? Неизвестно. Потому я эту книжечку отложил, пока во всех вопросах ясности не будет. Понял?

— Все тебе сразу выложи. Больно скор.

— Не скор. Я и потерпеть могу. У меня пока на Марсе дел нет.

— Да ты к чему это завелся? — осведомился Клим.

— А все к тому же. Насчет ясности. И, между прочим, насчет денег. Что Рыбья кость, что этот Перепелкин. Сорят денежки-то. А берут откуда? Увязываешь?

— Пхе! — презрительно усмехнулся Клим. — В огороде бузина, в Киеве дядька.

— Ладно, ладно! Может, тот дядька на этой самой бузине как раз и сидит. Почем ты знаешь?

— Чудишь ты, Сенька!

— А я, между прочим, — заговорщически понизив голос, сообщил Сенька, — про Рыбью кость у Михаила Марковича спрашивал. Так, знаешь, мимоходом вроде.

— Ну и что?

— Это, говорит, богатый клиент. Главный, мол, конструктор авиационного завода, лауреат. Видал, куда загнул?

— Брешет твой Михаил Маркович! Я Олега Георгиевича знаю.

Но Клим вдруг заметил, что прежней уверенности в его суждениях о Плышевском уже не было. Вспомнил он вдруг его странный совет не задевать других, удовлетворенную нотку в голосе, когда Клим сказал, что Перепелкин ничего лишнего не молол, и невольное сомнение закралось в душу. Частичка Сенькиной убежденности, как видно, передалась и ему.

— Ты бы узнал в райкоме или там в милиции своей, что ли, — наседал Сенька, — сообщали на фабрику про Перепелкина или как?

— Время будет, так узнаю.

Но про себя Клим твердо решил все досконально выяснить…

На следующий день Клим, мрачный и задумчивый, сидел после работы на скамейке и, куря одну папиросу за другой, с нетерпением поджидал Сеньку. Тот вскоре появился.

— Что соколик, невесел? — осведомился он. — Что буйную головушку повесил? — И тут же восторженно сообщил: — Я, между прочим, знаешь, какую мировую книженцию достал? Во! — Он показал небольшую книжку, обернутую в газету. — Кассирша наша дала. На одну ночь. Про шпионов… — Он вдруг внимательно посмотрел на Клима. — Ты чего это?

— Был в райкоме. Был у Фомина. Никто на фабрику про Перепелкина не сообщал, понял?

Сенька на секунду оторопел. Потом, как бы боясь, что ослышался, переспросил:

— Не сообщал?

— Говорят тебе, что нет!

— Вот видал? — торжественно произнес Сенька и повертел пальцем около лба. — Тут у меня еще, оказывается, кое-что варит. Это дело надо как следует теперь обмозговать.

— Выходит, что так. Только бы ошибки не вышло. Чтобы, значит, зря людей не марать.

— Будьте спокойны. Дело, Клим, и правда серьезное. Давай мозговать.

Друзья сосредоточенно задымили папиросами. В темном дворе было по-прежнему тихо и безлюдно.

ГЛАВА 2.

РОСТИСЛАВ ПЕРЕПЕЛКИН — «ЛОВЕЦ ПИАСТРОВ»

Все началось с того вечера, дождливого, ветреного и холодного осеннего вечера, который, однако, как казалось тогда Перепелкину, сулил ему столько удовольствий.

Еще бы! Накануне он познакомился на танцах в клубе с изумительной девушкой. Внешние данные — блеск! Она не уступала, по его мнению, любой «звезде» киноэкрана. В самом деле, высокая, стройная фигурка в модном платье из сиреневого крепа, точеные ножки, высокая, красивая грудь. А лицом — «вылитая молодая Орлова», — так мысленно определил Перепелкин.

Чтобы завоевать такую девушку, он превзошел самого себя. Он ли не был душой компании на танцплощадке, он ли не умел танцевать! То плавно, то неожиданно резко и смело вел он девушку, ближе, чем следует, прижимая ее к себе. Высокий, гибкий, в узких кремовых брюках и длинном голубом пиджаке, с лицом, полным самой вдохновенной мечтательности, он при этом казался самому себе, да и многим из окружающих воплощением гармонии танца. А сколько анекдотов, смешных и страшных историй было рассказано, сколько было упомянуто знаменитых имен в качестве личных знакомых!

Словом, в ход были пущены все самые проверенные средства. И вот девушка согласилась прийти на свидание. В тот самый вечер!

Ростислав Перепелкин, по паспорту значившийся, впрочем, Романом, втайне гордился своей пестрой, беспокойной жизнью. Кем только не успел перебывать Перепелкин после возвращения из армии! Так, некоторое время он работал культорганизатором в доме отдыха. Работа была, как он говорил, «чистой и здоровой», давала возможность на «готовых харчах» заводить интересные знакомства, в основном, конечно, с девушками, и оставляла достаточно времени для того, чтобы в самой поэтической обстановке, на лоне природы, убедить очередной «предмет» в искренности и глубине своих чувств. Чрезвычайно ценным оказалось и то обстоятельство, что по прошествии двадцати шести суток любой, даже самый неотвязный «предмет», неминуемо уезжал, хотя, как правило, в очень раздраженном состоянии, с опухшими от слез глазами и красным носиком. При этом никакие доводы Перепелкина по поводу того, что даже в международных масштабах суверенитет и невмешательство во внутренние дела друг друга являются краеугольным камнем мирной и счастливой жизни, не могли, как правило, изменить драматический характер этих последних встреч накануне отъезда.

Впрочем, недоволен был Перепелкин совсем другим, тем, что он формулировал примерно так: отсутствие «шума городского» и возмутительно малое, на его взгляд, количество причитающегося ему ежемесячно «презренного металла», или «пиастров».

Все это привело в конце концов к тому, что Перепелкин покинул свой пост и перебрался в Москву.

Здесь он одно время работал помощником администратора небольшого клуба, потом комендантом общежития, затем агентом госстраха, наконец, служащим при тотализаторе на ипподроме. Он свел дружбу с подходящими молодыми людьми — «мушкетерами», как они любили себя называть, и с весьма интересными девицами, при разрыве с которыми не только не требовалось прибегать к сложным примерам из области международных отношений, но и просто напускать на себя огорченного вида. Все было бы хорошо, но денег, этих проклятых «пиастров», трагически не хватало.

На робкие упреки матери, встревоженной постоянной сменой профессий и целой вереницей подруг, которых он порой даже представлял ей, Перепелкин отвечал с подобающим этому случаю сокрушенным видом:

— Я искатель, маман. Ловец, так сказать, прекрасного. Мне душно, понимаешь?

И только попав на ипподром, Перепелкин неожиданно почуял, что отнюдь не всех смертных гнетет отсутствие «пиастров». Около тотализатора мелькали люди, которые, не задумываясь, проигрывали за раз по крайней мере годовой заработок Перепелкина. Подобные суммы текли широко, но незаметно для постороннего глаза.

Перепелкин, чья высокая, худая фигура в потрепанном модном пальто и широкополой шляпе не внушала опасений, мог сколько ему было угодно, не отрываясь, жадно следить за этими умопомрачительными пари. Он понимал, что видит только результат, плоды какой-то неведомой ему, скрытой и очень выгодной деятельности. И Перепелкин ломал себе голову: какой? Эти солидные пожилые люди совсем не походили на воров, грабителей или спекулянтов, какими представлял их себе Перепелкин.

Но и на ипподроме, в этой жалкой роли, Перепелкин удержался недолго. Через два или три месяца он вынырнул уже в новом, довольно неожиданном даже для него качестве — заведующим буфетом на киностудии. Приятелям он говорил, что должность эта временная, многозначительно намекая на какие-то важные перемены в будущем. Понимать это надо было в том смысле, что скоро его на студии оценят и тогда карьера «звезды» экрана раскроется перед ним во всем своем ослепительном великолепии.

Пока же Перепелкин купался в лучах славы других «звезд», наблюдая их в бытовой, почти, так сказать, домашней обстановке: за кружкой пива или легким завтраком в перерыве между съемками. Иногда Перепелкин оказывал им мелкие услуги и удостаивался минутного внимания, иногда он пробирался в павильоны, жадно наблюдая за горячечным напряжением съемок, но воспринимал их не как тяжелый, хотя и вдохновенный труд, а как некую блестящую, недоступную простым смертным, увлекательную игру. Один или два раза ему довелось участвовать в массовках, и он умолил подвернувшегося фотографа запечатлеть его в одежде «солдата революции» на фоне павильонного уголка Москвы семнадцатого года.

Этот фотодокумент стал решающим подспорьем в его многочисленных романах и заставлял знакомых девиц смотреть на него с немым обожанием, пока он небрежно рассказывал о «тайнах» кино и своей дружбе с самыми знаменитыми из «звезд» экрана.

Как раз в это время с Перепелкиным случилась неприятность, которую он никак не мог и предвидеть: неожиданно для самого себя он женился. Дело в том, что молоденькая работница из осветительного цеха проявила вдруг необычайную строптивость и упорство в борьбе за свое маленькое счастье, и воспламенившийся Перепелкин, потеряв голову, пошел на «крайнее средство».

Впрочем, счастье молодых супругов длилось недолго. Перепелкин вскоре стал, вполне естественно, тяготиться семейными узами, тем более что молодая жена стала вдруг предъявлять совершенно несуразные, по его мнению, требования. Оказывается, он обязан был появляться всюду только с ней, не приходить поздно домой, приносить деньги, а за каждую ночевку «у приятеля» его дома ждали такие слезы, что у Перепелкина заранее портилось настроение и накипало раздражение. Понятно, что долго все это он терпеть не мог, как, впрочем, и его прозревшая наконец супруга, и через полгода заявление о разводе уже лежало в народном суде.

В первый раз Перепелкин не без некоторого страха переступил порог этого учреждения. Тут он узнал, что дело его «рассмотрением отложено». Потолкавшись без цели по людным мрачноватым комнатам, он собрался уже было уходить, когда внимание его привлекло необычное зрелище: раздвигая толпу, в вестибюле выстроились две цепочки солдат, и по образовавшемуся коридору под конвоем проследовали четверо небритых, угрюмых парней. Их ввели в один из залов заседаний. Подстрекаемый любопытством, Перепелкин проник туда. Слушалось дело о разбойном нападении на граждан.

Процесс подходил к концу, и суд перешел к прениям сторон. С трепетом выслушал Перепелкин гневную и суровую речь прокурора, и невольный холодок пробежал по спине, когда он услышал, какого наказания по справедливости потребовал прокурор для обвиняемых.

Вслед за ним стали выступать адвокаты. С горячностью и профессиональным пафосом, умело вылавливая все недоработки и пробелы следствия, они взывали к гуманности, напоминали о молодости обвиняемых, о горе их близких, и, в конце концов, представив все «дело» почти как шалость невоспитанных юношей (за что, конечно же, ответственны были не они сами, а школа и заводская общественность), настаивали на снисхождении. Слушая речи защитников, восхищенный Перепелкин с облегчением убедился в необъективности прокурора, ничтожности преступления и проникся жалостью и сочувствием к «заблудшим» юношам.

Приговор должны были объявить только на следующий день, и Перепелкин выбрался в коридор необычайно взбудораженный.

Теперь он уже с интересом стал проглядывать списки назначенных к слушанию дел на дверях залов заседаний и неожиданно наткнулся на «дело о хищениях в артели „Красный труженик"“. Перепелкин протиснулся в переполненный зал.

Шел допрос свидетелей. Потрясенный Перепелкин услыхал о хищениях на сотни тысяч рублей, о взятках, хитроумных способах маскировки, наконец, о разгульной жизни преступников.

А на скамье подсудимых он увидел солидных, в большинстве пожилых, людей, удивительно напоминавших ему кого-то. Перепелкин напряг память. Ну конечно! Эти люди как две капли воды были похожи на тех, кого он встречал на ипподроме. Так вот где источник, вот где начало богатства, которому так жгуче завидовал Перепелкин!

И конечно же, только каким-то неверным ходом, каким-то просчетом следовало объяснить их появление на скамье подсудимых. Если же умно вести себя, то можно безнаказанно загребать денежки и жить в свое удовольствие.

Перепелкин вышел из здания суда с гудящей головой и дрожью в руках. Перед ним вдруг открылся неведомый мир, страшный и заманчивый одновременно…

С тех пор Перепелкин повадился ходить в суд, как в театр. Он пропадал там все свободное время и был теперь начинен всякими «уголовными» историями, которые потом под уважительный шепот друзей с увлечением и излагал, не очень при этом считаясь с правдой. Здесь были и никогда не происходившие в столице кошмарные убийства и лихие налеты на банки и магазины, были тупые и грубые работники милиции, неуловимые преступники, кровожадные прокуроры, несправедливые и подкупные судьи, симпатичные адвокаты…

Перепелкин в конце концов добился своего: получил развод.

А вскоре он ушел и со студии.

Он устроился на меховую фабрику в должности простого вахтера, рассудив, однако, что на этом незаметном посту он будет «занозой» для всех жуликов и сможет себя дорого продать: блеск «пиастров» не давал ему покоя.

Друзьям Перепелкин сообщил, что работает теперь «техником по охране», сообщил с таким усталым и многозначительным видом, что у этих шкодливых бездельников создалось впечатление, будто именно на его тощих плечах и лежит теперь персональная, грозная и нелегкая обязанность охранять всю фабрику.

Как уже известно читателю, неумный, но хитрый, глазастый Перепелкин на первых же порах заметно преуспел в своей новой должности, получил повышение и был даже избран в комитет комсомола. В вину ему ставились только пижонство, неуемная болтливость и легкомысленное — не более того — отношение к девушкам.

Решено было его «перевоспитать», и Перепелкин в первом же разговоре с Кругловой охотно покаялся в своих недостатках, твердо обещав «поработать над собой в плане их ликвидации в ближайшее же время».

Перепелкину все казалось, что на фабрике творятся какие-то темные дела, творятся хитро и с размахом. Но он никак не мог напасть на след, обнаружить хоть какой-нибудь, самый ничтожный кончик и уцепиться за него, заявить кому-то о себе, заставить выделить ему хоть кроху. Иногда ему вдруг приходила мысль, что все это он выдумал, что просто-напросто ему нестерпимо хочется, чтобы это так было, вот и все.

И Перепелкин терзался сомнениями.

Так было вплоть до того памятного вечера, с которого, собственно, все и началось. В тот вечер он думал только о встрече со своей новой знакомой, «неслыханной красоткой», которую обворожил накануне на танцплощадке в клубе. Но случилось непредвиденное…

Да, конечно же, все началось именно с того вечера.

В условленный час Перепелкин появился на месте свидания, у входа в сквер на площади Свердлова. Моросил нудный, мелкий дождь; порывами задувал то с одной, то с другой стороны холодный ветер. Сквер был пуст; на дорожках темнели рябоватые от дождя лужи. Шумливым потоком пересекали площадь вереницы легковых машин, автобусов, троллейбусов, текла густая толпа прохожих: рабочий день окончился.

Перепелкин поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы и, насвистывая модный мотивчик, стал вышагивать журавлиным шагом по дорожкам сквера, старательно обходя лужи и не упуская из вида каменные шары у входа. Он волновался: придет или не придет Эллочка? Заветная сотня, давно припрятанная на экстренный случай, гарантировала уютный и приятный вечер в кафе. Вот только придет Эллочка или нет?

Дождь усиливался.

Наконец у входа в сквер мелькнула стройная фигурка, и Перепелкин, забыв о лужах, устремился навстречу.

— Это жестоко — заставлять себя так долго ждать! — страдальческим тоном сказал он, приподымая в знак приветствия шляпу.

— Ну, что вы! — удивилась Эллочка. — Всего пятнадцать минут.

— О, мне они показались часами!

— Ах, вы промокли, бедняжка? — лукаво спросила Эллочка.

— Нет, нет, я этого дождя просто не замечал! То есть замечал и поэтому безумно боялся, что вы не придете.

— Ну, так теперь ваше безумие кончилось. Куда же мы пойдем?

— Надо перенести свидание с натуры в павильон, — галантно ответил Перепелкин, беря девушку под руку.

Они пересекли площадь и направились по одной из улиц.

— Из наплыва, — торжественно объявил Перепелкин, — аппарат панорамирует на средний план: вход в кафе, светящиеся шары в косых струях дождя… Крупным планом: молодая, красивая и… влюбленная пара.

— Ого! — засмеялась Эллочка. — Однако!.. Стремительность у вас действительно, как в кино, и самонадеянность…

— Я не виноват, — весело оправдывался Перепелкин, — так принято в кинематографе. Штамп! Железный закон!

Они зашли в кафе, разделись и прошли в дальний угол зала, к свободному столику. Официантка положила перед ними продолговатую папку с меню. Но в этот момент заиграл джаз.

— Танго, — мечтательно произнес Перепелкин и положил руку на тонкие пальчики Эллочки. — «Листья падали с клена». Пойдемте?

Он танцевал самозабвенно, нежно прижимая Эллочку к себе, и, погрузив лицо в ее мягкие, душистые волосы, шептал:

— Мы не случайно встретились с вами. Это судьба! Я так долго ждал вас. И тосковал. Я так одинок!

Эллочка молча улыбалась.

Потом джаз умолк, и они вернулись к своему столику.

— Вам приходилось участвовать в съемках? — с интересом спросила Эллочка.

— О, да! — небрежно ответил Перепелкин. — Не раз. Вот кстати…

И на свет появился знаменитый фотодокумент.

— А где вы сейчас работаете? — снова спросила Эллочка, вдоволь налюбовавшись фотографией.

— Сейчас? Временно на одной крупной меховой фабрике. Мне поручили наладить ее охрану. Вооруженную охрану, — уточнил он.

— Ой, как это должно быть страшно!

— Ну, что вы! К свисту пуль можно привыкнуть.

Официантка накрыла на стол. Перепелкин налил Эллочке вина, себе — коньяку и, подняв рюмку, многозначительно произнес:

— Давайте выпьем за этот вечер — вечер, с которого начнется новая, чудесная наша жизнь. Давайте?

— Просто за этот вечер, — благоразумно поправила Эллочка. — А там посмотрим, что начнется.

В это время откуда-то сбоку до Перепелкина донесся удивленный возглас:

— Гляди! Ромка! Ей-богу он, собственной персоной! И, конечно дело, не один!

Перепелкин поднял голову.

Невдалеке за столиком сидел шофер с их фабрики Григорий Карасевич. Это был невысокий крепыш, смуглый, черноволосый, с усиками, одетый, даже на взгляд Перепелкина, с излишней крикливостью. Чего стоил только один галстук — явно заграничный! — где на красном фоне были разбросаны зеленые пальмы с обезьянами и розовыми женскими фигурками.

С Карасевичем была работница их фабрики. Лида Голубкова. Ее Перепелкин узнал тоже не сразу. Ярко накрашенные губы, как-то по-особому уложенные волосы, серьги, пестрое платье с глубоким вырезом у шеи, вызывающая улыбка и дерзкий взгляд — все это так не вязалось с обычным, скромным обликом этой девушки, с обычным выражением робости и тревоги, что сейчас Лидочку действительно трудно было узнать.

— Гуляем, Ромка? — весело подмигнул Карасевич.

— А как же! — охотно отозвался Перепелкин. — Милости прошу к нашему шалашу! Официанточка одна и та же, дозволит.

Карасевич охотно согласился. За ним последовала и Лидочка. Разлили вино, коньяк и чокнулись.

— За веселую жизнь всем вам! — объявил Карасевич.

— Жить надо уметь, — нравоучительно начал захмелевший Перепелкин. — По принципу «всех денег не заработаешь, всех девушек не перецелуешь, но надо к этому стремиться!»

— Ха, ха, ха! — звонко рассмеялась Эллочка. — Прикажете и нам следовать этому принципу?

— Ни в коем случае! — ревниво замотал головой Перепелкин, и, перебив собравшегося было что-то сказать Карасевича, он запальчиво продолжал: — Ведь я это к чему привел? К вопросу о том, что надо уметь жить. А то знаете, как бывает? «Умные на поезде катаются, а дураки под поездом валяются».

— Себя ты, конечно, сажаешь в поезд, и притом в классный вагон! — ехидно заметил Карасевич.

— А то как же! Не в твою же задрипанную «Победку» садиться! — отпарировал Перепелкин. — Вот пусть девушки решат, куда бы они сели, с кем?

— Я с Гришей, хоть в «Победе», хоть так! — горячо и чуть заискивающе ответила Лидочка, и Перепелкин, хоть был уже изрядно пьян, но все же отметил про себя эту странную интонацию: «Боится, что бросит он ее, что ли?».

— А я подумаю еще! — игриво заметила Эллочка.

— Я, брат ты мой, в этой «Победе» самого Свекловишникова вожу! — обиженно произнес Карасевич.

— Подумаешь! Нашел, чем крыть! — вошел в раж Перепелкин. — Да я, может, и его за жабры возьму! Все жулики! У меня на подозрении. Захочу — и посажу. — Он поднял сжатый кулак. — Вот вы все где у меня!

Карасевич даже задохнулся от злости. Ах, так! Этот тип еще насмехается над ним! Ну, ладно! Он ему мину подложит, не обрадуется. Все в удобный момент «самому» передаст. Жуликами обзывает, тюрьмой грозит! Ладно! Попомнит Гришу Карасевича!

Между тем Перепелкин уже рассказывал притихшим и испуганным девушкам жуткую историю с тремя убийствами, случившуюся якобы совсем недавно в Москве.

— Процесс сейчас идет, — важно закончил он. — Я там присутствую.

Девушек развлекал теперь один Перепелкин. Карасевич угрюмо отмалчивался. Когда же Перепелкин и Эллочка ушли танцевать, он подозвал официантку, торопливо рассчитался и грубо бросил через плечо Лидочке:

— Пошли, ты!.. Расселась!..

Так в тот вечер Перепелкин, сам того не подозревая, приобрел опасного врага, и неожиданно пророческим оказался первый его тост за начало новой, не очень, правда, «чудесной» жизни.

В один из дней следующей недели Перепелкину пришлось долго томиться на заседании комитета комсомола.

Обсуждался вопрос о состоянии спортивной работы на фабрике. По этому вопросу ожидали самого Свекловишникова, а также председателя фабкома Волину и заместителя председателя областного совета ДСО Огаркова.

Первым пришел Свекловишников. Это был тучный пожилой человек. Из-под черного халата виднелся неряшливый костюм, плохо завязанный галстук, жирно лоснилась бугристая, совершенно лысая голова, и только из больших, мясистых ушей выбивались густые пучки волос. Свекловишников, сопя, опустился на пододвинутый стул и обвел собравшихся маленькими, заплывшими глазками.

— Шумим, комсомол… — добродушно просипел он. В комнату влетела маленькая энергичная Волина, следом за ней появились Огарков и еще один человек, высокий, подтянутый, в куртке с «молнией».

— Вот, товарищи, тренер нашей борцовской секции, — представил его Огарков, — Василий Федорович Платов.

— Так будем начинать! — решительно сказала Круглова.

Все члены комитета прекрасно понимали, чем вызван этот неожиданный наплыв «начальства».

Полгода назад специальным приказом в отдел главного механика был оформлен на свободную «штатную единицу» новый слесарь Николай Горюнов. Вопрос этот, как оказалось, был предварительно «увязан» с облсоветом ДСО. Дело в том, что Горюнов, ничего не понимая в слесарном деле, имел, однако, первый разряд по классической борьбе. Это сулило фабрике славу передового физкультурного коллектива, первенство на соревнованиях, грамоты, кубки, дополнительные ассигнования на спортивную работу и, конечно, приятно щекотало самолюбие начальства. Но на главном месте стояло соображение, так сказать, общественного, воспитательного порядка: появление чемпиона должно было вдохнуть новую струю энтузиазма и привлечь молодежь к спорту.

Действительно, на первых же областных соревнованиях Горюнов без труда завоевал первенство.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21