Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Боем живет истребитель

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Акула К. / Боем живет истребитель - Чтение (стр. 4)
Автор: Акула К.
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      Надо принимать решение. Смотрю на часы - скоро 16.00. Совсем немного времени до наступления темноты. Значит, никто другой не сможет выполнить задание.
      Будь что будет - надо лететь...
      Над линией фронта следил за воздушной обстановкой, наблюдал за землей и тщательно работал с картой. Мне никто не мешал - небо было чистым. С хорошими данными вернулся домой. Был уверен, что заслужу похвалу. Но, вопреки ожиданию, получил выговор. Оказывается, Кубарев вначале не выдержал направление разбега, а потом у него перегрелся мотор из-за забитого грязью радиатора.
      - Вот такие необдуманные решения и приводят к жертвам, - сказал мне Микитченко. - Истребителю, да еще молодому, рискованно одному ходить на задания.
      Опять я попал впросак. До каких же пор это будет?
      А командир полка между тем запомнил, что данные были доставлены мной точные. И через несколько дней мне поручают совершить полет на разведку в район Туапсе в качестве ведущего. Ведомый - Сергей Шахбазян.
      Эх, знать бы заранее, чем закончится этот полет!
      В районе Туапсе мы с Сергеем увидели девятку "юнкерсов", заходивших бомбить город и корабли, стоявшие на рейде.
      Как быть? У нас четкое задание-разведка. Исчерпывающая инструкция: в бой не вступать.
      Скрепя сердце проходим мимо.
      А фашисты уже начинают изготавливаться к бомбометанию. Внизу наш город, наши люди. Я же никогда не прощу себе, если дам этим гадам отбомбиться...
      Разворачиваю машину в сторону "юнкерсов". Бросаю взгляд назад - Сергей идет следом.
      Вместе врезаемся во вражеский строй, стреляем из всего бортового оружия. Оба не думаем о том, чтобы кого-то сбить, только бы не дать им прицельно отбомбиться.
      Мы своего достигли... "Юнкерсы" рассыпались в разные стороны, бомбы их посыпались в море, но не на город. Один самолет даже задымил, не знаю от чьей очереди, однако ушел.
      Разделавшись с бомбовозами, вспомнил, что надо провести разведку. А времени в обрез. Проскочили в направлении к Краснодару, кое-что посмотрели, нанесли на карту - и назад.
      На земле, пока шли на доклад, договорились с Сергеем: о бое - ни гу-гу, скажем, что в районе разведки неважная погода, мало раздобыли сведений.
      Заместитель начальника штаба весельчак майор Бравиков выслушал нас, неодобрительно покачал головой:
      - Не густо, но и не пусто, в следующий раз будет наваристее...
      По дороге на отдых нас встретил Евтодиенко. Строго спросил:
      - Вели бой?
      - Кто сказал? - вырвалось у нас.
      - Оружейники. Вы почти все снаряды израсходовали.
      Мы опустили очи долу. Глупцы! Ну, будет головомойка...
      Где-то около двенадцати ночи меня будят:
      - Скоморох, к командиру полка...
      Все, теперь держись!
      Вопреки ожиданию Мелентьев был спокоен, деловит.
      - Звонят из штаба. Спрашивают, кто разогнал над Туапсе девятку "юнкерсов". Сегодня там было три наших пары. Не знаешь, кто бы мог это сделать?
      - Никак нет, не знаю, товарищ майор!
      - Тогда иди продолжай отдыхать.
      Утром Мелентьев вызвал меня снова.
      - Чего же ты скрываешь, Скоморохов, что вели бой?
      - Так нам же нельзя было в него ввязываться...
      - Ладно уж, победителей не судят. Вас благодарят жители Туапсе и моряки. Они говорят, что вы сбили одного "юнкерса".
      - Нет, только подбили.
      - Ну что ж, молодцы! Сегодня комиссар расскажет о вас всему полку...
      Переменчиво счастье воздушного бойца. Мы убеждались в этом много раз. Иной раз делаешь все, как учили, как требуется, - попадаешь в немилость. А бывает, как случилось у нас с Шахбазяном, и ходишь в королях.
      Но как бы там ни было, а мы, молодые, чувствовали: набираемся сил, крепнут наши крылья.
      В первой половине января черноморская группа Закавказского фронта приступила к осуществлению операций "Горы" и "Море".
      Этот период ознаменовался для меня памятным событием - первым сбитым самолетом.
      Дело было так. С Евтодиенко вылетели на прикрытие наступающих наземных войск.
      Мы внутренне собрались, приготовились к встрече с противником. Я уже чувствовал себя несколько свободнее, прежней неприятной скованности и нервозности не испытывал. Мое лицо, которое я то и дело видел в зеркале, уже не было перекошенным от напряжения. Мало того, я научился умело уклоняться от огня противника. Скажем, стреляет "мессер" слева - ныряю под него. Теперь тот, что справа, стрелять не будет - в своего попадет. Иногда я просто нырял под первую трассу, тогда вторая обязательно проходила надо мной.
      Рассказывал об этом товарищам, они посмеивались в ответ: мол, тоже еще тактика! Но когда выяснилось, что, несмотря на все перепалки, в которые я попадал, на моем самолете еще не имелось ни единой пробоины, - насмешки прекратились.
      После первых неудач понял я одну немудреную истину: летчик в воздухе, как водитель на улицах большого города, должен быть осмотрительным и расторопным, иначе все будут мчаться мимо, а ты - торчать на месте. Тебя обойдут даже те, кто гораздо хуже владеет машиной. А нам недоставало именно такой напористости.
      Под нами - Лазаревская. Углубляемся километров на двадцать пять в сторону гор. Внизу ожесточенный бой, в воздухе - спокойно. Неужели так никого и не встретим? А что это чернеет вдали? Может, показалось? Иначе Евтодиенко увидел бы тоже... Нет, он не видит - точка чернеет как раз в секторе, неудобном для просмотра ведущим.
      Я уже ясно различаю контуры "фоккера". Прибавляю обороты, выхожу чуть вперед, чтобы обратить на себя внимание Евтодиенко. Вижу его красивое, с черными бровями лицо. Показываю: немец! Он отвечает по радио: "Не вижу, атакуй, прикрою".
      Я давно мечтал о встрече один на один с врагом. Но как-то не получалось то прикрывал ведущего, то отбивался от "мессеров". И вот этот момент пришел мой командир предоставил мне свободу действий, сам стал на прикрытие. Сейчас будет первая схватка. Чем она закончится?
      Нас, конечно, двое. Но это же проклятущая "рама". Мы знали: если сразу ее не сразишь - потом трудно управиться.
      Володя всем своим поведением как бы напутствовал меня: дерзай!
      Захожу в атаку сверху, сзади. ФВ-189 растет, растет в прицеле - пора открывать огонь. Жму гашетки - мимо. Расходимся метрах в двадцати. Иду на косую петлю, не выпускаю "раму" из поля зрения. А она, развернувшись, ухитрилась пристроиться в хвост Евтодиенко. На полной скорости захожу фашисту в лоб, бью по нему. От "рамы" что-то отлетает, она у меня на глазах вспыхивает. Но еще держится в воздухе. Начинает уходить, отбиваясь теперь от Евтодиенко. Видимо, немец решил, что я уже свое сделал, ушел в сторону.
      Но я не выпускал из своего поля зрения оба самолета. Снова завернул косую петлю, вышел прямо на "раму" и дал очередь по бензобакам. Клевок. Шлейф дыма. Удар о скалы.
      Неописуемая радость охватила меня. Я что-то закричал, бросил машину туда-сюда, взвился почти свечой в небо.
      А Евтодиенко, мой бывалый командир и надежный товарищ, ходил в это время чуть в сторонке и стерег меня. Он уже знал, что многие погибали именно в порыве беспечной радости от первого боевого успеха, и смотрел в оба.
      На земле он сказал Микитченко:
      - Скоморохов уже сам может учить других воевать...
      Я при этих словах страшно смутился, понимая, что меня перехваливают, но все же слышать такое было очень приятно.
      Тронуло меня поздравление механика - старшего сержанта Мартюшева:
      - Мне ни разу не приходилось еще латать дыры на нашем самолете. Я знал, что вы скоро вернетесь с победой. Поздравляю, командир, от всего сердца...
      Мартюшев - уважаемый в эскадрилье человек, мой друг и наставник в житейских делах. Тридцатисемилетний сверхсрочник, он в свое время летал стрелком-радистом с В. Судцом в Монголии. Его оценка для меня многое значила.
      На войне смена настроений происходит с невероятной быстротой. На второй день не вернулся с задания Коля Аверкин. Его все ценили за сердечность, душевность, веселый нрав. Он всем был нужен. И вдруг Коли не стало. В столовой остался нетронутым ужин, никто не прикасался к его аккуратно заправленной койке. Не хотелось верить в гибель Аверкина. И утром он явился в полк после недолгой, но по-своему удивительной одиссеи.
      Его сбили "мессеры" в сорока километрах от берега. Он на парашюте благополучно приводнился. Несколько часов болтался среди холодных волн. А вечером, когда окончательно окоченел, вдруг в сумерках увидел всплывшую акулу. Его охватил неимоверный страх. А акула преспокойно приблизилась, на ней вдруг появился человек.
      - Кто ты, отзовись! - раздалось по-русски. Аверкин сообразил, наконец, что это подводная лодка, но чья - не поймет. Вытащил пистолет. А с лодки снова:
      - Греби сюда, нам некогда волынку тянуть...
      Вот это - "волынку тянуть" и успокоило Аверкина. Свои!
      Забрали его подводники, обсушили, обогрели, накормили, чаем напоили и на берег высадили.
      Все бы подобные истории так заканчивались! Мы вспомнили о Полякове, Девкине. Надежд на их возвращение уже не было.
      А жизнь между тем продолжалась. И приносила новые радости и огорчения. После первого сбитого "фоккера" командиры стали относиться ко мне с большим доверием.
      Во всяком случае, чувствовалось, что "сюрпризов" от меня не ждали.
      Только оказалась такая уверенность преждевременной.
      Отправились мы с Сергеем Шахбазяном снова на разведку. По пути встретили облачность. Нам бы повернуть обратно - слепому полету не были обучены. Нет, мы стали искать долины и ущелья, пытались преодолеть горный хребет. Северо-восточное Туапсе нашли лазейку, проскочили в район разведки Краснодар Крымская. Но по мере нашего продвижения на запад облачность все сгущалась, а мы все шли вперед, по крупицам собирая данные о противнике, не подозревая о том, что по собственной воле попадаем в западню.
      Выполнив задание, решили возвращаться, воспользовавшись прежней лазейкой. Но не тут-то было: она оказалась закрытой облаками.
      Что делать? Под нами - оккупированная врагом Адыгея. О вынужденной посадке не хотелось и думать. Где же выход? Я проклинал себя за то, что поступил вопреки здравому смыслу - в самом начале не повернул обратно.
      Оставалось одно - пробиваться сквозь облака.
      Спросил Шаха, так звали его все, согласен ли он. Тот в ответ одобрительно покачал крыльями.
      Решено! Даю команду Шаху на пробивание облаков и сам лихо вхожу в них.
      Меня начало бросать вверх-вниз, скорость то нарастает, то падает. Мелькнула мысль: прыгать! Я ни разу еще не пользовался парашютом, не знал, как это делается. Так уж вышло, что не приходилось прыгать. Первый раз приземлился под белым куполом уже в пятидесятом году.
      Ну так вот, мысль о прыжке отброшена, а что же делать?
      С трудом установил постоянную скорость - триста двадцать километров. Затем поставил машину так, чтобы она шла без кренов, с небольшим набором высоты. И вдруг до меня доходит, что иду-то я курсом вдоль горной гряды, а не поперек ее, как следовало бы. И никак не могу сообразить, как этот курс взять. Пока размышлял - высота стала две тысячи пятьсот метров. Прошел пять-шесть минут горизонтально - стал снижаться, скорость разогнал до четырехсот пятидесяти километров в час. Тяну ручку на себя, снова становлюсь в горизонтальный полет уже на высоте 1500 метров. На компасе -140 градусов, то есть я опять практически иду вдоль гор. Надо начинать все сначала. Но это не так просто. Хочу повернуть вправо, а мне кажется, что машина и без того идет с сильным правым креном. Страшное это дело - иллюзии. Неимоверного труда стоило мне выйти на нужный курс. Но уверенности, что все кончится благополучно, нет.
      Я весь мокрый. Потерял ориентировку, не знаю, где точно нахожусь, что с Сергеем. Нервничаю. Злюсь.
      Все это напомнило мне случай на Волге, когда мы, пацаны, ныряли под баржи. Сначала под одну, потом сразу под две. И как-то получилось, что рядом появилась третья, а я этого не заметил. Нырнул, а как вынырнуть - не знаю. Куда ни ткнусь - всюду днища. Решил, что пошел вдоль них. Рванулся туда-сюда нет выхода. Полуживой, еле выбрался тогда из глубины.
      Точно такое же чувство безысходности испытывал я и сейчас. И вдруг в небольшом просвете в облаках заголубело море. А я был убежден, что кручусь над горами, боялся столкновения с ними.
      Разворот, снижение. Пробкой выскакиваю из облаков на высоте 600 метров. Перевожу дух, встаю в вираж. Верчусь на месте и соображаю, как к берегу выйти. Прикинул так и сяк, установил курс 70 градусов и минут через семь увидел береговую черту. Выскочил где-то между Лазаревской и Сочи.
      Теперь надо разыскать Сергея. Жму кнопку передатчика:
      - Шах, я Скоморох. Если слышишь меня - иди к Сочи, я там стану в вираж.
      Шахбазян не мог ответить, у него был только приемник. Но он, переживший то же, что и я, услыхал меня, взял курс на Сочи.
      Прямо над центром города и состоялась наша встреча. Мы страшно обрадовались тому, что все обошлось, наше настроение омрачала только перспектива встречи с командирами. Что скажем? Разведданные у нас скромные... Возвращались домой, как провинившиеся школьники.
      Не буду рассказывать, что было на земле. Нам крепко досталось, особенно мне, как ведущему. Надвигалась и более сильная гроза, да прошла стороной. Случилось так, что к нам прибыл командир дивизии Герой Советского Союза полковник Н. Ф. Баланов. Узнав о нашем полете, вызвал к себе, подробно расспросил каждого и пришел к выводу, что, несмотря на то что мы поступили вопреки здравому смыслу, войдя в облака, потом все же проявили выдержку и находчивость, следуя логике, за первое заслуживаем наказания, за второе похвалы, плюс на минус - остается ноль.
      - Впредь не допускайте таких глупостей, - сказал комдив, - а сейчас вы свободны. Да, Скоморохов, а с вами я завтра сам слетаю, посмотрю, что вы за птица.
      Правду говоря, облака нас стали меньше страшить. А для боя это значило многое.
      Утром следующего дня мы снова встретились с Балановым. Среднего роста, плотный, с мужественным лицом,
      в блестящем кожаном реглане, сверкающих хромовых сапогах, он покорял всех с первой встречи. Умел во всем разобраться, легко решить любое дело, умно поговорить, посмеяться.
      И вот мне предстояло идти с ним ведомым. Мы взлетели. Был воздушный бой. Крутились, как в чертовом колесе. Баланов несколько раз выходил прямо в упор на "мессеров". Но... не стрелял. Ничего не понимая, я поражался этому, однако предпринимать что-либо не решался, тянулся за Балановым, как нитка за иголкой, зорко охраняя его.
      Бой закончился вничью. На аэродроме Баланов выскочил из кабины до невероятности разгневанный - таким у нас его еще никто не видел. Бросился к капоту, откинул его, зло ругнулся: лента с патронами не была присоединена к приемнику оружия.
      - А ты чего не стрелял?
      - Вас прикрывал...
      - Кто вас так учил? Ведомый не только прикрывает, но и в бой вступает когда нужно.
      Вот это я действительно слышал впервые. И слышал не от кого-нибудь - от героя Испании, лучшего из наших воздушных бойцов, человека, познавшего все тонкости нелегкой профессии летчика-истребителя!
      Немного придя в себя, полковник Баланов дружески хлопнул меня по плечу:
      - За то, что прикрыл надежно, - спасибо! А из остального сделай выводы на будущее.
      Так поступить мог, только сильный, знающий себе цену человек. Баланов именно таким и был.
      ...Операции "Горы" и "Море" проводились в жизнь без особого успеха. Но тем не менее наши войска продвигались вперед. Так, в целом в ходе январских боев войска Закавказского фронта, используя успех советских войск под Сталинградом, освободили большую территорию Северного Кавказа, вышли к Азовскому морю и во взаимодействии с войсками Южного фронта преградили основным силам гитлеровцев путь отхода через Ростов. В январе 1943 года на Черноморском побережье Кавказа было всего шесть полных летных дней, тринадцать-ограниченно летных. И тем не менее части 5-й воздушной армии произвели почти в два раза больше самолето-вылетов, чем в декабре. Это относится и к нашему 164-му истребительному авиационному полку.
      В те напряженные дни мы были свидетелями героического подвига - первого тарана в нашем полку. И совершил его всеобщий любимец белорус Лева Шиманчик. Он, казалось, родился для того, чтобы слыть рубахой-парнем, для которого все нипочем и который превыше всего ценит хороших друзей, верных товарищей.
      И вот наш Лева однажды возвращается на аэродром, мы смотрим на его машину и никак не поймем, почему она как-то странно выглядит. Чего-то вроде бы в ней недостает. А потом кто-то удивленно восклицает:
      - Так у него же правое крыло короче левого! Точно - законцовка правой плоскости словно ножом срезана.
      - Лева, в чем дело?
      - Сам поражен, - удивленно отвечает он.
      - Как же ты летел?
      - Как обычно, носом вперед... Поняв, что от Шиманчика ничего не добиться, мы бросились к его ведущему капитану Дмитриеву.
      - Товарищи, Леву надо качать - он совершил таран. Никак не могли добить "раму", весь боезапас израсходовали, тогда Шиманчик подошел к ней и плоскостью ударил... Герой наш Лева-то!
      Мы бросились к Шиманчику. Он заскочил в кабину, закрылся фонарем и сидел там, пока наши страсти не улеглись.
      Качали мы его, когда ему вручали орден боевого Красного Знамени. Тогда ему негде было спрятаться...
      Немец отступал. Правда, Новороссийск все еще оставался в его руках. И мы были уверены, что еще не скоро уйдем отсюда.
      Но в первых числах февраля пришел приказ перебазироваться в Белореченскую.
      Нам было грустно расставаться с Адлером, Черноморским побережьем Кавказа... Здесь состоялось наше боевое крещение, посвящение в воздушные бойцы. Мы пришли сюда просто мальчишками, умеющими летать, мечтающими о подвигах. Уходим отсюда летчиками-истребителями, знающими, что подвиг не совершишь с наскока, к нему нужно готовиться долго и тщательно, он требует трудолюбия и упорства, а еще - искренности в честности.
      Подвиг случайным не бывает. Он созревает незаметно, исподволь, а потом вспыхивает ярким факелом, как таран Льва Шиманчика.
      Жаль уходить из Адлера.
      На его земле лежат обломки первых сбитых нами стервятников.
      Где-то в горах и в море остались наши товарищи.
      В честь их утром 11 февраля мы дали прощальный салют из пистолетов. Завели моторы, взлетели, взяли курс на Белореченскую.
      Дружно покачали крыльями: прощайте, друзья, оставшиеся здесь навсегда, прощай, Адлер - город орел!
       
      Глава III. Кубанские грозы
      2 февраля 1943 года закончилась историческая Сталинградская битва. Много лет спустя после войны на открытии грандиозного мемориального комплекса в Волгограде Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев скажет: "После битвы на Волге война длилась еще более двух лет. Предстояло еще многое вынести, многое совершить. Но исход событий был уже предопределен".
      Мы все радовались великой победе, гордились ею, завидовали тем, кто добывал ее своими руками, и понимали: впереди еще много и много испытаний.
      Летим в Белореченскую... Перелет этот - лучшее свидетельство успешных действий наших войск. Но почему каждому немножко грустно и тревожно? Не трудно догадаться: многих товарищей потеряли...
      Что нас ждет впереди?
      Переваливаем через горы - открывается белая, покрытая снегом земля. Из весны - в зиму! В Сочи зелень и солнце, а тут - поднимаем винтами снежные вихри при посадке.
      Аэродром в Белореченской только вчера оставили фашисты. Они не успели здесь ничего разрушить и, к нашему счастью, произвести минирование. К счастью - потому, что мы были неосторожны и легко могли попасть в беду. В дальнейшем враг еще проучит нас, но тут все обошлось благополучно.
      Нам понравились добротные немецкие землянки: в них все было оборудовано основательно, с комфортом.
      Освоение аэродрома прошло быстро. Затем отправились знакомиться с Белореченской. Большая, почти не разрушенная станица. Местные жители - казаки. Увидев нас, они выходили на улицу с яблоками, кринками молока, свежеиспеченными пирогами.
      Нас встречали как героев-освободителей. А мы, особенно молодые, смущались и робели перед бурным излиянием добрых чувств. Мне почему-то казалось, что все это происходит в Батайске и вот-вот появится дед Анисим, кинется обнимать нас, целовать... А, собственно, за что? Мы же еще, по существу, ничего не сделали. Только набираемся ума, боевого опыта.
      Но белореченцам было абсолютно все равно, что мы думаем о себе. Они видели в нас своих освободителей и оказывали достойный прием.
      Ребятишки, девчонки ходили за нами толпами. Женщины и старики умоляли каждого зайти в дом, посидеть, поговорить.
      Вскоре выяснилось, что казаки еще толком ничего не знают о Сталинградской битве. Откуда им знать, если только вчера ушли немцы?
      Комиссар полка тут же снабдил многих из нас свежими газетами.
      - Читайте, рассказывайте людям - лучшей новости им не надо, - сказал он.
      Пожилые казаки и казачки, набившись в чей-либо дом, затаив дыхание, слушали наших ребят, а потом долго, возбужденно обсуждали подробности грандиозного сражения.
      Вечерами в станице гремела музыка - молодежь веселилась, танцевала. На исконную казацкую землю пришел большой и светлый праздник.
      Разделив с местными жителями радость освобождения, мы снова включились в боевую работу.
      И вот тут-то судьба свела нас, молодых, с человеком, недолгая, но яркая боевая жизнь которого впервые оставила в душе каждого из нас искру, которая загнала в самые потаенные уголки нашего сознания чувство страха.
      Сегодня я могу со всей категоричностью утверждать: нельзя считать себя настоящим летчиком-истребителем до тех пор, пока полностью не избавишься от чувства страха. Думаю, что никто не возразит против этой немудреной истины. Однако познается она лишь при каких-то особых, исключительных обстоятельствах.
      Именно таким обстоятельством стала для нас встреча с удивительным человеком - командиром звена 502-го штурмового авиационного полка лейтенантом Ляшенко Варварой Савельевной... Да-да, Варварой Савельевной - отважной летчицей, которую мы узнали еще в Адлере. Наши полки стояли там рядом.
      Она запомнилась нам молодой, красивой и... убитой горем.
      Ее история поразила нас.
      Воспитанница одного из украинских аэроклубов, она служила в 502-м штурмовом авиаполку, летала на связном По-2. Ее муж, летчик Алексей Орехов воевал на истребителях. И однажды не вернулся с задания. Когда стало ясно, что его не дождаться, Варя обратилась к командиру с просьбой разрешить ей летать на "иле". Командир попробовал отказать: у Вари был на руках двухмесячный ребенок. Но Варя от своего не отступалась, да, кроме того, к командиру пришла целая делегация девчонок-парашютоукладчиц:
      - За ребенком мы будем смотреть, разрешите Варе летать на штурмовике...
      Спустя некоторое время замполит майор Ширанов сообщал в политдонесении:
      "Лейтенант Ляшенко Варвара Савельевна, кандидат в члены ВКП(б), имеет 12 боевых вылетов, за проявленное мужество и отвагу в борьбе с немецкими оккупантами дважды награждена правительственными наградами..."
      Варя заняла в боевом строю место своего мужа и достойно продолжала его дела.
      Нам очень хотелось познакомиться с Варей поближе, поговорить по душам. Но война быстро нас разлучила:
      502-й перебазировался в Майкоп.
      Однако на этом наши встречи не закончились. Они продолжались в воздухе мы сопровождали штурмовиков во время боевых вылетов. "Илы", как правило, шли через наш аэродром, мы пристраивались к ним и вместе следовали к линии фронта.
      Варя пришлась всем нам по душе - каждый хотел сопровождать именно ее. В первом же вылете, когда я был ведущим четверки, Варя связалась со мной по радио:
      - Скоморох, подойди поближе - надежнее будет прикрытие, - полушутя сказала она.
      Я немедленно выполнил ее просьбу. Откровенно говоря, ни разу до этого с моей стороны не проявлялось такой бдительности и расторопности, такой готовности пойти на все, чтобы сберечь экипаж штурмовика...
      Идя к линии фронта, мы иногда переговаривались с Варей, а когда подоспело время боевой работы, она передала: "Ну, Скоморох, смотри в оба!" - и повела группу на штурмовку,
      Земля дыбилась под ногами фашистов, поднимая в воздух обломки дзотов, расшвыривая по сторонам искореженную боевую технику.
      Штурмовка была стремительной и дерзкой. Варино звено действовало как единый механизм - четко, слаженно, виртуозно. Я даже боялся, что, засмотревшись на его работу, упущу приближение "мессеров". Но мы замечали стервятников на максимальном удалении, пара связывала их боем, а я с ведомым продолжал бдительно охранять штурмующее звено.
      После таких полетов в сознании молодых летчиков происходила переоценка собственных возможностей.
      Как много значит иной раз встреча с человеком, о существовании которого раньше даже не предполагал! В нашей школе мужества, сама того не зная, лучшим педагогом стала именно Варвара Савельевна Ляшенко. То, что сделала для нас она, - ничем не измерить, отвага прочно вошла в наши сердца, чтобы сделать нас чище, сильнее, самоотверженнее...
      Вскоре воздушные наши встречи с Варей прервались - мы стали решать другие задачи. Но за ее дальнейшей судьбой не переставали следить. И были очень обрадованы, когда 8 марта 1943 года увидели портрет Вари на первой странице армейской газеты, ее красивое лицо, строгое и волевое. Мы с гордостью читали: "Отважная дочь советского народа лейтенант В. Ляшенко успешно громит фашистскую нечисть. На ее боевом счету 41 вылет на штурмовку живой силы и техники противника". Несколько строк было отведено ей и в праздничной, посвященной Международному женскому дню, передовой статье. "В одном из наших подразделений работает замечательная женщина-пилот товарищ Ляшенко. На своем штурмовике Ляшенко делает зачастую по два-три боевых вылета в день на штурмовку врага. Она в совершенстве изучила сложную машину Ил-2".
      Это было 8 марта, а 5 мая того же года, как гром среди ясного неба, всех нас поразила трагическая весть: прямое попадание снаряда. "Ил" сбит. Варя Ляшенко погибла. Этому никто не хотел верить.
      Мы попросили Мелентьева связаться со штабом дивизии.
      Оказалось, все правда. Варя вместе со своим экипажем погибла в районе станицы Крымская.
      7 мая в полку штурмовиков состоялся траурный митинг. Мы не были на нем, но траур носили в душе. Каких людей безжалостно забирала война!
      Зная привязанность молодых летчиков, да и не только молодых, к Варе Ляшенко, комиссар полка порекомендовал провести в связи с ее гибелью беседы: "Отомстим фашистам за смерть отважной боевой летчицы!" Каждое слово нас обжигало, звало к мщению. Варя встала в нашем сознании в один ряд с Зоей Космодемьянской. И за ее гибель гитлеровцам воздалось сторицею.
      Женщина-воин... Наша гордость и слава. Недаром ей посвящаются лучшие произведения искусства, стихи и песни.
      Сейчас, всякий раз, когда узнаю о новых подвигах наших женщин, я вспоминаю Варю Ляшенко. Вижу штурмовку. Слышу ее удивительно спокойный голос.
      В 1943 году из военных газет нам стало известно имя другой отважной летчицы женского полка ночных бомбардировщиков - Евгении Акуленок. Мы летали тогда с этим необычным полком в кубанском небе. Естественно, нас интересовали все подробности его боевой работы.
      Вскоре мы узнали, что Евгения Акуленок стала Героем Советского Союза, потом наши летные пути-дороги разошлись.
      Необычна судьба и у этой летчицы, Женя ушла на фронт вместе со своим мужем Григорием, оставив у матери двоих дочерей. Муж был танкистом, она - летчицей.
      Последнее письмо от Григория пришло из Берлина. Потом он пропал без вести, и никто не знал, что с ним, где он. Только многие годы подряд уже после войны на имя дочерей приходили денежные переводы из разных мест, от разных людей, выполнявших поручения какого-то инвалида, как писали они.
      Однажды семью Акуленок посетил знакомый Евгении еще по фронту - бывший летчик-истребитель, ныне писатель, Герой Советского Союза Василий Бондаренко. Его поразила эта странная история с денежными переводами, а также - что Евгения двадцать два года ждет с войны мужа, не верит, что его нет в живых.
      Василий Бондаренко включился в поиски Григория. И нашел - без обеих ног в сапожной мастерской. Двадцать два года герой-танкист, ставший инвалидом первой группы в последние дни войны, не давал о себе знать семье, боясь стать обузой. И двадцать два года жестоко ошибался...
      Ошеломленный таким поворотом событий, Василий Бондаренко выразил свои чувства в песне "Я верю: он жив!", которую положил на музыку украинский композитор Владимир Верменич.
      В моем представлении Варя Ляшенко и Женя Акуленок - духовные сестры, и, рассказав об одной, я не мог умолчать о другой...
      А теперь вернемся в Белореченскую, в наш 164-й полк. Тут происходит событие, мимо которого тоже нельзя пройти.
      Выстроен весь полк. Что случилось? Все теряются в догадках.
      Зычным голосом майор Мелентьев подает команду:
      - Сын полка ефрейтор Калишенко, выйти из строя!
      Раз, два - четко печатает шаг всеобщий любимец. Весь он сияющий, радостный. Это успокаивает: значит, не забирают Ваню от нас. А что же будет?
      Напряженно вслушиваемся в слова приказа, который читает начальник штаба майор Горнов:
      - "Ефрейтор Калишенко И. И., прибыв в полк в ноябре 1941 года, став его воспитанником, за непродолжительное время в совершенстве освоил специальность мастера по авиаприборам, обеспечивает их безотказную работу. Дисциплинированный, исполнительный младший авиаспециалист служит примером добросовестного выполнения своего воинского долга.
      За безупречную службу, высокое мастерство, самоотверженное выполнение своих обязанностей ефрейтора Калишенко Ивана Ильича наградить медалью "За боевые заслуги".
      Последние слова начальника штаба утонули в громе аплодисментов.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19