Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Грозное лето (Солдаты - 1)

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Алексеев Михаил Николаевич / Грозное лето (Солдаты - 1) - Чтение (стр. 5)
Автор: Алексеев Михаил Николаевич
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      -- А где теперь Шура? -- спросил Аким.
      Губы Наташи покривились, дрогнули.
      -- В Германию угнали, на каторгу.
      Аким обнял девушку и крепко прижал к своей груди.
      -- Не надо, Наташа. Не плачь, родная. Вернется Шура. И будут опять книги, и все будет...
      Утирая слезы и глядя ему в лицо, Наташа попросила:
      -- Ты прости меня. Уж очень все обидно, больно... Я сейчас... Ведь я только ночью прихожу к маме, да и то не всегда.
      -- Что так? -- удивился Аким.
      -- Фашисты на девушек облавы устраивают. В Германию увозят. Ты слышал песню "Раскинулись рельсы далеко..."?
      -- Конечно, слышал. У нас красноармейцы ее поют.
      Аким увидел, как губы девушки опять дрогнули. Должно быть, ей стоило больших усилий, чтобы сдерживать себя и не расплакаться.
      -- Так что же?.. Всех девушек и ребят они угоняют? -- Аким озабоченно посмотрел на Наташу.
      -- Нет, не всех. Есть еще лазейка, в которую ускользают наши ребята и девушки. Женятся и выходят замуж. Таких фашисты пока не увозят. Горе одно. Пятнадцатилетние женятся...
      Аким насторожился. Об этой "лазейке" он не раз слышал в освобожденных селах. Уж нe хотела ли Наташа воспользоваться ею?
      Но она отгадала его мысли:
      -- Ты, пожалуйста, не подумай, Аким, что я хочу заставить тебя остаться. Я ведь комсомолка, врагам не поддамся. Мне в лесу дела найдутся. Сейчас мы получили приказ побольше беспокоить фашистов... Ой, Аким, и несдобровать же им на нашей земле!..
      -- Разумеется. А помнишь, Наташа, как директор школы нам говорил, когда мы еще были маленькие: "Завидую вам, ребята!"
      -- Павел Федорович жив. Он партизанит.
      -- Увидишь -- привет ему от меня самый большущий.
      -- Обязательно. А как он возил нас в Харьков на экскурсию!.. На Тракторный... Павел Федорович в белом костюме -- светлый такой!.. Шли по городу и все время пели!.. О, до чего ж было хорошо, Аким!..
      -- И опять будет так. Еще лучше будет, Наташа!.. Ох, чего только мы не понастроим!.. А как мы с Колькой Володиным мечтали...
      -- Не говори о нем, Аким, забудь его, -- торопливо перебила Наташа. -Не стоит он того, чтобы о нем вспоминали...
      -- Почему? -- удивился Аким. -- Он ведь погиб на фронте.
      -- И вовсе не погиб. Он жив. Женился на Стешке Лунченко и теперь живет в ее доме...
      Это не укладывалось в голове Акима. В сентябре 1942 года они вместе с Николаем ходили в разведку. Не вернулся тогда только один Николай, и все были убеждены, что он либо убит, либо тяжело ранен, лежит где-нибудь на сухой земле, задыхаясь в горькой полыни. В ту же ночь все отправились на поиски. Аким вместе с другими разведчиками исползал под огнем вражеских пулеметов всю нейтральную полосу. Володина так и нe нашли. Тогда разведчики потеряли двух бойцов, наскочивших впотьмах на немецкие мины. А тот, которого они так разыскивали, оказывается, к Стешке...
      -- Так что же он делает в селе? Наверное, в полицейские пошел?
      -- Нет. Он не стал полицаем. Живет затворником. И непонятно, кого больше боится -- своих или немцев.
      Наташа смолкла. Молчал и Аким. Потом он поднялся и через силу улыбнулся.
      -- Ну, Наташа, мне пора... Вот и повидал тебя...
      Она побледнела, темные глаза ее заблестели. Глотая слезы, она не отпускала его руку, прижимала ее к себе.
      -- Как же это?.. Так скоро... Ведь ты мне еще ничего не сказал о себе. Останься, Аким!.. Ну еще немного!.. Плечи девушки затряслись.
      -- Не надо, родная. Помнишь, мы обещали быть сильными.
      Он смахнул с ее горячих щек слезы и крепко поцеловал в мокрые ресницы, в припухшие теплые губы. Говорил уже ровно, спокойным голосом, хотя это ему стоило больших трудов:
      -- Школу сохранить надо, Наташа. Подбери смелых ребят... Пусть организуют охрану, когда фронт будет приближаться к селу. Как бы фашисты не взорвали в последний момент... А за меня не бойся. Меня пули за километр обходят...
      -- Я провожу тебя до леса, Аким.
      -- Не надо, Наташа. Мы будем скоро вместе и уж тогда никогда не расстанемся.
      Они обнялись в последний раз.
      Наташа слышала, как в коридоре прогрохотали его сапоги. Потушив лампу, она подбежала к окну. Но на улице было темно, и девушка ничего не видела. До нее доносились только сдержанные голоса -- это Аким прощался с матерью, еще раньше вышедшей посторожить. Затем скрипнула калитка, и сразу все смолкло.
      Стешкина хата стояла на отшибе, у самого берега реки, скрытая вишневыми деревьями. Ее не было видно со стороны. Но Аким нашел хату без особого труда.
      Постучал. Новая дубовая дверь глухо и тревожно загудела. Странное дело, Аким сейчас не испытывал того страха, который пришлось ему испытать во дворе, перед крыльцом Наташиной хаты. Сердце его как бы окаменело.
      -- Кто там? -- послышалось за дверью.
      -- Полиция. Открывай!..
      -- У меня жена больная тифом...
      -- Открывай!..
      Заскрипели крючки, звякнула щеколда. Тяжелая дверь медленно, со стоном, открылась. Перед Акимом стоял человек с длинной бородой, в белой исподней сорочке и подштанниках. От него веяло теплым запахом постели. Должно быть, ему очень не хотелось вылезать из-под одеяла.
      -- Веди в дом!
      -- Милости просим...
      "Милости просим" -- откуда у него это?" Аким первый шагнул в темную комнату. За ним вошел Володин.
      -- Что вы хотели, пан полицай?..
      Николай сказал это с жалкой дрожью в голосе.
      -- Зажги свет.
      -- Стеша, где у нас спички?.. Стеша!..
      Из-за перегородки раздался сонный голос женщины:
      -- За образами, Коля, возле лампадки. "За образами... Иконы, значит, выставил..." -- подумал Аким.
      Вспыхнула спичка и, помаргивая, поплыла за перегородку. Оттуда послышался испуганный шепот: "Кто это?.. Господи, спаси, помилуй!" Затем появился хозяин с лампой в руках. Он осторожно поставил ее на стол и лишь теперь решился посмотреть на вошедшего.
      -- Аким? -- карие красивые глаза Николая удивленно раскрылись. И вдруг безумная радость отразилась на его лице. Он ринулся навстречу Акиму: -Значит, и ты того... Вот и правильно! Пусть воюют те, кому жизнь не дорога!.. Как я рад... раздевайся... проходи сюда!.. Стеша, да это же Аким!.. Он тоже вернулся!.. Ну, проходи же, дружище!..
      Аким не шевелился.
      Володин посмотрел на его лицо и опешил. Борода его затряслась. Глаза испуганно забегали.
      Однако ему не хотелось выпускать из рук слабую надежду.
      -- Да проходи же, Аким!..
      Аким молча подошел к столу, присел. Володин вертелся возле него. Он приблизился к другу, хотел помочь ему раздеться. Аким холодно отстранил его руки.
      -- Так ты, Аким, какими же судьбами?..
      -- Разные судьбы привели нас в родное село!
      Сказав это, Аким пристально поглядел на Володина. Наступили долгие и тягостные минуты молчания.
      Аким осмотрел комнату. На столе, в овальной рамке, стоял портрет Николая. Здоровое, улыбающееся лицо. Как не похож был на этот портрет стоящий перед Акимом бородатый человек в подштанниках, с издерганным, бледным, каким-то совершенно бесцветным лицом.
      Взгляд Акима, холодный и тяжелый, -- куда только делась постоянная кротость в его вечно спокойных голубых глазах, -- переходил от одного предмета к другому.
      Аким снова долго и пристально посмотрел в жалкое, болезненное лицо Володина.
      -- Почему ты... -- голос разведчика был сейчас глухой. -- Почему ты... сбежал?..
      Володин вздрогнул, долго молчал, не смея поднять глаза на Акима. Потом он быстро, захлебываясь, трясясь всем телом, заговорил:
      -- Не мог я!.. Понимаешь, не мог!.. -- он заметался по комнате...-- Ты скажешь, трус!.. Да, трус, предатель... Все это так... Но я не мог больше ни одного дня, ни одного часа там быть... Эти стоны, кровь... Меня рвало от запаха человеческой крови!.. Помнишь, там, под Абганеровом, когда бомбой разорвало на куски у нас в роте сразу пятерых. Я неделю не мог ничего взять в рот. Я ненавижу фронт... войну... людей, которые убивают друг друга... И я... бежал от войны...
      -- И вот она вновь пришла прямо к тебе в дом, -- как-то удивительно спокойно возразил ему Аким.
      -- Убивать друг друга... -- продолжал Володин, но резкий окрик Акима остановил его.
      -- Замолчи ты... гадюка!.. Хватит!.. -- в руках разведчика блеснула вороненая сталь пистолета.
      Дикий, нечеловеческий крик раздался за перегородкой, и в комнату метнулась растрепанная Стешка.
      Аким поднял пистолет перед мертвенно-бледным, изуродованным страхом лицом Володина и вдруг -- Аким и сам не мог бы в ту минуту объяснить, отчего это произошло, -- опустил оружие.
      Спрятал пистолет в карман, повернулся и пошел к двери.
      Не сказав больше ни слова, он вышел во двор. Володин, бессмысленно моргая глазами, тоже зашагал было к двери своими надломленными ногами, но Стеша повисла на нем:
      -- Не ходи... Коля, милый!.. Он убьет тебя!..
      Аким миновал улицу и теми же огородами, по которым шел к Наташе, направился к лесу. Ему хотелось поскорее оказаться среди товарищей, развеять угнетенное состояние после этой встречи.
      По улице, вдоль речки, промчались какие-то всадники. До Акима донеслось звонкое цоканье конских копыт. Вскоре послышались грубая ругань, вопль женщины. Где-то на окраине села громко и озабоченно затоковал пулемет. Темную крышу неба лизнула красным языком ракета, выхватив на миг несколько кирпичных труб, безмолвно и тупо смотревших вверх.
      За спиной Аким услышал приближающиеся шаги. Со всего размаха упал в грязь, вынул из кармана пистолет. Уже поднял его, чтобы выстрелить в темный силуэт, если он будет приближаться. Но человек резко повернул вправо. Аким облегченно вздохнул и спрятал оружие.
      Не знал он, что это возвращалась в лес его Наташа.
      Через два часа он уже был в доме деда Силантия.
      Не отвечая на расспросы разведчиков, повалился на пол, в солому, и тут же заснул тяжелым сном. Однако его скоро разбудили.
      Разведчики собирались в обратный путь.
      ГЛАВА ВТОРАЯ 1
      Лейтенант Марченко вышел из блиндажа майора Васильева. Он спешил в подразделение. Сегодня ночью с того берега должны были возвратиться разведчики. Захватив с собой несколько солдат, Марченко отправился к Донцу встречать группу Шахаева.
      С молодых дубов, раскинувших нежно-зеленые резные листочки, лился на землю птичий перезвон. Из глубины урочища, как из подвала, ползла вечерняя прохлада. Марченко передернул сухими, острыми, чуть выдававшимися вперед, как у ястреба, плечами.
      По глубокой извилистой траншее лейтенант и сопровождавшие его солдаты вышли к реке, укрылись в мокром, полуобвалившемся окопе. Немцы по обыкновению для острастки постреливали и пускали в небо ракеты.
      Около лодки, спрятанной в камышах, хлопотал низкорослый сапер. Наладил уключины, вставил весла и бесшумно оттолкнулся от берега. Вскоре лодка исчезла в темноте.
      -- Что же такого малосильного послали? -- спросил один разведчик своего соседа.
      -- Выбрали было другого, посильнее, так вот этот парень чуть не расплакался. Пчелинцев это. Дружка своего, Уварова, хочет встретить.
      -- Может, их и в живых уже нет... -- кивнул в напряженную тишину боец-разведчик.
      Марченко сердито посмотрел на него. Боец замолчал. Разведчики ждали, всматриваясь в темноту.
      Над самым Донцом, чуть ли не касаясь глади реки, с металлическим звоном пролетел железник.
      -- Тю ты... проклятый. Не боится...
      -- Закурить бы...
      -- Этого еще не хватало!..
      И опять тишина. Натянутая, звонкая.
      Когда перевалило за полночь, на той стороне легонько всплеснула вода -так плещется на зорьке сазан. И сразу все поняли: "Едут!" Сначала на воде показалось темное пятно. Оно медленно приближалось. Потом вырисовалась форма лодки, бугрились над ней фигуры разведчиков.
      -- Едут, они!..
      -- Тише ты!..
      Лодка, прошуршав в камышах, мягко ткнулась в песчаный берег. Солдаты вбежали в воду, подхватили разведчиков под руки, утащили в окоп. Только о сапере забыли. А Пчелинцев не спеша укрыл лодку, забросал ее срезанным камышом, постоял в глубокой задумчивости и медленно пошел от реки. Вскоре его маленькая фигура растаяла в темноте.
      Разведчики гуськом шли по окопам. Где-то, казалось совсем рядом, раздались пушечные выстрелы, и несколько снарядов, мигом перемахнув Донец, один за другим упали неподалеку.
      В траншеях разведчиков встретил боец, посланный командиром стрелковой роты.
      -- Я вас проведу, -- сказал он.
      -- А где командир роты? -- спросил Марченко.
      -- У себя в блиндаже, -- ответил солдат.
      -- Что же тут у вас произошло без нас? -- спросил у бойца Шахаев, снимая сапог и выливая из него зачерпнувшуюся еще у того берега воду.
      -- На ту сторону переправлялись. Бой вели.
      -- Ну и как?
      -- Что -- как?
      -- Как же бой-то?
      -- Оно бы ничего. Переправились как есть все. И высоту отбили. И вдруг приказ -- отходить. Зачем переправлялись, не понять. Только кровь пролили... Скоро, должно, опять пошлют туда...
      -- А может быть, нужно было вести этот бой?
      -- Может, и нужно, кто знает,-- быстро согласился солдат.-- Только людей-то жалко...
      Он не договорил. Снова раздались пушечные выстрелы, и опять несколько снарядов один за другим упали неподалеку, обдав своим горячим дыханием лица солдат. Молодой пехотинец уже лежал на дне окопа, уткнув голову в патронную нишу.
      -- Ну, веди. Эй ты, орел! -- Сенька не совсем ласково пнул бойца в спину.
      Тот встал и, ошалело взглянув на Ванина, проворчал:
      -- А куда торопишься? Думаешь, там не стреляют?
      -- Я ничего не думаю. Веди к командиру роты.
      -- Что ж, пошли... Только вы у него все не поместитесь, тесно там.
      Наконец добрались до блиндажа командира стрелковой роты. Вход в этот блиндаж был закрыт трофейной плащ-палаткой, сквозь которую чуть-чуть пробивался свет. Кто-то, должно быть сам ротный, разговаривал по телефону. Доносился хриплый, простуженный голос:
      -- Сорок активных... Что?.. Уже проверил... Да, да, пришлите побыстрей... Говорю, что еще днем все проверил!.. Хорошо...
      -- Здесь можете передохнуть,-- сказал разведчикам Марченко.-- А вы, товарищ Шахаев, пойдете со мной. Доложите о выполнении задания.-- И, не заходя в блиндаж, лейтенант в сопровождении Шахаева пошел дальше.
      Боец-проводник просунул голову под плащ-палатку.
      -- Товарищ старший лейтенант! Разведчики с того берега тут.
      -- Хорошо! Пусть заходят, майор Васильев уже звонил, спрашивал о них,-раздался в ответ хриплый голос.
      Отогнув плащ-палатку, разведчики один за другим пролезали сквозь светящуюся щель. Кряхтел Пинчук, в три погибели изогнулся Аким, и только Сенька проскочил в эту дверь без всяких затруднений.
      Маленький, наскоро сооруженный и так же скоро обжитый блиндаж походил на коробку с сардинами -- так много было в нем людей. Добрая половина бойцов уже спала. Возле лампы, сделанной из снарядной гильзы, сидели друг против друга двое, сложив калачиком ноги, так как вытянуть их было некуда.
      -- Ну вот, товарищ Финогенов, поздравляю вас с получением комсомольского билета. Надеюсь, оправдаете высокое доверие...
      Сказавший это приветливо смотрел на бойца; солдат держал в руке новую серую книжечку и как-то робко улыбался.
      В говорившем Сенька узнал капитана Крупицына -- помощника начальника политотдела по комсомолу. Это он, когда были тяжело ранены командир батальона и его заместитель, взял командование на себя и овладел высотой. Ванин познакомился с ним еще на Волге, когда Саша Крупицын вот так же, в крохотном блиндаже, вручал и ему комсомольский билет, а потом вместе с разведчиками ходил за "языком".
      Крупицын считался самым оперативным работником политотдела. Его редко видели в штабе дивизии. Целыми сутками пропадал он в окопах, среди солдат, без которых, казалось, он не мог прожить и одного дня. Захватив с собой полевую сумку, туго набитую членскими билетами, он отправлялся в полки, пробирался прямо на передовую, в роты, и тут же, где-нибудь в траншее или окопе, помогал комсоргам организовывать прием молодых бойцов в комсомол. Нередко он помогал писать заявления, находил рекомендующих, а иногда и сам рекомендовал. Заполняя членские билеты, Крупицын ставил свою заковыристую подпись и тут же их вручал. Иногда это происходило перед самым боем, и часть выданных им книжек на другой же день возвращалась обратно. Эти билеты были новенькие, бережно обернутые в пергаментную бумагу, с короткой пометкой: "Убит".
      Здороваясь с Крупицыным, Сенька неожиданно сообщил:
      -- А у нас погиб один... Уваров его фамилия.
      -- Я знаю, слыхал уже,-- сказал капитан.
      -- От кого это? -- удивился Ванин.
      -- Сапер один сейчас сюда забегал. От него и узнал.
      -- А-а, Пчелинцев... Мы ему еще на том берегу об этом сказали. Встречал он нас. Дружил с Уваровым...-- голос Ванина оборвался.
      Как ни тесно было в блиндаже, нашлось место и для разведчиков. Стиснутые со всех сторон бойцами-пехотинцами, разведчики, несмотря на усталость, перебивая друг друга, рассказывали о своем походе в тыл врага. В эту ночь долго коптил фитиль, всунутый в стреляную гильзу, и мало кто спал в блиндаже.
      На рассвете, простившись с командиром роты и с Крупицыным, разведчики покинули блиндаж. За изгибом траншеи вдруг встретили того самого бойца, который рассказывал им про старшину роты, когда группа Шахаева уходила на задание.
      Боец тоже узнал разведчиков и весело улыбнулся.
      -- А где же ваш скандальный старшина? -- спросил его Сенька.
      -- У себя, должно быть.
      -- Он на Акима нашего не набросится, случаем, как тогда?
      -- Что вы!.. Да и не до этого ему сейчас. Раненный он немного, наш старшина Фетисов.
      -- Это как же? Блиндаж, что ли, накрыло?..
      -- В атаку нас повел, когда ротного не стало...
      -- Так...
      Сеньке почему-то стало неловко, и он опустил голову.
      Недалеко от рощи, к которой подошли разведчики, в неглубокой балке, изрытой блиндажами и щелями, укрывались "катюши". Вокруг тупорылых грузовиков в предрассветной мути суетились бойцы в чистеньких ватных куртках и новых пилотках.
      -- "Катюши"! -- с восхищением закричал Ванин, видя, как бойцы стягивали с аппаратов покрывала.
      "Катюша" была Сенькиной слабостью. Чего бы не отдал он, чтобы только попасть хотя бы самым что ни на есть последним номером в батарею "эрэсовцев", как гордо называли себя гвардейские минометчики. Профессию "эрэсовцев" Сенька считал даже более ценной, чем профессию разведчиков.
      -- Глянь, глянь, ребята!.. Расчет убегает... Сейчас заиграет!..
      Страшный скрежет заглушил последние слова Ванина. Огненные смерчи сорвались с дырявых металлических рельсов и полетели куда-то за Донец, оставляя за собой красные следы. Минуту спустя послышались разрывы. Семен посмотрел на то место, где только что стояли "катюши", и ничего не увидел: гвардейские минометчики исчезли. Только белый дым клубился, колеблемый теплым весенним ветром. Внезапное появление в самых неожиданных местах и столь же быстрое исчезновение "эрэсовцев" делали их службу еще более заманчивой для Сеньки -- этого неутомимого любителя приключений.
      -- Уже пропали! -- с восторгом крикнул он, прислушиваясь к далекому ворчанию моторов.
      -- Хлопци, а ну давай тикать звидциля? Бо нимец минами пулять будэ! -предупредил Пинчук.-- Вин всегда по "катюшиному" месту бье...
      Едва разведчики отбежали метров на полтораста, как в балке, там, где стояли "катюши", запрыгали огненные фонтаны разрывов.
      -- Давай, давай! Лупи по пустому-то месту! -- торжествовал Сенька.
      -- Ишь, потревожили, -- залезая в подвернувшуюся щель, заметил Пинчук.
      -- "Катюши" пристрелку производили, -- рассудил Аким, -- обратите внимание, машины новенькие, только с завода. Новая часть, наверно, прибыла к нам... Да и в окопах что-то солдат густовато стало...
      Обычно большие события на фронте назревают постепенно. Солдаты догадываются о них по множеству самых различных признаков. Пехотинцы, проводившие дни и ночи в своих земляных норах, вдруг приметят, что их становится больше; в окопы чаще заглядывают представители других родов оружия; над позициями противника не переставая кружатся самолеты-разведчики; пулеметчики получают новенькие "станкачи"; в нишах неожиданно увеличивается запас патронов, а командира роты чуть ли не каждый день вызывают на какие-то совещания, -- приметят все это бойцы-пехотинцы и насторожатся: быть большим боям! Артиллеристам подвезут несколько боевых комплектов, или "быков", как они называют это на своем фронтовом языке, и этого, конечно, достаточно, чтобы догадаться о приближении больших дел. А разведчикам и того легче понять, что назревает буря: их чаще обычного посылают за "языком".
      Появление "катюши" на участке фронта в спокойное время также было вернейшим признаком надвигающихся событий. Вот почему разведчики встретили гвардейских минометчиков с таким восторгом.
      -- И правда, новенькие! -- вспомнил Сенька. -- И "юбки" у "катюш" с иголочки. И когда только в нашем тылу успевают все это делать? -- удивлялся он. -- Вся Украина, Белоруссия, Прибалтика в руках врага, и все-таки...
      Теперь разведчики двигались быстрее. Обветренные, заскорузлые лица освежал предутренний влажный воздух.
      До деревни Безлюдовки, что жалась к Шебекинскому лесу, дошли, когда стало уже совсем светло. Возле штабных блиндажей еще никого не было. Только у одной землянки сидел на корточках солдат без погон и старательно мыл котелки.
      -- Так это ж Бокулей! -- узнал Семен и прибавил ходу. Ему хотелось скорее поговорить с румыном, который вот уже второй год исправно служил переводчиком у работника политотдела капитана Гурова -- плотного и лысого человека, с черными подвижными и умными глазами.
      Бокулей был мобилизован в румынскую армию на четвертый день войны с русскими. В день мобилизации, когда еще не успели на него надеть военную форму, он бежал, скрывался сначала в лесах, недалеко от своего родного села Гарманешти, Ботошанского уезда, а затем, опасаясь преследований, в одну июньскую темную ночь переплыл Прут и ступил на советскую землю. С той поры он добровольно вместе с советскими войсками совершил путь от Прута до Волги и теперь шагал обратно. К нему уже давно все привыкли, считали надежным парнем. Бокулей ходил в красноармейской шинели, наверняка нацепил бы на себя и погоны, но этого пока ему не разрешали. Зато на пилотке румына красовалась маленькая красноармейская звездочка -- предмет его большой гордости. За эти годы Бокулей научился сносно говорить по-русски.
      Сенька подружился с Бокулеем уже давно. Еще под Сталинградом разведчику приходилось выходить вместе с Бокулеем на передовую и через ОЗУ* делать для румынских солдат передачи.
      * Окопно-звуковая установка.
      Сейчас, подойдя к румыну, Ванин спросил:
      -- Пленные были, Георгий?
      -- Не-ет,-- коротко, не удивляясь появлению разведчиков, ответил румын.
      Он положил вымытые котелки в сторону и радушно посмотрел на Сеньку, оттопырив большую нижнюю губу.
      -- Разведчики два раза ходили, а пленных нет.
      Сенька выругался и смачно сквозь зубы сплюнул.
      -- Як Забарова поранило -- нэма "языкив",-- заметил Петр.
      Семен помрачнел. Настроение его быстро испортилось. Почему-то вспомнился маленький сапер Вася Пчелинцев, так тяжело переживавший гибель друга. Злой и колючий, Сенька шагал к своему блиндажу, к которому уже подходил Аким.
      В довершение всего Сенька попал в старую воронку от снаряда, до краев наполненную водой.
      -- Чертовы души! Лень закопать! -- ругался он, имея в виду ординарцев: к ним он давно относился с открытой неприязнью.
      Пинчук догадывался, что причиной Сенькиной ворчливости была гибель Уварова: как ни странно, Ванин тяжелее всех переносил потерю товарища.
      Не знали разведчики, что на это у Сеньки была особая причина...
      В блиндаже -- он долго пустовал -- пахло грибами и мышиным пометом. От мокрой соломы несло гнилью. Из-под сырых, темных бревен наката тянулись бледные, хрупкие ростки каких-то растений. Аким сбивал их головой, отыскивал местечко посуше, чтобы прилечь отдохнуть. Пинчук развязал мешок, извлекая из него остатки продуктов. Сенька завалился на нары и ленивым взглядом следил за ним. Он лежал как раз в том месте, куда изредка падали с потолка холодные красноватые капли. Одна такая капля, будто прицелившись, попала прямо в правый глаз Ванину. Сенька шарахнулся в сторону.
      -- Аким, что ты развалился? Подвинуться не можешь? -- закричал он на засыпающего товарища.
      -- Тебя що, мабуть, бисы мучають? -- вступился за Акима Пинчук.
      Аким недовольно пробормотал что-то себе под нос, прикрывая рукой очки и нехотя уступая место Сеньке.
      Вскоре все трое спали уже крепким сном. Разбудил их Шахаев, вернувшийся от лейтенанта. По его взволнованному голосу разведчики догадывались, что предстояло что-то необычайное.
      -- Подшить подворотнички, почистить обувь! -- громко и торопливо скомандовал он.-- К генералу пойдем!..
      Пинчук крякнул от удивления.
      -- Сам комдив вызывав?
      -- Сам.
      -- Оце дило!
      -- А ты думал как? -- ответил Семен. После крепкого сна и от такой приятной новости он уже успел прийти в обычное свое веселое расположение духа. Ванин сделал вид, что его нисколько не удивило сообщение Шахаева.-Таких героев, как ты, Петр Тарасович, не то что генерал, сам Калинин скоро в Москву позовет.
      Пинчук хитро ухмыльнулся и, чтобы подзадорить Семена, спросил с сомнением:
      -- Так уж и позовет?
      -- Позовет, позовет, я-то уж это наверняка знаю. У меня родственник один в секретарях у Калинина служит. Так что ты это учти...
      -- Придется вчесть... Тильки ты не очень брешы.
      -- В жизни не врал!.. Ежели насчет табачку и всего прочего не поскупишься, то Семен Прокофьевич, то есть я,-- уж так и быть -- устроит тебе свидание с Калининым!..
      -- Ладно, Семен. Я вже був у Михаила Ивановича,-- серьезно сказал Пинчук.
      Он вспомнил, как еще до войны Михаил Иванович пригласил к себе лучших председателей колхозов Украины и вел с ними задушевную беседу. В числе этих председателей был и Пинчук. Встреча со Всесоюзным старостой навсегда осталась в памяти образцового "головы колгоспу". О ней-то и рассказал сейчас Пинчук своим друзьям.
      -- А награды какие-нибудь выдавал вам Михаил Иванович?
      -- Цього не було.
      -- Ну вот! -- словно обрадовавшись, заговорил Ванин.-- А теперь -- по моей протекции, конечно,-- Калинин вызовет тебя для вручения боевых наград. Понял?..
      Пинчук добродушно смеялся. Он уже давно обнаружил, отчего это заговорил с ним так саратовец. На гимнастерке Ванина не хватало одной пуговицы. Пойти к генералу в таком виде он, конечно, не мог. Раздобыть же пуговку можно было, разумеется, только у запасливого Пинчука, к которому Сенька и не замедлил обратиться:
      -- Одолжи, Петро Тарасович, одну пуговку. В Москву-то ведь вместе поедем. Одолжи!
      Пинчук достал пуговицу. Однако Ванину пришлось при этом выслушать длиннейшее наставление о бережливости и аккуратности. А пуговку он так и не пришил -- поленился. Нашел другой выход, использовав старый и давно испытанный солдатский прием: закрепил ушко пуговицы спичкой.
      Осмотрев каждого и не обнаружив Сенькиной уловки, Шахаев собрался было вести разведчиков к генералу. Но не успели они еще выйти из землянки, как в ней появились командир дивизии и начальник политотдела.
      -- Здравствуйте, товарищи! -- приветствовал их генерал.
      Солдаты подтянулись и нестройно ответили:
      -- Здравия желаем, товарищ генерал!..
      Неожиданное появление комдива в землянке смутило разведчиков. Но это смущение длилось недолго. Уже через минуту они бойко отвечали на все вопросы Сизова и Демина и оживленно рассказывали о своих похождениях в тылу врага.
      Генерал любил беседовать с солдатами, он ведь и сам когда-то был рядовым...
      Летом 1917 года 1-й полк Отдельной Балтийско-морской дивизии, совершив почти стокилометровый переход за одни сутки, ночью подошел к старинной крепости Измаил. Весь марш прошел под проливным дождем. Утром командир полка -- высокий стройный полковник -- осматривал позиции. Проезжая через овраг, по которому неслись потоки желтой холодной воды, он заметил солдата. Тот стоял посреди оврага, по грудь в воде, и что-то искал, шаря под водой руками.
      -- Кто таков? -- обратился к нему полковник.
      -- Рядовой Сизов, телефонист восьмой роты. Ищу повреждение провода, ваше высокородие!
      Полковник внимательно посмотрел на худощавого высокого солдата, промокшего до нитки, и воскликнул:
      -- Каков молодец! Награду получишь. Георгия!
      -- Рад стараться!
      Но не довелось Сизову получить награду. На другой день после встречи с командиром полка заметался он в горячке тифа. Его положили в теплушку, заполненную ранеными солдатами, и поезд медленно пополз на родину. Так бы, наверное, и умер рядовой Сизов в грязном вагоне, не наткнись на него земляк, по доброй воле оставивший фронт. Он-то и привез полуживого Сизова домой, в далекую самарскую деревеньку. Долго промаялась с ним мать, пока не поставила его на ноги. И снова собрался Иван на фронт.
      -- Неужто опять? -- всплеснула старая руками.
      -- Солдат я,-- коротко ответил он. И старуха его поняла.
      -- Уходишь, родимый?
      -- Да, мать.
      Но теперь он пошел защищать свою, Советскую власть. Много лет подряд не расставался Сизов с оружием. Побывал почти на всех фронтах. Служил в первых полках только что рожденной Красной Армии, что нанесли сокрушительный удар немцам под Нарвой. Громил Юденича, самарскую учредиловку. Гражданскую войну закончил на Туркестанском фронте. На всю жизнь врезался в память день, когда с ним разговаривал Фрунзе. Плотный, подтянутый, с бобриком седеющих волос на большой круглой голове, с подстриженными густыми усами, он ходил перед строем бойцов, посматривая на них внимательными голубыми глазами. Потом сказал:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21