Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Близнецы - Восточное наследство

ModernLib.Net / Детективы / Анисимов Андрей / Восточное наследство - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Анисимов Андрей
Жанр: Детективы
Серия: Близнецы

 

 


Верблюд от всех болезней лечит. Мужа от радикулита спасешь…

Шура отмахнулась. Торговка перебила мысль. Когда это началось? На неверность Вахида ей намекнула Зульфия, товарка по роддому. С тех пор Зульфию она недолюбливала.

Сперва Шура не поверила. Ради Вахида она пошла на все! Бросила дом, переехала в город, где кругом «чурки». Терпела жару, пыль. Освоила десятка два чужих слов, чтобы торговаться на базаре. Научилась готовить плов, шурпу, лепить манты. Что ему не хватало?!

Спутался с этой шлюхой! Шура выследила мужа. Как они тогда сцепились! Она до сих пор чувствует в руках жесткие черные косички и запах тухлого кефира, которым узбечки мажут волосы… После развода Шура месяц бесилась.

Готова была всех разорвать. Спасибо Мухитдинову, понял, не уволил из роддома. Она успокоилась после того, как приняла решение.

Она отомстит им обоим. Как — не знала, но знала, способ найдет. План мести зародился, когда сказали, что соперница беременна. Это был еще один удар.

— Будешь чай? — Проводница, здоровенная бабища, брюхатая, щекастая, с лицом, похожим на задницу, остановилась с подносом.

Шура кивнула:

— Два стакана можно?

— Можно. — Проводница ловко пронесла свою тушу между полками "Во, баба, — подумала Шура про себя. — У таких и муж, и семья. Как с ней мужик спит?

Эдакую гору и не обхватишь…"

Поезд остановился. Станции не видно, маленькая будка. В соседний вагон втащили двух баранов. Бараны упирались, трясли связанными ногами и орали, не закрывая рта…

Возле их вагона два азиата провожали русского. Старый аксакал щурился из заветренных складок коричневой кожи. Второй, много моложе, тоже дубленый и смуглый, что-то говорил русскому. Лица русского Шура не видела. Он стоял спиной к вагону и смолил папиросу. Поезд пискнул и дернулся. Русский бросился к старику, крепко обнял его, затем обнялся и с молодым, но жестче, как бы стесняясь этого немужского момента. Затем закинул в тамбур чемодан и побежал за поездом. Шура видела, как старый аксакал вытер рукавом влажные глазные щели и отвернулся. Молодой еще долго семенил за вагоном…

Поезд набирал скорость. Шура снова ударилась в воспоминания. В ночь, когда Райхон привезли в больницу, Шура не дежурила. На другой день она попросила Мухитдинова, чтобы он разрешил ей в родах Райхон участия не принимать. Объяснила просто — что не так, скажут, навредила из ревности… Райхон родила девочку… А на следующий день случилось событие для всего города. Беленькая, тоненькая Лена Аксенова подарила своему майору тройню.

Мордастая проводница принесла два стакана чая. Шура полезла в сумку, достала лепешку, сыр, огромный розовый помидор, гроздь желтого винограда. Она любила этот виноград — мелкий, сладкий, как мед, и без косточек.

Поезд пошел на спуск. Заложило уши. На стыках сильно мотало. Чай из стакана плеснул на столик.

— Не прогонишь?

Шура подняла голову и попала в прицел двух синевато-стальных глаз. Их голубая сталь казалась особенно светлой и сияющей на почти черном от загара лице. Белобрысый ежик делал это взрослое загорелое лицо смешным и мальчишеским…

— Пожалуйста, — ответила Шура. — Вагон казенный, я тут не хозяйка.

— И на том спасибо, — ответил новый пассажир и стал обстоятельно устраиваться напротив. Шура собиралась спокойно закусить, а теперь этот новый ее стеснял. Но она отломил лепешку и глотнула чаю.

— Приятного аппетита, — бросил сосед, прилаживая чемодан на верхнюю полку.

— Спасибо… Можете присоединяться. Сыр, лепешка. Чем богата, — для порядка пригласила Шура.

— Алексей, — сообщил сосед и протянул темную шершавую руку. Шура на рукопожатие ответила, но своего имени не назвала. От еды сосед отказался, но поставил на стол банку с кумысом, блин овечьего сыра и шматок домашней конской колбасы, которую узбеки называют «казы». — Я сейчас не хочу… На дорогу такой бишбармак сделали, от обжорства еле ноги переставляю… А чаю с удовольствием…

Ехали молча. Шура чувствовала на себе взгляд соседа, но сама на него больше не смотрела. Это был тот самый русский, которого провожали азиаты. Шура хотела вернуться к воспоминаниям, но присутствие мужчины мешало. Думая о своем, она машинально отщипнула овечьего сыра. Сосед вынул из кармана складной нож и ловко нарезал казы.

— Попробуй. Туриндой, жена друга, мастерица казы готовить. — Шура покраснела. Теперь, когда она отведала соседского сыра, а сделала она это совершенно машинально, отказываться от колбасы было глупо. Он взяла кружок.

— Благодарю. Очень вкусно, у нас в Ферганской долине такого не делают…

— Лопай, — сказал Алексей и улыбнулся, оскалив ослепительно белые зубы. Шуре вдруг стало тепло и спокойно. От соседа шла волна доброй легкой силы. Шура неожиданно и сама улыбнулась.

— Тебя жена друга в дорогу добирает? Уж не мальчик. Пора свою иметь.

— Все было, — ответил Алексей. — Все было, да сплыло… Попробовал и хомута, и волюшки, досыта. Ты коленочки-то прикрой, не мучай.

Шура покраснела и натянула на колени юбку:

— Что, бабу не видел?

— Не поверишь, год не видел. Ты не обижайся, я что думаю, то и леплю. Дипломатничать не умею. Знаю, это плохо, через свою прямоту много всякого пришлось…

— На первую встречную и бросился бы? — спросила Шура с интересом. После жеманностей и восточных деликатностей этот парень был ей любопытен.

— Если эта встречная — красавица вроде тебя, не раздумывая, — ответил сосед и снова улыбнулся.

Шура не знала, что сказать, и отвернулась к окну. Пожалуй, окажись она с этим парнем в отдельном купе, быть беде. Шура и сама истосковалась по мужику. Только постоянная тревога и страх, темный, затаенный, тягучий, отвлекал от нормальных бабьих мыслей. Шура взглянула на белобрысую челку соседа и снова отвернулась, с трудом гася улыбку.

По вагону пролетел шум. Пассажиры поглубже запихивали узлы и чемоданы. Тесней подвигались друг к другу Шли цыгане. Пять штук детворы от двенадцати лет до двух, две бабы, растрепанная старуха и чернявая молодица. Замыкал шествие старый хромой одноглазый цыган. Бабы и дети клянчили, приставали с гаданием и норовили что-нибудь стянуть, а мужик тихо следовал сзади, незаметно неся охрану всего неумытого выводка. Сосед, заметив волнение Шуры, быстро занял край скамейки, усевшись так, что проходив отсек оказался глухо отрезанным от вагонного коридора. Цыганята просочиться не смогли и, получив в качестве откупного пол-лепешки и кусок овечьего сыра, потекли дальше. Промелькнули мимо цветастые пятна платков, золото улыбчивых зубных коронок, темнота босых ног, прогундосили жалобным искусством просящие голоса, и, собрав дань, ватага перекочевала в соседний вагон. Пассажиры, как после боя, проверяли потери. Кое-где вскрикивали, обнаруживая пропажу. Где-то смеялись, оценивая на глаз тяжесть золотых предметов, украшавших нищую компанию. Понемногу вагон успокоился, стал засыпать, посылая свистящий храп то из одного, то из другого отсека.

Реже стала хлопать дверь умывального сортира, выдавая каждый раз порцию специфической вони. Поезд врезался в ночь, тараня туркестанские плоскогорья, оставляя позади странную скуласто-раскосую жизнь с презрительными верблюдами, орлами и сусликами…

Шура легла и отвернулась к стене. Она лежала и чувствовала всем бабьим существом присутствие соседа. Господи, почему ей Бог не дал нормального сильного мужика, такого, как этот Алексей. Без восточных ужимок, прямого и понятного. Чудно, такой мужик, а скитается один. Видно, и его судьба потрепала.

— Как тебя зовут, соседка? — спросил Алексей, укладывая под голову тугой узел. — Все-таки первую ночь вместе. Неплохо и познакомиться…

— Шура меня зовут. Спи, завтра день длинный… Ты куда едешь? — спросила Шура. — Я до конца.

— Я тоже…

— Спокойной ночи, Алексей.

— Спокойной ночи, Шура…

Утром потянулись степи. Ровная зеленая земля от неба и до неба. За ночь вагонную духоту выдуло, и похрапывающие пассажиры натягивали на себя все что могли. Чуть свет проводница с задницей-рожей, крякая, терла тряпкой на палке пол вагонного прохода, загребая мешковиной в отсеки и круша пассажирскую обувь и вещи. Шура проснулась и больше не могла заснуть. Алексей тихо сопел, по-детски подложив ладонь под жаренную солнцем щеку и задрав загорелую ногу к верхней полке. Шура вспомнила вчерашнего попутчика, его откровенный жадный взгляд и подумала, что хорошо с ним ехать еще почти двое суток.

Потом снова вернулась в ту ночь. Снова пошел к сердцу тягучий, темный страх… Тогда в больницу понаехали журналисты. Из Ташкента прилетел главный педиатр республики.

Шура испугалась, что ее плану помешают.

Слишком много народу толкается каждый день. Суматоха царила двое суток. Потом все стихло. Тройняшки чувствовали себя нормально. Особых мер не понадобилось. Да и Мухитдинов, опытный врач, встречал в своей практике случаи и посложнее.

В следующее ночное дежурство Шура решилась. Она пробралась к новорожденным и стала искать по номерам на кроватках русских девочек. Кроме тройняшек, русских не оказалось.

Поезд резко затормозил. Шуру тряхнуло.

Сосед проснулся, выглянул в окно.

— Волгу не проехали? — спросил он, потягиваясь.

— Не видела…

— Если проехали, плохо.

— На что тебе Волга? — спросила Шура.

Она с удовольствием отвлеклась от навязчивых воспоминаний. Да и было ли все это? Может, она видела себя во сне? И теперь этот тягостный, страшный сон преследует ее?

— На что мне Волга? — переспросил Алексей. — Не знаю… Люблю Волгу переезжать. От нее душа светлеет. Мне всегда хочется возле Волги остаться Бросить все и остаться. Сколько раз проезжал, всегда так думал.

— А я на Волге выросла. Река как река. Ничего особенного. В последние годы стала грязной. Купаться неохота, потом от нефти не отмоешься, — сказала Шура и пожалела, что сказала. Пускай бы человек о Волге хорошо думал… Зачем портить?

— До Волги еще часа четыре, — прошамкал беззубый сосед из отсека через проход. — Там настоимся. Мосты в ремонте.

Поезд торчал в степи. Ни станции, ни поселка, ни домика. До горизонта ровное травяное море. Зеленые волны накатывались под легким ветерком, белесо серебря внутренними листьями. Народ проснулся и ел. Лупил о столики яйца, чавкал фруктами и чаем, шамкал, сопел и заглатывал первую порцию дневного рациона. Толстый слюнявый ребенок в одном башмачке носился из конца в конец вагона, злобно улюлюкая. Щекастая проводница, громко хлопнув дверью, удалилась в соседний вагон.

— Куда ты едешь? — спросил Алексей.

Шура не знала, что ответить.

Этот вопрос Шура себе не задавала. Хотелось ответить — домой. Но где теперь ее дом?

Вахид увез ее из общежития. Калининская областная больница владела частью пятиэтажки, недалеко от парка. В комнате жили три девушки. Шура, Катя Фролова и Сима Черняева. Катя еще тогда собралась замуж. Сима Черняева, сухая хромоножка, небось, живет там по сей день. Охотников жениться на ней найти трудно… Возвращаться в общежитие Шура не хотела. Поехать к матери в деревню Селище? Шура вспомнила суровую, рано постаревшую женщину с набухшими от тяжелой работы жилами рук, бестолкового алкаша папашу по кличке Заяц. Однажды, зацепив по пьянке забор, он разодрал губу. Эта раздвоенная шрамом губа и стала причиной прозвища.

Шура вспомнила убогую бессмысленную волокиту с раннего утра до позднего вечера. Волокиту ради самого существования на белом свете — с тонкой облезлой избы, колодезным оброком — три ведра с коромыслом… Еженедельным полосканием белья с мостков. Вспомнила мутную масленую Волгу, превращенную человеческой жадностью в стоячее болото. От стариков Шура слыхала, что раньше Волга быстрой чистой водой бежала по перекатам. В сетях поутру рыбаки находили и судака, и стерлядь, и много другой вкусной дорогой рыбы.

Потом понастроили плотин, вода встала болотом, ценная рыба подохла. В деревню Шура возвращаться не хотела. И не только из-за скукоты, ожидавшей ее в Селищах. Шура теперь должна прятаться. Надо такое присмотреть место, чтобы не нашли. А искать будут. Шура в этом не сомневалась.

— Куда еду? Да куда глаза глядят, — ответила она Алексею, уже и не чаявшему дождаться ответа.

— Вот те на! — удивился сосед. — Такая ладная молодица и без якоря? — Голубоватая сталь глаз замерла внимательным вопросом.

— Так уж вышло… Может, когда и расскажу… А ты куда?

— Туда же, — ответил Алексей и показал белозубую пасть.

— Как это? — не поняла Шура.

— Вот так. Куда глаза глядят, а поезд везет.

На верхней полке зашевелился сосед. Он беспробудно спал с самого Ташкента. Теперь он свесил ноги и ошалело огляделся.

— Где мы есть?

— Ишь, проснулся, — сказала Шура. — Если бы не сопел, я уж думала, помер. Почти сутки придавил… В степи стоим, скоро Волга…

Сосед почесался пятерней, промычал что-то невразумительное и снова повалился на полку. Через минуту опять засопел. Локомотив свистнул, загудел. Состав дернулся и, нехотя набирая скорость, поплыл по степи.

— Вот что, соседка… Пойдем завтракать в ресторан? Я приглашаю, — улыбнулся Алексей.

— У нас свои харчи пропадают, — неуверенно ответила Шура.

— Не пропадут, на полках еще насидимся.

Надо для души просветление устроить, да и знакомство отметить. — Алексей приглашал просто, без рисовки. Шура подумала и согласилась.

— Подожди, я тогда хоть немного марафет наведу…

— Давай. А я пока в тамбуре перекурю. — Алексей извлек из кармана пачку «Беломора» и моментально исчез. Шура достала платье, сунула за пазуху пакет с деньгами и паспортом и, взяв маленькую сумочку, отправилась в вагонный умывальный сортир.

С трудом балансируя в загаженном пенале, она чудом умудрилась вынырнуть из спортивного синего трикотажа. Не прикасаясь к грязному умывальнику, облачилась в легкое сиреневое платьице. Умылась, причесалась, а потом, вернувшись на полку, закончила скромными косметическими штрихами свой выходной марафет.

Вернувшись, Алексей разинул рот.

— Вот это да! Какую деваху я себе в соседки надыбал. Ай да Алексей…

Шуре было приятно видеть его восхищенное удивление. Но она старалась оставаться строгой.

— Я готова.

Алексей надел чистую светлую рубашку, джинсы и тоже преобразился. Еще бы револьвер на пояс, мокасины, ковбойскую шляпу — и айда на голливудские съемки.

До ресторана между девятым и восьмым топать пять вагонов. На каблуках для такого перехода Шуре потребовалось мужество. Кроме дребезжащих вагонных сцепок путь баррикадировали мешки, ящики и узлы. Узбеки везли на русские рынки недозрелые груши, томаты и зеленую редьку. Из купе торчали ковры, коробки от телевизоров. По проходам бегали дети — офицерские семьи меняли места дислокации.

После спертого мешочного плацкарта ресторан казался хрустальным замком. Плоская, как вобла, официантка с подрисованным помятым лицом пьющей женщины заканчивала готовить столики. Шура и Алексей пришли первыми. Официантка протянула меню, но сразу предупредила, что ничего из указанного там на самом деле на кухне нет. Оставшись без права выбора, Алексей заказал дежурный бефстроганов, бутылку коньяка, коробку конфет и лимон.

Поезд нагонял упущенное стоянкой в степи время. Вагон болтало на стыках, и Алексей с трудом разлил коньяк. Приятное алкогольное тепло тихо расходилось в груди. Несмотря на изрядные добавки чая и портвейна, в напитке кое-что от коньяка сохранилось. Алексей сидел и восторженно разглядывал Шуру.

— Чего уставился? — строго спросила Шура, с трудом удерживая серьезность.

— Красивая ты, — ответил Алексей, не отводя взгляда.

— Если ты год без бабы живешь, тебе любая Баба Яга красавицей покажется. Ишь, разгулялся… У тебя что, денег куры не клюют?

— Год зря работал? — Алексей закурил и добавил:

— Тратить на себя много не умею…

— Такой видный мужик и один? — Шура спросила как будто между делом, но ждала ответа напряженно.

— Хочешь мою биографию узнать? — Алексей искал подтверждения интереса к своей персоне.

— Время есть, почему не послушать…

— Шура, не обидишься, если я прямо скажу, что думаю?

— Если не обидишь, не обижусь.

— Давай вместе слезем с поезда на Волге.

Зачем нам дальше ехать?! — Алексей со свистом затянул «Беломор».

— Как это слезем? 1ы спятил? — Шура ожидала чего угодно, но не такого напора.

— Слезем и все. Работа везде найдется.

Деньги у меня есть. С жильем устроимся.

— Ты серьезно? — Шура тянула время, чтобы собраться с мыслями.

— Ты не думай, я не уголовник. За мной плохих хвостов нет. Только я не совсем свободный. Должен тебе сразу сказать. У меня под Краснодаром два парня у сестры. Мне их взять придется…

— Еще чего закажете? — спросила плоская официантка и, получив отрицательный ответ, поджала губы и ушла на кухню.

— О чем ты мне толкуешь? — спросила Шура.

— Два сына у меня. Старшему три, младшему — полтора года. Вот такой довес по жизни имеется.

— А куда мать их подевалась?

— С моим братом сбежала. Два с половиной года назад из экспедиции вернулся — дети у сестры, жены нет. Потом письмо прислала… — Алексей разлил коньяк по рюмкам, свою махнул залпом. — Ты не думай, мальчишки хорошие, не шпана. Белобрысые, на меня похожи.

— А про Шуру ничего узнать не хочешь?

Может, я змея подколодная? Оберу тебя до нитки и тоже смоюсь, как твоя… — Шура отвернулась к окну.

— Захочешь — расскажешь. А на змею ты не тянешь. И Бог два раза наказать не может.

Я за прежние грехи рассчитался… Давай выпьем, — Алексей потянулся рюмкой к Шуре, — выпьем за нашу новую жизнь…

— Ишь, какой быстрый! Я что, тебе согласие дала? — Шура возмущенно вскинула бровь.

— Моих пацанов испугалась? — Алексей стукнул рюмкой Шурину и, не дожидаясь, выпил. Шура тоже медленно влила в себя алкоголь и стала смотреть в окно. Там продолжала тянуться ровная, как доска, степь.

«Знал бы он, кого с собой в жизнь приглашает, — думала она. — За ним плохих хвостов нет. А за мной? С другой стороны, судьба второй раз такой шанс не выдаст. И дети. Своих не рожу, хоть чужих помогу вырастить. Я же баба, должна материнскую ласку, Богом заказанную, в мир отдать».

— Чего замолчала? Все-таки обиделась? — тихо спросил Алексей. — Давай начистоту. Не нравлюсь я тебе? Закроем разговор и баста.

— Почему не нравишься? Я бы тебя сразу к чертям собачьим послала. Раз сижу с тобой, значит ничего…

— Тогда давай по рюмке за новую жизнь и пошли вещи собирать.

— Ты сейчас напился, потом протрезвеешь и за голову схватишься, — зацепила Шура.

— Я от трех рюмок?! Обижаешь… Девушка, рассчитайте нас.

В проходе между вагонами Алексей сзади обнял Шуру и притянул к себе. Она обернулась, нашла его губы.

— Вон где надумали?! — удивилась щекастая проводница, непонятно как оказавшаяся за три вагона. — Дайте пройти. У меня скоро станция.

Алексей вытащил на платформу вещи. Затем вывел за руку-Шуру. Обнял ее, и Они так стояли, прижавшись друг к другу, пока поезд ждал, а рядом входили и выходили пассажиры. Из окон вагона на них глазели бывшие попутчики. Щекастая проводница стояла у дверей, с видом глубокого неодобрения отвернув от них свою мощную тушу. Потом поезд тронулся. Перрон опустел, а они все продолжали стоять, словно боялись, что это случайное соединение в большом и чужом мире может внезапно нарушиться и они вновь останутся каждый со своим одиночеством. Поезд обернулся маленьким длинным червячком. Вдали под ним прогремели стыки моста. Под мостом текла великая русская река, загаженная нефтью, запертая плотинами, но полноводная и мощная, несущая корабли и новые надежды.

3

На четвертом этаже дома на Фрунзенской набережной на подоконнике сидел рыжий сибирский кот Фауст. Голубыми влажными глазами Фауст смотрел на чертово колесо. Колесо крутило кабины в Парке культуры имени Горького на другой стороне Москвы-реки. В отличие от других котов Фауст мог считать себя полиглотом. Он знал три языка: родной — кошачий, немецкий и теперь русский. Немецкий Фауст начал понемногу забывать. Предки Фауста всегда жили в Берлине в семьях больших военных чинов. Прапрапрадедушка Фауста имел в хозяевах адмирала фон Дица и, таким образом, считался не последним котом в Третьем рейхе. Вместе с полуразрушенным домом предок Фауста перешел к советскому генералу Прянишникову, одному из заместителей коменданта низложенного Берлина. Рыжих сибирских котят советские военачальники стали дарить друг другу. Подполковнику Аксенову юного Фауста принес в день рождения дочек-тройняшек его заместитель капитан Сотин. Девочки тут же принялись изливать на неокрепшего Фауста свою любовь. Эта любовь, троекратно умноженная на каждую из тройняшек, могла стоить котенку жизни. Поэтому Марфу Ильиничну, бабушку малюток, Фауст по праву считал своей спасительницей. На Фрунзенской набережной Фауст чувствовал себя превосходно. Дух старой генеральской квартиры создавал коту генетический комфорт.

Однообразный круговорот чертова колеса приелся Фаусту. Он потянулся, подняв к небу плоское пушистое «лицо» плюшевой игрушки, спрыгнул на пол, что-то коротко произнес не то по-немецки, не то по-кошачьи и, пройдя по гостиной с гордо поднятым хвостом, запрыгнул на колени к хозяйке.

— Соскучился, бездельник? — ласково произнесла Марфа Ильинична и потрепала Фауста за ухом. — Кончилась твоя масленица. Нынче приедут внучки и тебе зададут…

Марфа Ильинична Аксенова еще плотнее уселась в мягкое несуразное кресло из шикарного немецкого гарнитура и уставилась в экран телевизора. Передавали новости. Лысоватый руководитель страны общался с народом прямо на улице. Лидер сообщал обступившей толпе, что теперь жить можно совсем не так, как раньше. Генеральская вдова отметила про себя, что все это глупости и до хорошего не доведут… Зачем все менять? Чтобы жить лучше?

И раньше жили неплохо… Она прикинула, как бы отнесся к «новому мышлению» ее покойный Слава. Он строил Берлинскую стену, а они рушат. Что теперь будет с ее мальчиком?

Сегодня вдова ждала сына. Она взглянула на часы — пора и быть… Петрович два часа назад отправился в Шереметьево. Сама вдова в аэропорт не поехала под предлогом тесноты. Но это был всего лишь предлог. Можно взять такси и вернуться двумя машинами… Да, много чести — встречать невестку.

В отличие от генеральских жен, которые чаще всего выходили в генеральши из деревенских девок, Марфа Ильинична вела свой род из московских купцов Стреминых. В том роду мужчины получались маленькими и юркими, а женщины дородными и властными. Марфа Ильинична переняла повадку женской линии рода целиком. Дома покойный Вячеслав Иванович ходил тише воды, ниже травы…

Это там, на Сенеже, в дивизии, генерал наводил ужас одним своим появлением. Не боялся генерала только его личный шофер Петрович. Но Петрович — это дело особое… Петрович спиной принял его пулю. С той пражской весны он стал членом семьи. Петрович и генеральшу звал, как генерал, матушкой. И на охоту вместе, и за праздничным столом по правую руку. Но водитель свое место знал и близостью с генералом не кичился. Вячеслав Иванович такт Петровича ценил и не оставался в долгу. Водитель получил квартирку рядом с хозяином, не с видом на Москву-реку, но тоже с большой кухней, сталинскими потолками и мусоропроводом. И участок под дачку в «Правде». И личную «Победу» Петровичу также выдали по письму генерала. Машина простояла в масле на армейских складах лет двадцать и досталась Петровичу почти даром.

Смерть хозяина Петрович пережил как личное горе и, выйдя на пенсию, вдову не бросил. Навещал часто, технику в квартире поддерживал, а раз в неделю обязательно возил в «Военторг», где Марфа Ильинична отоваривалась по льготным ценам.

Марфа Ильинична гладила Фауста, поглядывала на часы и на фиолетовую отметину лидера в телевизионном экране. Внучек своих бабушка не видела семь лет. Четыре года назад она посетила сына в Берлине с двухнедельным визитом, но девочки в это время отдыхали в Артеке, и Марфа Ильинична их не дождалась. Вот тогда она и забрала в Москву Фауста. Больше в Германию к сыну она не поехала. В доме Аксенова-младшего хозяйкой она себя не чувствовала. Порядки, заведенные Еленой, ее раздражали. Обедали там, когда придется. Всей семьей сесть за стол за две недели так и не пришлось.

Кроме того, Марфа Ильинична вообще не любила оставлять свою московскую квартиру.

Даже летом отправлялась в санаторий с неохотой. Дачу в «Правде» после смерти мужа сразу продала. Покойный генерал на даче любил играть в карты. В те времена у них на террасе за преферансом можно было встретить и знаменитую певицу из Большого, и известного писателя, и даже директора цирка. Нет, не Никулина. Тогда Никулин ходил в простых клоунах. Когда сын увозил тройняшек в Германию, те были совсем малютками, а сегодня она встретит двенадцатилетних девиц. Полгода назад сын по ее просьбе прислал фотографии девочек. Она заказала, чтобы фото напечатали крупные и снимали девочек по отдельности. Раньше Аксенов высылал групповые снимки, и Марфа Ильинична не могла как следует разглядеть внучек.

Когда фото пришли, генеральша надела очки и уселась за письменный стол покойного мужа.

Она разложила на зеленом сукне массивного стола три портрета и стала изучать. Близнецы, родившиеся в один день в далеком азиатском городке, не сливались, как три капли. Две рыженькие имели удивительное сходство, а третья, Надя, отличалась. «Пошла в невестку», — решила Марфа Ильинична. Покойный муж передал сыну по наследству огненную шевелюру.

Когда сын вырос, он немного посветлел, но различие в оттенках отца и сына улавливала только сама Марфа Ильинична.

Елена — невестка вдовы — улыбчивая, тоненькая, с мелкими правильными чертами была не просто блондинка. Такую белобрысую девицу генеральша по жизни не встречала. Она даже долго думала, что Елена красится. Но Лена волосы не красила. Невестка подкрашивала белесые брови и ресницы. Надя пошла в мать, но, что удивительно, при совершенно белых косичках девочка глядела на мир карими глазами из-под почти черных бровей и темных ресниц. При этом светлые волосы выглядели седыми. «Странный ребенок, — размышляла вдова, разглядывая фотографию третьей внучки. — Рыженькие Люба и Вера с зелеными глазами — наши, аксеновские, а эта в Лену», — подытожила осмотр Марфа Ильинична и спрятала фото в ящик стола.

Зазвонил телефон. Марфа Ильинична скинула Фауста, грузно поднялась и пошла в холл.

Петрович звонил из аэропорта. Много вещей.

Задержались с таможней.

— Я вас в дверях жду, а вы с летного поля звоните… — поворчала генеральша и пошла проверять готовность квартиры к приему семейства. В доме все блестело. Сиял лаком могучий сервант из того же немецкого гарнитура пятидесятых годов. Снежно белела скатерть на овальном обеденном столе. Марфа Ильинична не любила новой мебели на все случаи жизни.

Зачем вместо обеденного ставить стол журнальный и на него подавать обед? Зачем вместо стульев держать возле стола мягкие кресла? Когда ешь, до тарелки не дотянешься и капаешь на себя соусами и винами… Везде глупость и дурь.

Вдова подошла к портрету мужа и стерла несуществующую пыль. На кухне под суровым полотенцем на доске сохранялась для гостей кулебяка с капустой и мясом, сладкий пирог ждал своего часа в буфете. В духовке остывал гусь с яблоками, и его остывание генеральшу волновало. Горячий гусь одно, подогретый — другое. Пусть лопают так, если не могут приехать вовремя.

Марфа Ильинична открыла холодильник и извлекла бутылку «Столичной». Это была особая водка, и бутылка была особенная, «с винтом». Изготавливали напиток для экспорта. Генеральша получала водку в пайке к празднику. Марфа Ильинична вынула из буфета графин синего стекла, аккуратно перелила в него водку из бутылки, пустую бутылку унесла в кладовку и поставила в ящик. Раз в месяц Петрович посуду сдавал.

Услышав шум на кухне, важно явился Фауст.

Кот потерся о ноги генеральши. Марфа Ильинична снова открыла холодильник. Тушки хека, чищеные, с отрезанными головами, служили пищей кота по будням. По праздникам полагался фарш. Марфа Ильинична на минуту задумалась, затем извлекла пакет с фаршем. Фауст ел, не торопясь, стараясь не пачкать свой подшейный плюш. Марфа Ильинична смотрела, как ест кот, а думала почему-то о Берлинской стене. Стена рушилась. Рушилась и понятная, предсказуемая карьера сына. Предстояла совместная жизнь с невесткой в одной квартире. Властная вдова ничего хорошего от такой перспективы не ждала.

Но смутная тревога вызывалась не только эгоистическим соображением…

"Я уже свое пожила, и пожила недурно. Что будет с сыном, с девчушками? Как отразится на семье это дурацкое слово «перестройка»? — думала вдова, а Фауст тем временем доканчивал фарш из своей мисочки, вместе с ним приехавшей четыре года назад из столицы ГДР.

4

Петр Григорьевич Ерожин заканчивал посещение бассейна последним заплывом на спине. Осталось полчасика погреться в сауне и можно отправляться к Ларисе. Роман с Ларисой длился вторую неделю, и ее свежее золотистое тело еще сильно влекло капитана. Лариса умела быть приятной не только в постели. Ерожин уже привык, что девушка, встретив его в одном шелковом халате, сперва вкусно накормит. Водочка на столе у Ларисы всегда холодная, а коньяк комнатный. Угощая возлюбленного, Лариса не станет говорить о скучных делах, а проведет веселый воркующий флирт, когда между словами и улыбками невзначай мелькнет розовая грудка, а случайно откинутый халат покажет стройность бедра, нестесненного атрибутами женского белья.

Затем они незаметно перекочуют в спальню, где при мягком зашторенном свете шелкового абажура начнется неторопливый и сладостный процесс, ради которого в основном и существовал на свете заместитель начальника Новгородского уголовного розыска капитан Ерожин. Петр Григорьевич с чувством исполненного долга вернется домой, соврет жене Наташе что-нибудь о причине задержки и засядет у телевизора. Новый американский боевик он прихватил с работы. Два с половиной часа в кругу семьи также обещают быть не слишком тоскливыми. Сын Гриша, симпатичный белобрысый мальчик с прижатыми по-отцовски ушами, промается до ночи со своей математикой, а Наталья совместит домашние хлопоты с ролью репетитора сына.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4