Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пассажир без багажа

ModernLib.Net / Ануй Жан / Пассажир без багажа - Чтение (стр. 3)
Автор: Ануй Жан
Жанр:

 

 


Лишь ты один сможешь нам сказать это, когда к тебе полностью вернется память. Словом, ты околдовал — да-да, именно околдовал — одну пожилую даму, давнишнюю нашу приятельницу… Тебе удалось уговорить ее внести в дело весьма значительную сумму — что-то около полумиллиона франков. А сам ты стал как бы посредником. И выдал фальшивый вексель на бланке Компании, разумеется, существующей только в твоем воображении… Подписывал поддельные векселя. В один прекрасный день все открылось. Но было уже слишком поздно. У тебя осталось всего несколько тысяч франков. Ты растранжирил все остальное бог весть в каких притонах, злачных заведениях, женщины, приятели… Понятно, мы покрыли всю эту сумму.
       ГАСТОН.Меня воистину восхищает та радость, с какой вы готовитесь вновь принять в лоно семьи вашего брата.
       ЖОРЖ (опустив голову).Ты бы еще больше восхитился, Жак…
       ГАСТОН.Как?! Значит, за ним числится еще что-то?
       ЖОРЖ.Поговорим об этом в следующий раз.
       ГАСТОН.Почему в следующий?
       ЖОРЖ.Так будет лучше. Пойду позову маму. Она, должно быть, беспокоится, что ее не зовут.
       ГАСТОН (жестом останавливая его).Можете сказать мне все. Я почти уверен, что я не ваш брат.
       ЖОРЖ (молча глядит на него; потом глухим голосом).Однако вы очень на него похожи. То же лицо, но словно какой-то шквал прошел по нему…
       ГАСТОН (улыбаясь).Ведь восемнадцать лет! И ваше лицо, разумеется, тоже изменилось, хотя я не имел чести видеть, вернее, помнить его без морщин.
       ЖОРЖ.Не только в морщинах дело. Это больше, чем морщины, это неизгладимые пометы времени. Но пометы эти не избороздили ваше лицо, черты не только не стали жестче, напротив, смягчились, разгладились. Будто по вашему лицу прошел шквал нежности и доброты.
       ГАСТОН.Да. Только теперь я понял, сколь многое способствовало тому, чтобы лицо вашего уважаемого брата не слишком дышало нежностью.
       ЖОРЖ.Вы ошибаетесь. Правда, он был жестокий, непостоянный, легкомысленный, порой действовал бессознательно… Но… но я любил его, вопреки всем недостаткам. Он был красивее меня. Возможно, не умнее — я имею в виду тот ум, что требуется в школе или на экзаменах, — но эмоциональнее и уж наверняка более блестящий… (Глухим голосом.)Более обольстительный… А знаете, он тоже меня любил, по-своему, конечно. Питал ко мне, во всяком случае подростком, нежность и признательность, а это меня, понятно, трогало. Потому-то мне так тяжело было узнать… (Склоняет голову, будто на нем лежит вина.)Я его возненавидел, да, возненавидел… А потом, и очень скоро… уже не мог на него сердиться…
       ГАСТОН.Но за что?
       ЖОРЖ (поднимает голову, глядит в глаза Гастону).Это ты, Жак?
 
       ГАСТОН пожимает плечами.
 
      Сколько я ни твердил себе, что он мальчишка, что в глубине души он слабый, как все неистовые… Сколько я ни твердил, что летним вечером так нелегко устоять перед такими прекрасными свежими устами, особенно если уезжаешь на фронт… Твердил, что я был далеко, что она тоже была почти ребенок…
       ГАСТОН.Я не совсем вас понимаю. Он отбил у вас любовницу?
 
       Пауза.
 
      Жену? Вашу жену?
 
       ЖОРЖ утвердительно кивает.
 
       (Глухо.)Подлец!
       ЖОРЖ (губы его чуть трогает грустная улыбка).Возможно, это были вы!
       ГАСТОН (помолчав, дрогнувшим голосом).Вас зовут Жорж?
       ЖОРЖ.Да.
       ГАСТОН (глядит на него, потом берет его руку с неловкой нежностью).Жорж…
       Г-ЖА РЕНО (появляется в холле).Ты здесь, Жак?
       ЖОРЖ (ему стыдно своего волнения, выступивших на глазах слез).Простите, я пойду. (Быстро уходит в противоположную дверь.)
       Г-ЖА РЕНО (входит в комнату).Жак…
       ГАСТОН.Да?..
       Г-ЖА РЕНО.Угадай, кто явился?.. Ах, какая наглость!
       ГАСТОН (устало).Ко мне еще не вернулась память… так что угадывать…
       Г-ЖА РЕНО.Тетя Луиза, дорогой! Да-да, тетя Луиза!
       ГАСТОН.Тетя Луиза? А в чем же тут наглость?..
       Г-ЖА РЕНО.Уж поверь мне… После того, что произошло! Если она попытается прорваться к тебе, будь добр — откажись ее видеть. Как же она тогда себя вела!.. Впрочем, ты всегда терпеть ее не мог. Но особенно ты ненавидел, дорогой мой, среди всей нашей родни кузена Жюля, питал к нему настоящую ненависть, что, впрочем, вполне оправданно.
       ГАСТОН (по-прежнему стоит не шевелясь).Оказывается, я питаю настоящую ненависть, которая мне даже неведома…
       Г-ЖА РЕНО.К кузену Жюлю? Но знаешь, что с тобой устроил этот негодяй? Выдал тебя на выпускном экзамене, донес, что при тебе таблица логарифмов… Нет-нет, необходимо рассказать тебе все эти истории, а то, чего доброго, ты способен улыбаться таким людям, ведь ты ничего не помнишь!.. И Жерар Дюбюк, он тоже наверняка к нам явится и будет рассыпаться перед тобой в любезностях… А ведь чтобы поступить на службу в Компанию, он оклеветал тебя перед дирекцией только потому, что у тебя было больше шансов туда попасть благодаря дядиной протекции. Лишь позже мы узнали, что это он все испортил. О, хочу надеяться, что ты просто захлопнешь перед ним дверь, как, впрочем, и еще перед кое-кем… Я потом скажу, перед кем именно… перед всеми, кто тебя гнусно предал.
       ГАСТОН.Прошлое человека, оказывается, полно приятных сюрпризов!..
       Г-ЖА РЕНО.Зато придется поцеловать дорогую мадам Букон, хотя после того, как ее разбил паралич, это не совсем аппетитная процедура. Она присутствовала при твоем появлении на свет.
       ГАСТОН.Это еще не достаточно уважительная причина.
       Г-ЖА РЕНО.И, кроме того, она выходила тебя, когда ты болел воспалением легких, и я тоже в это время лежала больная. Она спасла тебе жизнь, дружок!
       ГАСТОН.Правда, ведь существует еще и благодарность. О ней-то я и забыл. (Пауза.)Обязательства, ненависть, оскорбления… Думал ли я, что именно это и есть воспоминания? (Замолкает, потом задумчиво.)Верно, я забыл еще угрызения совести. Теперь мое прошлое полностью укомплектовано. (Криво улыбается, подходит к г-же Рено.)Но видите, до чего я требовательный. Я предпочел бы какой-нибудь иной образчик с парочкой радостей. И еще, если возможно, один-другой восторженный порыв, что ли… Можете вы мне предложить что-нибудь в этом роде?
       Г-ЖА РЕНО.Я тебя не понимаю, милый.
       ГАСТОН.А ведь это так просто. Мне хотелось бы, чтобы вы назвали хотя бы одну мою былую радость. Ненависть, укоры совести ничего мне, в сущности, не открыли. Дайте мне радости, радости вашего сына, и я посмотрю, как они отзовутся во мне!
       Г-ЖА РЕНО.О, это нетрудно. Радостей у тебя было достаточно… Тебя так забаловали!
       ГАСТОН.Мне хотелось бы одну…
       Г-ЖА РЕНО.Пожалуйста. Ужасно трудно вспоминать так все разом, не знаешь, что и выбрать…
       ГАСТОН.Назовите первое, что придет на ум.
       Г-ЖА РЕНО.Так вот, когда тебе было двенадцать…
       ГАСТОН (прерывает ее).Нет, радость взрослого мужчины! Те слишком далеки.
       Г-ЖА РЕНО (смущенно).Твои взрослые радости… Ты со мной не особенно ими делился. Оно и понятно, взрослый мальчик!.. Ты постоянно уходил из дому. Как все юноши… В те времена вам удержу не было… Ты бывал в барах, на бегах… Ты делил радости с приятелями, а не со мной.
       ГАСТОН.Значит, вы никогда не видели меня радующимся в вашем присутствии?
       Г-ЖА РЕНО.Ну как же, конечно, видела! Возьми, например, тот день, когда раздавали награды, как сейчас помню…
       ГАСТОН (перебивая ее).Нет-нет, не награды! А после. Промежуток времени от той минуты, когда я распрощался со школьными учебниками, и до той, как мне дали в руки винтовку… Те несколько месяцев, которые неведомо для меня были всей моей взрослой жизнью.
       Г-ЖА РЕНО.Подожди-ка, сейчас вспомню. Знаешь, ты столько выезжал… Так играл во взрослого…
       ГАСТОН.Но ведь как бы восемнадцатилетний мальчик ни играл во взрослого мужчину, на самом-то деле он еще ребенок! Неужели же ни разу не прорвало в ванной трубу, так что никто не мог остановить воду, неужели кухарка ни разу не исковеркала какое-нибудь слово, неужели нам ни разу не попался в трамвае кондуктор с уморительной физиономией?.. И я не смеялся в вашем присутствии… Не радовался какому-нибудь подарку, лучу солнца… Я не требую от вас особых, необузданных радостей… просто маленькую простую радость. Уж не был ли я мрачным неврастеником?
       Г-ЖА РЕНО (вдруг смутившись).Я вот что тебе скажу, Жак, миленький… Мне хотелось объяснить это позднее, не спеша… В то время мы были с тобой не в особенно хороших отношениях… О, простое ребячество! Не сомневаюсь, что задним числом тебе все это покажется куда серьезнее, чем было на самом деле. Короче, именно в этот промежуток времени — между коллежем и фронтом — мы с тобой вообще не разговаривали.
       ГАСТОН.А-а!
       Г-ЖА РЕНО.Да. Из-за пустяков, поверь!
       ГАСТОН.И… наша ссора длилась долго?..
       Г-ЖА РЕНО.Почти год.
       ГАСТОН.А, черт! Ну и выдержка же у нас с вами была! А кто начал первым?
       Г-ЖА РЕНО (после еле заметного колебания).Пожалуй, что я… Но ты был всему причиной. Ты упрямился глупейшим образом.
       ГАСТОН.В чем же выражалось упрямство юноши, если вы вынуждены были не разговаривать целый год с родным сыном?
       Г-ЖА РЕНО.Ты не желал ничего сделать, чтобы покончить с этим положением. Ничего!
       ГАСТОН.Но когда я уезжал на фронт, мы все-таки помирились? Ведь не отпустили же вы меня из дома не поцеловав?
       Г-ЖА РЕНО (помолчав, решительно).Отпустила. (Замолкает, потом быстро.)И это твоя вина, в тот день я тоже тебя ждала у себя в комнате. А ты ждал в своей. Ты хотел, чтобы я сделала первый шаг, я, мать!.. А ведь ты меня сильно оскорбил. Все попытки посторонних примирить нас ни к чему не привели. Ничто тебя не могло убедить. Ничто. И ты уехал на фронт…
       ГАСТОН.Сколько мне было лет?
       Г-ЖА РЕНО.Восемнадцать.
       ГАСТОН.Возможно, я не отдавал себе отчета, куда иду. Для восемнадцатилетнего война просто любопытное приключение. Но ведь это был уже не четырнадцатый год, когда матери украшали штыки сыновних винтовок цветами… Вы-то должны были знать, куда я иду.
       Г-ЖА РЕНО.О, я думала, что война окончится раньше, чем ты успеешь пройти обучение в казармах, надеялась увидеться с тобой во время первой побывки перед отправкой в действующую армию. И к тому же ты всегда был так резок, так жесток со мной.
       ГАСТОН.Но ведь могли же вы прийти ко мне в комнату, могли сказать: «Перестань дурить и поцелуй меня!»
       Г-ЖА РЕНО.Я боялась твоих глаз… Твоей гордой ухмылки, которой ты непременно бы встретил меня. Ты способен был меня прогнать…
       ГАСТОН.Ну и что ж, вы вернулись бы, рыдали бы под моей дверью, умоляли бы меня, встали бы на колени, лишь бы этого не случилось, и я поцеловал бы вас перед отъездом. Ах, как нехорошо, что вы не встали тогда на колени!
       Г-ЖА РЕНО.Но я же мать, Жак!..
       ГАСТОН.Мне было восемнадцать, и меня посылали на смерть. Пожалуй, стыдно так говорить, но вы обязаны были броситься на колени, молить моего прощения, как бы я ни был груб, как бы ни замыкался в своей идиотской юношеской гордыне.
       Г-ЖА РЕНО.За что прощения? Я-то ведь ничего не сделала!
       ГАСТОН.А что такого сделал я, раз между нами пролегла непроходимая пропасть?
       Г-ЖА РЕНО (внезапно ее голос приобретает те, прежние интонации).О, ты вбил себе в голову, что женишься, и это в восемнадцать-то лет! На какой-то швее, которую подцепил бог знает где! И она, конечно, не желала без брака сойтись с тобой. Брак — это не просто любовные шашни! Да неужели мы должны были позволить тебе испортить всю твою жизнь, ввести эту девку к нам в дом? И не уверяй меня, пожалуйста, что ты ее любил… Разве в семнадцать лет любят, то есть, я хочу сказать: любят ли глубоко, по-настоящему, такой любовью, какая необходима для брака, для создания прочного семейного очага! Какую-то швею, с которой ты и познакомился-то на танцульке всего три недели назад.
       ГАСТОН (помолчав).Конечно, это было глупо с моей стороны… Но ведь наш год должны были вскоре призвать, и вы это знали. А что, если эта глупость была единственной, которую мне дано было сделать, а что, если вы хотели лишить этой любви того, кому осталось жить всего несколько месяцев, а что, если бы любовь не успела исчерпать себя за этот срок?
       Г-ЖА РЕНО.Но никто и не думал, что ты обязательно умрешь!.. И потом, я еще не все тебе сказала. Знаешь, что ты мне крикнул в лицо, у тебя даже рот перекосился, ты поднял руку на меня, на родную мать! Ты крикнул: «Ненавижу тебя, ненавижу!» Вот что ты крикнул. (Пауза.)Теперь ты понимаешь, почему я не выходила из своей комнаты, все надеялась, что ты придешь, прислушивалась вплоть до той минуты, когда за тобой захлопнулась входная дверь?
       ГАСТОН (молчит, потом тихо).Я умер в восемнадцать лет, так и не получив своей, пусть небольшой, радости под тем предлогом, что это, мол, глупость, а вы так и но заговорили со мной. Я всю ночь пролежал раненный в плечо, и я был вдвойне одинок рядом с теми, кто звал в бреду свою мать. (Пауза, потом вдруг как бы самому себе.) Это правда, я вас ненавижу.
       Г-ЖА РЕНО (испуганно кричит).Жак, что с тобой?
       ГАСТОН (опомнившись, замечает ее).Как — что? Простите… Простате меня, пожалуйста. (Отходит; резко, четко.)Я не Жак Рено, я не узнаю здесь ничего, что принадлежит ему по праву. Да, слушая вас, я на мгновение спутал себя с ним. Простите. Но, видите ли, для человека без памяти прошлое, все, прошлое сразу — слишком тяжкий груз, чтобы взвалить его на себя одним рывком. Если вы хотите сделать мне удовольствие, — да нет, не только удовольствие, а благодеяние, — отпустите меня обратно в приют. Я сажал там салат, натирал полы… Дни проходили… Но даже за эти восемнадцать лет, — я имею в виду вторую половину своей жизни, — даже за этот срок дни, наслаиваясь друг на друга, не сумели превратиться в прожорливое чудище, которое вы именуете прошлым.
       Г-ЖА РЕНО.Но, Жак…
       ГАСТОН.И главное, не называйте меня Жаком… Этот Жак такого натворил. Гастон — другое дело. Если он даже ничто, я знаю, каков он. Но ваш Жак, одно имя которого уже погребено под трупами сотен птиц, этот Жак, который обманывал, убивал, который пошел на войну совсем один, которого никто не проводил на вокзал, Жак, который даже не любил, такой Жак наводит на меня ужас.
       Г-ЖА РЕНО.Но ведь, мой мальчик…
       ГАСТОН.Убирайтесь! Я не ваш мальчик.
       Г-ЖА РЕНО.Ты заговорил совсем как прежде!
       ГАСТОН.У меня нет «прежде», я говорю так сегодня. Убирайтесь!
       Г-ЖА РЕНО (гордо выпрямляясь, как в прежнее время).Хорошо, Жак! Но когда будет доказано, что я твоя мать, тебе придется просить у меня прощения. (Уходит, не заметив Валентины, которая слышала их последние слова из-за кулис.)
       ВАЛЕНТИНА (дождавшись ухода свекрови, выступает вперед).Вот вы сказали, что вы никого не любили. Откуда вы это знаете, вы, который вообще ничего не знает?
       ГАСТОН (меряет ее взглядом).И вы тоже убирайтесь!
       ВАЛЕНТИНА.На каком основании вы разговариваете со мной таким тоном? Что с вами?
       ГАСТОН (кричит).Убирайтесь! Я не Жак Рено.
       ВАЛЕНТИНА.Вы кричите так, словно вам страшно.
       ГАСТОН.Отчасти и поэтому,
       ВАЛЕНТИНА.Страх — это еще полбеды. Тень юного Жака — страшная тень, ее опасно даже примерить, но откуда ненависть и ко мне тоже?
       ГАСТОН.Мне противно, что вы пришли сюда любезничать со мной, ведь вы все время, как только я появился в доме, не перестаете со мной любезничать. Вы были его любовницей.
       ВАЛЕНТИНА.Кто посмел вам это сказать?
       ГАСТОН.Ваш муж.
 
       Пауза.
 
       ВАЛЕНТИНА.Предположим, вы мой любовник, я нашла вас и снова хочу быть с вами… Неужели же вы действительно такой чудак, что вам это кажется гадким?
       ГАСТОН.Вы разговариваете со мной, как с дунайским крестьянином. Впрочем, странный это был Дунай, черные воды, безымянные берега… Я человек не первой молодости, но я только что вылупился на свет божий. Может быть, в конце концов, и не так уж плохо отнять жену у родного брата, у брата, который вас любил, делал вам добро?
       ВАЛЕНТИНА (вполголоса).Когда мы познакомились на каникулах в Динаре, я играла в теннис, плавала гораздо чаще с вами, чем с вашим братом… В горы лазила чаще тоже с вами… И с вами, с вами одним я тогда целовалась. Потом пришла к вам домой на вечеринку, и ваш брат полюбил меня, но ведь я-то пришла, чтобы повидать вас.
       ГАСТОН.И все-таки вышли замуж за него?
       ВАЛЕНТИНА.Вы были тогда совсем мальчишкой. А я сирота, младшая в семье, бесприданница, жила у тетки-благодетельницы и уже дорого поплатилась за отказы ее кандидатам. Так неужели я должна была продать себя другому, а не ему, благодаря которому я могла стать ближе к вам?
       ГАСТОН.На такие вопросы дает ответ специальный раздел в дамских журналах.
       ВАЛЕНТИНА.Как только мы вернулись из свадебного путешествия, я стала вашей любовницей.
       ГАСТОН.Мы все же немного подождали.
       ВАЛЕНТИНА.Немного? Целых два месяца, два страшных месяца. Потом в нашем распоряжении было три полных года, потому что сразу же началась война и Жоржа призвали четвертого августа… А потом, семнадцать лет, Жак!.. (Кладет ладонь ему на руку.)
       ГАСТОН (отшатывается).Я не Жак Рено.
       ВАЛЕНТИНА.И все же… Дайте мне наглядеться хотя бы на призрак единственного человека, которого я любила. (Улыбается.)Ага, скривил губы! (Глядит ему в лицо, он смущен.)Значит, ничто во мне, ни взгляд, ни голос, ни… неужели ничто не находит даже слабого отзвука в вашем запасе прошлого?
       ГАСТОН.Ничто.
       ВАЛЕНТИНА.Не будьте же так жестоки, даже если ваш Дунай — Стикс! Поймите вы, как важно для любящей женщины после бесконечно долгой разлуки найти если не своего бывшего любовника, то хоть его призрак, подобный ему даже в пустяках, вплоть до манеры кривить губы.
       ГАСТОН.Возможно, я призрак, с точностью воспроизводящий Жака Рено, но я не Жак Рено.
       ВАЛЕНТИНА.Приглядитесь ко мне.
       ГАСТОН.Я и приглядываюсь. Вы очаровательны, но увы! — я не Жак Рено.
       ВАЛЕНТИНА.Итак, вы уверены, что я для вас ничто?
       ГАСТОН.Ничто.
       ВАЛЕНТИНА.Значит, к вам никогда не вернется память.
       ГАСТОН.Я этого и сам, пожалуй, хочу. (Пауза; вдруг тревожно.)А почему ко мне никогда не вернется память?
       ВАЛЕНТИНА.Потому что вы не помните даже тех, кого видели всего два года назад.
       ГАСТОН.Два года?
       ВАЛЕНТИНА.А белошвейка, белошвейка, заменявшая вашу приютскую…
       ГАСТОН.Белошвейка? (Пауза. Потом вдруг.)А кто вам рассказал?
       ВАЛЕНТИНА.Никто не рассказывал. Я заменила вашу белошвейку — надо сказать, что действовала я с одобрения свекрови, — для того, чтобы без помех общаться с вами. Посмотрите же на меня хорошенько, вы, человек без памяти…
       ГАСТОН (взволнованный, невольно привлекает ее к себе).Так это вы белошвейка, которая работала у нас всего один день!
       ВАЛЕНТИНА.Да, я.
       ГАСТОН.Но ведь в тот день вы мне ничего не сказали?
       ВАЛЕНТИНА.Я и не хотела ничего говорить вам заранее… Я надеялась, — видите, как я верю в силу любви — вашей любви, — что, овладев мною, вы обретете память….
       ГАСТОН.Ну а потом?
       ВАЛЕНТИНА.А потом, когда я собралась вам сказать, вспомните-ка, нас застигли…
       ГАСТОН (улыбаясь при этом воспоминании).А-а, эконом!
       ВАЛЕНТИНА (тоже улыбаясь).Да, эконом.
       ГАСТОН.Но вы не кричали на всех углах, что узнали меня?
       ВАЛЕНТИНА.Представьте, кричала, но то же самое кричали еще пятьдесят семейств.
       ГАСТОН (с нервным смешком).И верно, а я-то, болван, забыл, что все меня узнают… Но это отнюдь не доказывает, что я Жак Рено.
       ВАЛЕНТИНА.Однако ж вы вспомнили вашу белошвейку и огромную кучу простыней?
       ГАСТОН.А как же, конечно, вспомнил. Если не считать болезни, память у меня прекрасная.
       ВАЛЕНТИНА.Так обнимите же вашу белошвейку.
       ГАСТОН (отталкивая ее).Подождем, пока не выяснится, кто я — Жак Рено или нет.
       ВАЛЕНТИНА.А если окажется, что вы Жак Рено?
       ГАСТОН.Если я окажусь Жаком Рено, ни за какие блага в миро я вас не обниму. Не желаю быть любовником жены брата.
       ВАЛЕНТИНА.Но ведь вы уже были!..
       ГАСТОН.Было это давно, и я столько натерпелся с той поры, что полностью искупил грехи своей юности.
       ВАЛЕНТИНА (с торжествующим смешком).Как, вы забыли уже свою белошвейку?.. Если вы Жак Рено, то вы два года назад снова стали любовником жены брата. Вы, именно вы, а не какой-то безвестный молодой человек.
       ГАСТОН.Я не Жак Рено!
       ВАЛЕНТИНА.Послушай, Жак, хочешь не хочешь, а тебе придется расстаться с блаженной безмятежностью, подаренной тебе потерей памяти. Послушай, Жак, тебе придется принять себя. Вся наша жизнь с ее чудесной моралью и обожаемой нашей свободой, в конце концов, и заключается в том, чтобы принимать самих себя такими, какие мы есть… Эти восемнадцать лет, проведенные в приюте, то есть все то время, когда ты хранил себя в чистоте, это просто затянувшееся отрочество, второе отрочество, которому сегодня приходит конец. Ты вновь станешь взрослым мужчиной со всеми его обязанностями, слабостями, а также и радостями. Так прими же себя и прими меня, Жак.
       ГАСТОН.Если меня к этому вынудит неопровержимое свидетельство, придется принять себя, но вас я никогда не приму!
       ВАЛЕНТИНА.И все-таки, помимо твоей воли, это произошло уже два года назад!
       ГАСТОН.Я никогда не отниму жены у своего брата.
       ВАЛЕНТИНА.Хватит этих высокопарных слов! Став наконец мужчиной, ты сам убедишься, что ни одну из вставших перед тобой новых проблем нельзя решить с помощью ходячих истин… Ты уже взял меня у него. Но первый-то он отнял меня у тебя, просто потому, что раньше стал мужчиной.
       ГАСТОН.Да не в одной вас дело… Я не так уж дорожу тем, что обирал пожилых дам, насиловал горничных…
       ВАЛЕНТИНА.Каких горничных?
       ГАСТОН.Еще одна деталь… Я не так уж дорожу тем, что поднял руку на родную мать, как, впрочем, и всеми прошлыми выходками моего отвратительного юного двойника.
       ВАЛЕНТИНА.Как ты кричишь!.. Но, по-моему, ты почти сделал ЭТО ТОЛЬКО ЧТО…
       ГАСТОН.Да, я сказал этой бессердечной старой даме, что я ее ненавижу, но эта старая дама не моя мать.
       ВАЛЕНТИНА.Нет, мать, Жак! И именно поэтому ты имел с ней такое бурное объяснение. Ты и сам видишь, достаточно тебе пробыть хотя бы час бок о бок с персонажами своего прошлого, и ты уже бессознательно ведешь себя с ними, как раньше. Послушай, Жак, я сейчас пойду к себе во избежание твоего гнева. А через десять минут ты меня позовешь, ведь приступы твоей ярости страшны, но они продолжаются не больше десяти минут.
       ГАСТОН.Откуда вам это известно? В конце концов, вы меня раздражаете. Все время стараетесь намекнуть, будто знаете меня лучше, чем я сам.
       ВАЛЕНТИНА.Ну конечно же!.. Послушай, послушай-ка меня, Жак. Существует одно бесспорное доказательство, о котором я никому не смела ни разу сказать!..
       ГАСТОН (отступает).Не верю!
       ВАЛЕНТИНА (улыбается).Постой, я ведь еще ничего не сказала!
       ГАСТОН (кричит).Не хочу вам верить, никому не хочу верить! Не желаю, чтобы со мной вообще говорили о моем прошлом.
 
       ГЕРЦОГИНЯ врывается вихрем в комнату, за ней — мэтр ЮСПАР.
       ВАЛЕНТИНА прячется в ванной комнате.
 
       ГЕРЦОГИНЯ.Гастон, Гастон, это же ужасно! Только что явились какие-то люди. Орут, злятся, кричат, еще одно ваше семейство! Пришлось их принять. Они меня так оскорбляли! Только сейчас я поняла, что поступила как безумная, неосмотрительно нарушив распорядок, о котором мы сами же объявили через газеты… Эти люди считают, что их надули. Они, конечно, учинят скандал, будут обвинять нас во всех смертных грехах!..
       ЮСПАР.Я более чем уверен, мадам, что никто не посмеет вас ни в чем заподозрить.
       ГЕРЦОГИНЯ.Видно, вы не отдаете себе отчета, до какой степени их ослепили эти двести пятьдесят тысяч франков! Они твердят о фаворитизме, о нарушениях, чего доброго, они заявят, что наш малыш Альбер получил хороший куш от семьи, которую считает семьей Гастона!..
 
       Входит МЕТРДОТЕЛЬ.
 
       МЕТРДОТЕЛЬ.Ваша светлость, прошу меня извинить. Но там еще какие-то люди требуют мэтра Юспара или герцогиню.
       ГЕРЦОГИНЯ.Как их фамилия?
       МЕТРДОТЕЛЬ.Они дали мне карточку, но я не осмелился сразу вручить ее вашей светлости, учитывая, что это реклама фирмы. (С достоинством читает вслух.)«Масло, яйца, сыры. Фирма Бугран».
       ГЕРЦОГИНЯ (листая свою записную книжку).Бугран, Бугран… Вы сказали Бугран? Да это молочница!
 
       ЛАКЕЙ стучится в дверь и входит.
 
       ЛАКЕЙ.Прошу прощения, но какой-то господин, вернее, просто человек, спрашивает герцогиню. Должен сказать, что я не решился впустить его в дом из-за его вида.
       ГЕРЦОГИНЯ (листая записную книжку).Фамилия? Легропатр или Мэденсэль?
       ЛАКЕЙ.Легропатр, ваша светлость.
       ГЕРЦОГИНЯ.Легропатр — это фонарщик! Впустите его, и будьте с ним повежливее. Все они приехали одним поездом. Уверена, что сейчас явятся Мэденсэли. Я звонила в Пон-о-Брон. Попытаюсь их утихомирить! (Быстро выходит, за ней — мэтр Юспар и лакей.)
       ГАСТОН (растерянно бормочет).У всех у вас доказательства, фотографии, подтверждающие сходство, воспоминания, бесспорные, как преступление… Я выслушиваю вас всех и чувствую, как за моей спиной возникает некий гибрид, содержащий в себе понемножку от каждого из ваших сыновей и ничего, ровно ничего от меня, потому что ваши сыновья ничем на меня не похожи. (Повторяет.)На меня… На меня… Вопреки всем вашим россказням, я существую… Вы только что говорили о том, что моя жизнь — эта блаженная безмятежность, даруемая потерей памяти… Вы просто шутите. Попробуйте-ка сами собрать воедино все добродетели, все пороки и взвалить их себе на спину…
 
       ВАЛЕНТИНА вошла, едва только герцогиня скрылась.
 
       ВАЛЕНТИНА.Твоя судьба будет куда легче, если ты выслушаешь меня. Только одну минуту, Жак. Я предлагаю тебе наследство, правда, несколько обременительное, зато ты с его помощью освободишься от всех прочих, и оно тебе покажется бесконечно легким. Ну что, будешь слушать?
       ГАСТОН.Слушаю.
       ВАЛЕНТИНА.Я тебя никогда не видела обнаженным, ведь верно? Так вот, я уверена, что у тебя на два сантиметра ниже лопатки есть небольшой шрам, который не обнаружили обследовавшие тебя врачи. Это след от укола шляпной булавки-вспомни дамскую моду пятнадцатого года! — это я сама, своими руками поцарапала тебя булавкой, когда решила, что ты мне изменяешь. (Уходит.)
 
       ГАСТОН с минуту стоит в растерянности, потом начинает медленно снимать пиджак.

Занавес

Картина четвертая

       Сцена представляет собой узкий коридорчик; ШОФЕР и ЛАКЕЙ, подставив стул к окошечку в двери, заглядывают в комнату Гастона.
 
       ЛАКЕЙ.Господи! Штаны скидывает…
       ШОФЕР (отталкивая его).Врешь? Видно, малый окончательно рехнулся! Что он делает-то? Блох, что ли, ловит? Постой-постой… На стул влез, глядится в каминное зеркало…
       ЛАКЕЙ.Шутишь? Неужто на стул влез?
       ШОФЕР.Я же говорю.
       ЛАКЕЙ (отталкивает его).Дай посмотреть. Ах ты, черт! Спину разглядывает. Я же говорю, спятил. Так-так. Слезает. Видать, увидел то, что искал… Рубашку надевает. Сел… Ах ты, черт! Ну и ну!
       ШОФЕР.А теперь что он делает?
       ЛАКЕЙ (оборачивается, он потрясен).Ревет…

Занавес

Картина пятая

       Комната Жака. Ставни закрыты, золотистый полумрак прорезают полосы света. Утро. ГАСТОН лежит на кровати, он спит. МЕТРДОТЕЛЬ и ЛАКЕЙ вносят в комнату чучела зверушек и наставляют их вокруг постели. ГЕРЦОГИНЯ и г-жа Рено руководят операцией из коридора. Сцена идет на шепоте, все передвигаются на цыпочках.
 
       МЕТРДОТЕЛЬ.Их тоже ставить вокруг постели, ваша светлость?
       ГЕРЦОГИНЯ.Да-да, вокруг постели… Чтобы, открыв глаза, он мог увидеть их всех разом.
       Г-ЖА РЕНО.Ах, если бы вид этих зверьков вернул ему память!
       ГЕРЦОГИНЯ.Это может его потрясти.
       Г-ЖА РЕНО.Он так обожал их ловить! Карабкался по деревьям, забирался на головокружительную высоту и мазал клеем ветки.
       ГЕРЦОГИНЯ (метрдотелю).Поставьте одного на подушку, ближе, ближе к лицу. На подушку, слышите, на подушку!
       МЕТРДОТЕЛЬ.А ваша светлость не боится, что мсье испугается, откроет глаза, а под самым носом у него зверь сидит…
       ГЕРЦОГИНЯ.Страх в данном случае целителен, друг мой… Именно целителен. (Г-же Рено.)О, не скрою, я вся горю от нетерпения, мадам! Хорошо, что мне удалось успокоить этих людей вчера вечером, я им сказала, что Юспар и наш малыш Альбер прибудут сегодня рано утром… Но как знать, удастся ли нам избавиться от них благополучно?..

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5