Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Диверсант - Севастополь и далее

ModernLib.Net / Военная проза / Азольский Анатолий Алексеевич / Севастополь и далее - Чтение (стр. 1)
Автор: Азольский Анатолий Алексеевич
Жанр: Военная проза
Серия: Диверсант

 

 


Анатолий Азольский

Севастополь и далее

Малая вероятность жизни

Эскадренный миноносец освобождался от солярки и боезапаса. Днем сигнальщики поднимали «наш», флаг красного цвета, ночью клотик светился темно-алым предостерегающим огнем, извещая все корабли бригады и эскадры о скором перемещении эсминца в сухой док на Северной стороне. Уже выкачали в баржи почти все горючее, осторожно, неспешно очистили зарядные и снарядные погреба главного калибра, затем весело и сноровисто приступили к снарядам зенитных установок. 37-миллиметровые, упакованные в металлические чемоданы с четырьмя защелками («цинки»), они извлекались из погребов мусинговой подачей, снаряды эти уже были в обоймах, и вероятность того, что хоть один из них выпадет из чемодана и грохнется на палубу, исключалась полностью. Вся команда БЧ-2 трудилась в поте лица, командир БЧ расставил ее умело, со взаимным контролем, на самых ответственных местах — офицеры. На верхней палубе матросы бережно брали «цинки» и по покатому трапу несли их в темную глубь баржи.

Боевой частью командовал капитан-лейтенант Кунин. Высокий, стройный, не потерявший хорошей спортивной формы, умевший на руках ходить по шкафуту, тем вызывая уважение матросов, гибкий, ловкий, везучий, он с тем большим старанием руководил разгрузкой боезапаса, что докование означало для него долгожданное повышение в должности, резкий взлет к вершинам службы. В доке он (уже готовился приказ) становился старшим помощником командира эсминца, а там уж очередное звание, и можно поступать в академию (время еще не миновало, 27 лет всего, а старпомство — это опыт самостоятельного управления кораблем, что для поступления в академию значило многое, очень многое).

Верхнюю палубу Кунин покидал только ради обеда и ужина в кают-компании, причем компот допивал уже на шкафуте. Не поднятым наверх оставался только боезапас в кормовом погребе, последний чемодан медленно опустился в чрево пришвартованной баржи.

В самом же низу погреба — мелочь, те же зенитные 37-миллиметровые снаряды, но не в металлических чемоданах и в обоймах, а в деревянных ящиках, по 40 штук в каждом. Их, этих деревянных зеленых ящиков, Кунин насчитал двадцать четыре или двадцать пять и приказал еще трем матросам спуститься в погреб, чтоб с рук на руки передавать ящики стоявшим на трапе, а те уж поднимали их еще выше, матросам на шкафуте, после чего по устойчивому широкому трапу ящики переносились на баржу.

Еще задолго до того, как поднятые чемоданы обнажили зеленый слой деревянных ящиков, Кунин все чаще и чаще поглядывал на часы. Наступал критический момент в романе, который он остерегался называть курортным, ибо влюбился в строгую даму своих лет, замужнюю москвичку, приехавшую в закрытый город для спокойного отдыха. Правдами или неправдами, но он встречался с нею почти каждый вечер, так и не добившись того, на что охотно шли все нравившиеся ему женщины, размягченные и разнеженные юношеством Кунина и бойким языком его. Женщины сдавались на милость победителя, уши их забивались анекдотами, пародийными виршами прошлых и нынешних лет: «Ядрена вошь! Как жарко солнце шпарит,/ Лазурь небес аж брагой сивушит,/ Мне хорошо с тобою чапать в паре…» С первой же минуты знакомства неприступная москвичка дала понять, что поэзия эта внушает ей омерзение, и репертуар пришлось изменить, что, однако, на возлюбленную не повлияло. Но сегодня (она намекнула достаточно ясно) произойдет то, к чему он стремился уже третью неделю. Обычно он провожал ее до калитки домика за Артиллерийской бухтой, ничего не сулящий беглый поцелуй — вот и все, что позволялось. За калитку — ни шагу. Но Алина (так звали москвичку) ночным автобусом убывала сегодня в Симферополь, оттуда самолетом в Москву, ибо послезавтра — 1 сентября, начало учебного года, преподавательница должна подавать ученикам пример в дисциплине, — и вот вчера при прощании у калитки, когда он спросил, каким автобусом она уезжает, ответом было: «Приходите ко мне… Поможете собраться…» И договорились: угол улицы Ленина и спуска к Минной стенке, она ждет его там в пять вечера, дальнейшая программа легко угадывалась. Ресторан «Приморский», стремительное такси до калитки, проход к домику под шатром деревьев, объятия и три-четыре часа любви.

Что программа эта осуществится — он знал наверняка, потому что разбирался в женских взглядах и тембрах голоса, потому что, несмотря на некоторую сухость москвички, видел: она теплела от встречи к встрече и, обнимая его перед калиткой, что-то нашептывала, какой-то набор звуков, полный нежности и сожаления. По всему видно: она ни разу еще не обманывала мужа и уже терзается от скорой измены ему.

Одиннадцать зеленых ящиков виднелись внизу, полчаса уйдет на их подъем, а время уже — 16.55.

И Кунин решился: приказал командиру группы управления командовать выгрузкой — и бойко слетел по сходне на Минную стенку. Все убыстряющимся шагом оставлял он эсминец за спиной, почти бегом достиг улицы, опоздав всего на минуту, и москвичка подставила губы для поцелуя.

— Ресторан? — шепотом спросил он и получил ответ, вселивший в него преклонение перед смелостью замужней женщины.

Сели в такси и обнялись. Калитку он даже не заметил, они прошли сквозь нее к домику, и сквозь домик тоже прошли, и вокруг них ничего не было и не стало, белый китель отброшен в угол, москвичка ладошками закрыла лицо и заплакала…

В самый последний поцелуй на автостанции он вложил всю свою любовь и жалко попросил московский адрес, так и не получив его, но не вознегодовал, а даже возгордился: женщина свято чтила семейные устои, лишь для него сделав исключение.

Автобус исчез в ночи, и Кунин, полный смирения перед мужеством женщины, пошел к своему эсминцу. Оставалось двое суток до того, как за родным кораблем захлопнутся ворота ботопорта и на доске объявлений появится приказ о назначении капитан-лейтенанта Кунина Бориса Васильевича старшим помощником командира. Впереди — погоны капитана 3 ранга, женитьба на достойной спутнице жизни, академия, старпомство на крейсере, а если повезет — то и командирство на нем, красавце проекта «68-бис».

Звезды в черном небе пылали над его головой, ветер ласкал кожу, пахнущую москвичкой, на кораблях уже отбой, отход ко сну, но еще издалека Кунин увидел несколько черных автомашин у кормы своего эсминца, почуял неладное и прибавил шагу.

Эта часть Минной стенки была почему-то освещена прожекторами соседних кораблей, на юте эсминца стояла группа адмиралов, которые глянули на Кунина как на человека без погон, который нагло проник на боевую единицу ВМФ СССР и вот-вот полетит в радужно-масляную воду Южной бухты. Никто из адмиралов не спросил, где он был, никто не сказал, что произошло, и тем не менее по репликам и расспросам высокого руководства флотом и эскадрой Кунин понял, что в тот момент, когда он открывал дверцу такси любимой женщине, в снарядном погребе матрос, на середине трапа принимавший подаваемый снизу деревянный ящик, не удержал его (мнения расходились, кое-кто утверждал, что ящик просто развалился), снаряды посыпались вниз, и один из них — взорвался, как-то странно взорвался, сохранившись целым, но с десяток раз или более по дикой траектории пронесся от переборки к переборке, ранив матроса…

Борис Кунин служил офицером шестой год и знал, что никакого оправдания у него нет и не будет, что о старпомстве на эсминце надо забыть на долгие годы, а уж академию вычеркнуть из жизненных планов вообще.

Корабль поставили в док, командиру БЧ-2 объявили о «не полном служебном соответствии», и тайно купленные погоны с двумя просветами можно было смело выбрасывать за борт: не бывать ему капитаном 3 ранга года три или четыре, и это везение, что он еще удержался в прежней должности.

Везение же объяснялось необыкновенностью того, что произошло в снарядном погребе и заставляло адмиралов штаба и офицеров артотдела проводить длительные совещания, куда изредка приглашали Кунина, который сам никак не мог сообразить, какая таинственная сила заставила снаряды так упасть на железный настил погреба с высоты семь метров, что один из них идеально ровно, донной частью утвердился в вертикальном положении, железным солдатиком, а следом за ним падавший — капсюлем напоролся на острие головки. «Такого быть не может!» — в один голос утверждали знатоки из артотдела, моделируя абсолютно схожую ситуацию: в ящик укладывали сорок 37-миллиметровых снарядов, набитых песком, равным по весу пороху, ящик затем опорожняли с разных высот — и ни разу не повторилось то, что едва не подвело капитан-лейтенанта Кунина под дознание, следствие и суд.

Скрупулезно подобранные акты экспериментов хотели было отослать в АНИМИ, Артиллерийский научно-исследовательский морской институт, но постеснялись: уж слишком необычно все выглядело, фантастика, грозящая навести тень на доброе имя Черноморского флота.

Четыре училищных года и пять лет офицерской службы закалили Бориса Кунина, ни словом, ни жестом не оспаривал он решения командующего флотом, а сам по вечерам, закрывшись в каюте, доставал коробки цветных карандашей, аккуратно заострял их с одного конца, укладывал сорок штук на ладонь и разворачивал ее так, чтоб карандаши упали на пол. И они, рассыпаясь, падали вниз, раскатывались по каюте. Бывали случаи, когда один из карандашей-снарядов летел вниз вертикально, касался поверхности пола гладким незаостренным концом и на крохотную долю секунды замирал в стоячем положении. Однако никогда на него не опускался в тот же момент такой же строго прямо вниз летящий карандаш. Правда, центр тяжести зенитных снарядов занижен, высота падения не та, габариты разные. Скорострельность зенитного 37-миллиметрового автомата — 180 выстрелов в минуту, снаряд унитарный, возгорание пороха — в самой гильзе, вогнанной в ствол, и снаряд с головным взрывателем покидает гильзу, распираемый пороховыми газами. Почему в трагический этот момент порох не воспламенился — тут делиться своими соображениями Кунин ни с кем не стал, потому что кормовой погреб этот трижды на учениях подвергался затоплению, несколько раз включалось орошение — короче, порох мог подсыреть. И вообще эти лежавшие много лет в самом низу погреба деревянные ящики давно подлежали списанию, о чем адмиралы знали и потому Кунина не отдали под суд.

Малодушно стыдясь вестового, капитан-лейтенант тряпочкой собирал рассыпанные по каюте деревянные стружки, ссыпал их в кулек и по ночам выбрасывал за борт. На душе было тяжко.

Это трагическое сцепление обстоятельств (падение снаряда на снаряд, причем идеально точно, каплей в каплю, как при стекающей с желоба жидкости), эта неправдоподобная, дикая ситуация обсуждалась не только на эсминцах и крейсерах. В октябре Кунин встретил на Приморском бульваре офицеров, учившихся на курсах, и те наперебой поведали ему о графиках и траекториях, коими преподаватели пытаются объяснить это чудо. Там же на курсах всплыли необыкновенные происшествия на флоте, дотоле скрывавшиеся. Так, на одном тральщике вытралили мину, подтянули ее к борту, подвесили подрывной патрон на рогульку, подожгли запал, стали травить трос, опуская мину в воду, а лебедку заклинило, а рядом — ни топора, ни чего-либо похожего, чтоб сбросить за борт подготовленные к взрыву триста килограммов тротила.

По слухам, по утверждавшейся офицерской молве, получалось так, что капитан-лейтенант Кунин входил в историю по крайней мере Черноморского флота небылицей, хохмой, скандалом, что, конечно, уязвляло его.

Или так: сработала нечистая сила! Колдовство! Проявление инфернальных сил, бороться с которыми бессмысленно.

Так думали все, преподаватели на курсах тоже. Лишь адмиралы не сдавались, во всем виня Кунина.

А тот сырость артпогреба, неловкость матроса на трапе, ветхость ящика и падение одного снаряда абсолютно точно на другой объяснял единственной причиной: москвичка навела порчу на него, эта ведьма Алина подстроила чрезвычайное происшествие с трагическим для его карьеры исходом!

Она! Только она! И догадка эта возникла в день и час, когда сухой док, в котором стоял эсминец, стал заполняться водой, чтоб корабль мог расстаться с сушей, и со дна дока поднялись карандашные стружки.

Он измучился. С нетерпением ждал отпуска, чтоб уж дома, в Ленинграде у родителей, отоспаться и забыть обо всем. А москвичку он возненавидел.

Отпуск получил. Скорее по привычке, чем по нужде решил на пару суток задержаться в столице. Кончался март, мокрый снег облеплял шинель, Кунин заходил в подъезды и отряхивался. С натугой пробирались через рыхлый снег автобусы и троллейбусы, люди роптали, не ведая, что в столице безнаказанно живет-поживает ведьма, способная швырнуть человека под колеса автомобилей, на трамвайные рельсы.

Как-то, недобро поминая ведьму, шел он по Ленинскому проспекту и оказался невдалеке от МГУ. Курил, думал — и решился, пошел к высотному зданию, его мучила прежняя, севастопольская мысль: да по какой же это случайности или необходимости один снаряд шлепнулся капсюлем абсолютно точно в острие головной части другого? В чем природа чуда, необыкновенного явления? Закономерность или случайность? Не может же поезд Севастополь-Киев столкнуться с экспрессом Москва-Ленинград!

Задрав голову, смотрел он на шпиль прославленного учебного заведения. Есть же в МГУ профессора, которые объяснят ему, какая связь между московской ведьмой, которая сейчас глумится над школярами, и небывалым происшествием в снарядном погребе!

Отряхнувшись у входа в святилище науки, Кунин вошел в теплый и просторный холл. Спросил у студентки возле лифта, кто в университете занимается теорией вероятностей. Та, косясь на черную шинель и фуражку, рассказала, в каком корпусе кафедра нужного факультета и какими лифтами добираться до нее. Проблуждав полчаса, Кунин понял наконец, что он на верном пути, зашагал по пустынному коридору, увешанному портретами светил математики, — и нос к носу столкнулся с Алиной.

Он был смущен и готов повернуть обратно, не сказав ни слова. Она же — так потрясена, что побледнела, потом радостно вспыхнула и тут же сникла, вглядевшись в него.

— Что-то случилось?

Он притронулся к фуражке, отдернул руку.

— Я… вас не искал…

Это «вы» было сказано с напором, «вы» сразу зачеркнуло калитку и звездный шатер над храмом любви.

— Вижу, — сухо и жестко заключила она, мгновенно перестроившись. — И тем не менее… Что? Как вы здесь?

Он молчал — в замешательстве. Что на кафедре этой — ведьма, лишившая его старпомства и академии, он и предположить не мог. Там, в Севастополе, эта стоявшая перед ним женщина о себе сказала самую крохотную малость: школьная учительница, замужем, москвичка. Не хотела, очевидно, оставлять следов бесовства.

— А вы как сюда попали? — чуть ли не брезгливо спросил он.

— Я?.. Я здесь преподаю. Теорию вероятностей. Что-то случилось? — в явном беспокойстве спросила она и полушагом уменьшила расстояние между ними.

— Да!

Она упорно, пытливо и долго вглядывалась в него.

— Вам… нужна помощь?

Ответ она получила не сразу.

— Да!

Она отступила на пару шагов… Глаза ее прошлись по Кунину.

— Вы очень изменились. Чем-то подавлены. Да?

У Кунина не было теперь сомнений: ведьма знает о чуде в снарядном погребе, о завороженном ею снарядном ящике.

— Да!

— И… — Она подбирала слова. — И виной тому — я?

— Да, вы!

— Это интригует… Надо объясниться. Подождите меня. Я отпрошусь.

За дверью она пробыла не более минуты. Успела набросить шубку, волосы — как шапка, прикрытия не требовали. Двери лифта бесшумно закрылись, в кабине они смотрели в разные стороны, ни словом не обменявшись. Быстро вышли на воздух, под снег, на чернеющую тропку, ведущую к улице, к дому.

— Общежитие аспирантов, — пояснила она. — Еще не выгнали. Обещают квартиру.

Он остановился.

— А как отнесется в моему визиту ваш супруг?

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Эх вы, знаток женщин! Я-то думала… Мужа у меня никогда не было. И, видимо, не будет. Кому я нужна — такая умная.

— А тогда, в Севастополе…

— Пора бы догадаться… Цену себе набивала. Защищалась. Вы же на меня накинулись: «Ядрена вошь! Как жарко солнце шпарит…»

Пошли дальше. Сонная вахтерша протянула ключ. Пятый этаж, однокомнатная квартирка. Крохотная кухонька, зашипела газовая конфорка.

— Раздевайтесь. Чаем угощу. Так что произошло?

Он рассказал.

Она задумалась. Она долго думала.

— И был сделан вывод: опоздай вы на свидание, задержись на эсминце минут эдак десять — и ящик со снарядами не рассыпался бы. Так?

— Да, так, — с готовностью подтвердил он. — Между офицером и техникой — какая-то немыслимая связь. И в приказе по флоту сказано: «Командир боевой части капитан-лейтенант Кунин должных мер по обеспечению безопасности не предпринял и, более того, за пятнадцать минут до окончания выгрузки корабль покинул, по поводу чего никаких объяснений не дал. Приказываю…» И так далее.

— На меня не сослались?

— Тогда бы вас приняли за шпионку.

— Спасибо… Все-таки — «Мне хорошо с тобою чапать в паре». И фамилию вашу узнала. Что с раненым матросом, кстати?

— Ничего… Вывих плечевого сустава. На неделю освободили от вахт. А вас кто освободил от школы?

— Аттестат зрелости восемь лет назад… Вас еще многому надо учить. Будь вы капитаном второго ранга — я бы представилась кандидатом наук, что соответствует истине, а капитан-лейтенант проглотит и школьную учителку. Ну, к делу.

На столе расстелился большой чистый лист бумаги, с полки снялся калькулятор, посыпались вопросы: сколько снарядов в ящике? Каков вес ящика со снарядами и без оных? С какой высоты падали вниз? Палуба — сырая, сухая, скользкая? Какова в реальных условиях кинетическая сила, с какой боек ударяет по капсюлю в стволе орудия? Если ящик рассыпался от ветхости или сырости, то куда смотрел командир подразделения, почему не проверял?

Красивая авторучка тупым концом касалась кнопок калькулятора, острым — выводила на бумаге числа, формулы, уравнения… Кунин смотрел на руки женщины так, словно Баба-яга заваривает при нем какую-то отраву.

Она, последняя формула, и была ядом.

— Одна стомиллионная. Такова вероятность того, что произошло в снарядном погребе. Вы ни в чем не виноваты. Вероятности такого порядка не имеют причин. Они за пределами наших рассуждений вообще. Они в н е, понимаете, в н е всяких теорий. И вероятность, равная одной стомиллионной, носит название не математическое.

— А какое?

— Судьба…Так и передайте своему руководству. Расчеты эти можете взять собой.

— Будто что-то изменится… Плевали наши адмиралы на ваши формулы… — Он произносил это с горечью и злостью, а женщина скрестила на груди руки и смотрела на него с весельем. Принесла чайник, достала чашки, варенье.

— Есть водка, осталась с Женского дня. Будете?

Он отказался: этого еще не хватало — бдительный комендантский патруль у входа в гостиницу учует запашок, и полетит в Севастополь бумага.

— Нет, благодарю… Я, пожалуй, пойду.

Он поднялся.

— Да не спешите вы… — Она остановила его. — Мы не все еще рассчитали. Садитесь.

Он поколебался, сел. Алина расправила на столе еще один лист миллиметровки.

— А теперь вычислим вероятность пересечения наших жизненных путей. Или судеб, если хотите… Начнем с нашего знакомства в Севастополе. 15 августа прошлого года я пошла в шесть вечера на междугородный телефон, ну там, у кинотеатра «Победа», заказала разговор с Тамбовом, мать у меня там живет, город могли дать только в десять вечера, и — что делать? Кино — старье, не так уж далеко театр имени Луначарского, «Девичий переполох», туда и двинула, а тут вы, ловите очередную жертву, предлагаете почапать в паре на спектакль… Хоть какую-нибудь закономерность улавливаете? Почему вы, именно вы? Что поволокло командира боевой части в театр? Вы ведь, догадываюсь, терпеть его не можете… Дальше — больше. Какого черта на следующий день вы приперлись на базарчик около Артиллерийской бухты? А? Почему я все недели до эпизода в погребе ничего не позволяла вам? Потому что у женщины есть ничем не объяснимые капризы, для учета их первопричинности не хватит всей миллиметровки. И один каприз сменился другим в день отъезда. А как вы меня нашли здесь, в Москве? Места работы не знали. Фамилию, положим, могли выпытать у хозяйки домика. Но, боюсь, вы к нему не подходили, а в мыслях желали подорвать лачугу, где вас полюбили истинно, расстрелять домик снарядом не калибра тридцать семь миллиметров, а больше. Или я ошибаюсь?

— Нет, — выдавил он, уже заинтересованный. — Мне нужен был специалист по теории вероятностей, и ноги понесли меня в МГУ. Храм науки все-таки.

— Да плевали в этом храме на теорию вероятностей! Теория — в сотнях отраслевых НИИ, занятых ракетами, спутниками и нелинейными системами управления. И тем не менее вы, извиняюсь, поперли в МГУ. Как вы оказались здесь? Живете, что ли, рядом?

— По Ленинскому проспекту решил прогуляться. И шпиль увидел.

— А почему не по Красной площади?.. Так. — Замелькали цифры на калькуляторе, миллиметровку прочертила кривая. — Десятью минутами позже пришли бы в университет — и встреча не состоялась бы. А теперь слушайте меня внимательно. Вероятность того, что на четырнадцатом этаже корпуса "Б" мы увидели друг друга, ничтожно мала. Но если быть точным, то она равна одной стомиллионной. То есть вы как бы в роли матроса на трапе и получаете в руки снарядный ящик, и если сейчас уйдете отсюда, побежите к жене, то ящик развалится и произойдет взрыв.

— У меня нет жены, вы же знаете. Я же вам говорил в Севастополе.

— Так я вам тогда и поверила! В Крыму все женщины незамужние, а мужчины женатые. Или наоборот. Таково уж распределение ролей. Меня, кстати, зовут Еленой. Лена.

— А как же Алина? Почему?

— Потому что лазурь небес аж брагой сивушит.

Он сел рядом. Глубоко вздохнул. На него дохнуло Севастополем. Огляделся. На оконных шторах — разбросанные птицы в полете. Книжные полки. Шкафчик. Диванчик с уютной подушечкой. Женщина напротив. Он глянул в ее глаза и зажмурился: такая беспредельная честность была во взгляде ее.

— Я вам верю… Я верю… тебе. Ну, что там у тебя осталось с Женского дня? Или куда-нибудь завалимся?

— Нет уж, не надо глумиться над наукой… Тем более что вероятности не складываются, а умножаются, единица на десять в степени минус двенадцать — это выше судьбы, это нечто другое, это, наверное, то, о чем ты скажешь мне чуть позже…

— Да, — легко согласился он.

— Ну, а еще я и практичная женщина, и мне кажется, фуражка твоя не по сезону. И кое-каким военным она не понравится. Патрулям, к примеру. Я стала замечать: они останавливают офицеров, которые носят не шапки, а фуражки. Черные, военно-морские.

Он пытался в уме рассчитать, какая степень случайности охватывает жизни его родителей, и получалось, что он, Кунин Борис Андреевич, возник совсем нечаянно, вероятность его появления на свет равнялась нулю.

— Выходит, меня — нет? Что вообще есть, существует?

Елена расхохоталась.

— Я существую! Ты существуешь! Мы существуем. И никого, кроме нас, нет в этой комнате. Слушай, карандаши в каюте не заострял? Не рассыпал их?.. Не поражайся догадкам. Многие математики начинали с того, что пытались стоймя поставить на столе зачиненный карандаш. И, умученные расчетами, приходили к дичайшим выводам.

Страдания севастопольских дней докования хлынули на него и упорхнули — безвозвратно, навсегда.

— Ну, иди мой руки… Китель сними, если хочешь. Будь как дома. Да ты и дома сейчас…

Затемнение

Еженедельно на эскадру приходит разнарядка: столько-то человек выделить коменданту города для несения патрульной службы. И незадолго до полудня по улицам Севастополя вышагивают, направляясь на инструктаж, одетые строго по форме офицеры и матросы — еще без красных повязок на рукавах, но уже отягощенные будущими заботами, каких немало: в дождливые или мокро-снежные дни ботинки патрульных насквозь пропитываются влагой, покрываются грязью, потому что главная база флота город Севастополь, с моря чистенький и беленький, на самом деле непролазно грязен в предзимние месяцы, как и в последующие, впрочем. Офицерам и солдатам сухопутных родов войск положены в ненастье сапоги, корабельный состав выкручивался по-всякому. Командир зенитного дивизиона крейсера «Куйбышев» Вадим Колкин купил на базарчике у Артиллерийской бухты новенькие резиновые галоши. Снаружи они блестели, как антрацит, изнутри выстилались чем-то мягким, красным и надежно прикрывали ботинки в слякотные патрульные дни, когда указующий перст коменданта определял Колкина в унылые и неасфальтированные пригороды.

Между тем галоши офицерам не разрешалось носить. Мало того, что они не входили в перечень штатного обмундирования. Они еще и запрещались комендатурой, и обували их вдали от бдительных уставных глаз. Трижды уже Колкин использовал галоши по их прямому назначению, ни разу не показавшись в них коменданту. Нести какую-либо поклажу в руках военно-морскому офицеру не полагалось (кроме портфеля), карманы шинели галош не вмещали. И Колкин обычно за несколько домов до комендатуры заходил в какой-либо подъезд и оставлял там на невидном месте сверток с незаменимой для патрулирования обувкой. После же окончания инструктажа — заходил в подъезд и забирал столь любезные его душе галоши.

Пасмурным мартовским днем сошел он с барказа на Минную стенку, прокатил на троллейбусе три остановки до конца улицы Ленина, где комендатура, в подъезде соседнего дома оставил сверток с галошами, бодро доложил о себе коменданту города и вместе с дюжиной других офицеров выслушал дежурный набор глаголов типа «не пущать», «препятствовать», «не разрешать», «проявлять строгость» и так далее. Затем наступил час дележки города на районы патрулирования, и Колкину достался самый пьяный и грязный край Корабельной стороны. Ничем не проявив недовольства, он покинул комендатуру, зашел в подъезд и не нашел за поворотом лестницы свертка с галошами. Прикрепленные к нему матросы с крейсера «Дзержинский» в некотором недоумении поглядывали на него. Постояв в раздумчивости минуту, Колкин решил, что ошибся, и заглянул в соседний подъезд. Но и там галош не нашел. Поняв наконец, что галоши просто-напросто сперли, Колкин решительно зашагал к троллейбусу, зная, что ждет его на Корабельной стороне.

Он по колено изгваздался в черной с масляными пятнами грязи. Около полуночи доложился в комендатуре, через час был на крейсере, сдал арсенальщику пистолет, стянул ботинки, едва не порвав шнурки, и повалился спать.

К утру, разумеется, вестовой вычистил ботинки, да у Колкина были запасные.

Утеря галош — мелочный пустяк для кармана командира дивизиона, месячного жалованья хватило бы на десять мешков резиновой низкообрезанной обуви…

Пустяковый эпизод этот возбудил, однако же, в Колкине уйму тревожных мыслей, вверг в уныние и тяжкие раздумья, словно при патрулировании утерян был пистолет или из каюты исчез кортик.

То и другое влекло дознание, утомительное писание объяснительных бумаг, и если с кортиком все ясно, предмет сей стоил по флотским ведомостям всего 900 рублей, то утеря пистолета означала по меньшей мере приказ по эскадре с предупреждением о не полном служебном соответствии.

Между тем пропажа, а точнее, кража галош ничем Колкину не грозила. С этими галошами вечные истории идиотского толка. Офицеры галоши теряли, забывали их в ресторанах, путали с чужими, когда бывали в гостях, для чего кое-кто, знал он, пришпиливает изнутри галош металлические литеры или цифры. Но помогут ли владельцу галош эти отличительные приметы, если бежавший по грязи офицер понимает, влетев без галош в троллейбус, во что обошлась ему спешка.

Короче, можно плюнуть и про галоши забыть. (По какому-то невероятному стечению обстоятельств вместе с пропажей галош из строевой канцелярии крейсера исчез отчет комиссии о непорядках в снарядных погребах дивизиона, и Колкина ни за что ни про что удостоили благодарности.) Однако все те же «галошные» мысли будоражили капитан-лейтенанта Колкина, а память подсказывала ему давно прошедшие события, к пропаже галош вроде бы никакого отношения не имевшие, но тем не менее столь же неприятные. Потому что не раз уже оказывался он в нелепых, унижающих его ситуациях, противных, гадких. Так, за год до выпуска познакомился он с чудесной девушкой из очень культурной, воспитанной, интеллигентной семьи, вознамерился связать будущую жизнь именно с нею, чему она не только не препятствовала, но давала ощутимые поводы, однажды назвала себя его невестой и не противилась поцелуям. Училась она на четвертом курсе ЛГУ, папа-профессор и мама-домохозяйка надежно приглядывали за дочкой. Уже в звании мичмана Колкин отправился на стажировку, кое-кого из близких друзей пригласил на свадьбу, тревожился, не получая от любимой Ниночки писем. Вернулся в Ленинград накануне выпуска, бросился к невесте, к дому ее на Литейном — и увидел издали, как у подъезда толпятся празднично одетые люди, и страшная догадка кольнула в сердце. Да, он не ошибся, рука и сердце возлюбленной достались пехотному майору, что было вдвойне, втройне обидно, поскольку в военно-морских силах бытовало выражение: «Флотский кок выше пехотного майора!» Уже здесь, в Севастополе, на третьем году службы, покинув Ленинград холостяком, постиг он глубину кровоточащей раны. Найти здесь, в южном городе, полном красавиц, истинную спутницу жизни оказалось задачей неразрешимой, потому что все они были перелапаны еще до того, как у них появились округлости, к которым непроизвольно тянутся руки мужчин. Правда, красавицы — почти поголовно — соглашались любить офицеров просто так, за саму ночную любовь, к одной такой даме Колкин похаживал месяцев шесть, пока по кое-каким намекам не понял, что скоро появится мужчина, который вкладывает в даму больше того, что дает ей командир зенитного дивизиона. И мужчиной мог быть какой-нибудь штурман с китобойной флотилии, всегда заваливавшей Одессу и Севастополь иноземными предметами бытового обихода.

Прощание с дамой произошло накануне пропажи галош, что лишний раз напомнило Колкину о вреде холостячества. Была бы жена — она вместе с ним, держа галоши в хозяйственной сумке, потопала бы до комендатуры, чтоб затем вручить мужу эти самые галоши.

Чрезвычайно задумчивый (что уже бросалось в глаза) Колкин оказался однажды в военно-морском госпитале на Корабельной стороне, привел сюда своих матросов на внеочередной и скрупулезный осмотр.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5