Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Веер с гейшами

ModernLib.Net / Короткие любовные романы / Баклина Наталья / Веер с гейшами - Чтение (стр. 1)
Автор: Баклина Наталья
Жанр: Короткие любовные романы

 

 


Наталья БАКЛИНА

ВЕЕР С ГЕЙШАМИ

Персонажи и события романа вымышленные, совпадения имен и фамилий случайны. Посвящается О.Н, первому в моей жизни главному редактору

Часть первая

Жених транзитом

Глава 1

— Здесь регистрация на Магадан? Девушка, а у вас много вещей? Может быть, сдадите вот эту мою коробочку как свой багаж? — Тетка была толстой, и красное платье в крупный бежевый цветок делало ее приземистую фигуру совершенно квадратной. Ей было жарко: нос в испарине, желтенькие прядки нахимиченных кудряшек прилипли ко лбу. Когда она, поставив свой баул, стала утирать лоб смешным детским платочком в котятах и мячиках, Ольга увидела мокрый развод под мышкой. И немудрено. Мало того, что сегодня на Москву свалилась жара за тридцать, так еще и ее крупнокалиберная собеседница тащила (вернее, толкала и пинала) к стойке регистрации две увесистые сумки и пару обмотанных скотчем коробок.

— Да, пожалуйста, — Ольга пожала плечами, — сдам. Что там у вас? Бомбы нет?

Бомбы? Нет, — разулыбалась тетка, и Ольга вдруг увидела, что никакая она не тетка, едва ли старше ее самой. Просто платье это дурацкое, и кудряшки (кстати, похоже, все-таки свои), и вспотела.

— Постельное белье там и полотенца. Я к жениху в Магадан лечу, вот и набрала... приданого.

Про жениха слушать было некогда — вдруг заработала вторая стойка, очередь оживилась. Ольга и ее попутчица быстро подхватили-по-тащили-допинали сумки и коробки, сдали на Ольгин билет багаж в довесок к ее саквояжи-ку попали тютелька в тютельку в дозволенные бесплатные тридцать кг. А нететке-невесте все равно пришлось доплачивать — даже оставшаяся поклажа перебрала килограммов на пять.

В общем-то ей с Ольгой повезло. С материка (магаданские остальную страну называют только так, «материк»: дорог нет, выбраться можно только по воде или по воздуху, чем не остров?) народ возвращался в Магадан груженным под завязку. Тащили варенье, фрукты, колбасу и все прочее, что в колымском крае стоило втрое-вчетверо дороже, чем «на материке». Так что отпущенные «Колымскими авиалиниями» багажные лимиты использовались на все сто. А иногда и на все двести — нет-нет да и случалось, что последних пассажиров оставляли до следующего рейса: «Извините, самолет перегружен».

В этот раз поместились все. Ольга уселась у окна, вытянула ноги — все-таки хорошо, что она — метр шестьдесят пять, а не какие-нибудь там метр восемьдесят. В этих ТУ-154 лишние сантиметры не предусмотрены. Убрала куртку на верхнюю полку — это в Москве плюс тридцать, а в Магадане, прогноз слышала, пятнадцать всего, — достала новый детектив. В общем, приготовилась лететь.

— Ой, еще раз здравствуйте! У нас места рядом, — приземлилась на соседнее кресло невеста в красном платье.

— Конечно, соседние, мы же вместе регистрацию проходили.

— Света, — протянула соседка розовую и неожиданно сухую ладошку. — Я к жениху лечу.

— Да, я помню, вы говорили. Я Ольга. Вы в Москве живете?

— Нет, из-под Рязани я. Слышали такой город, Скопин?

— Что-то такое слышала, — слукавила Ольга. Из уездных городков она могла точно сказать только про Урюпинск, где-то на Волге. Теперь будет знать про Скопин, где-то под Рязанью.

— А вы в Магадане живете?

— Да. Уже пятнадцать лет.

— И как там? Очень холодно?

В самом Магадане не очень, зима только слишком длинная. Ждешь-ждешь этого лета, деревья только в июне зеленеют. А в августе — уже заморозки. И теплых дней, чтобы без куртки ходить, за все лето с десяток наберется.

— А в этом, как его, все время путаю название, в Усть-Омчуге холодно?

— В Усть-Омчуге? Так вы туда летите? Холодно. Там в декабре-январе морозы за пятьдесят.

— Кошмар! Как там люди живут?! Это ж в каких валенках по такому морозу ходить?

— В валенках холодно — торбаса шьют. Это такие сапоги из оленьих шкур, их срезают с ног оленей. Подошву делают из толстой специальной резины, которая не дубеет на морозе, в два слоя и между ними — слой войлока. А внутри сапога — ватин. Вот тогда тепло.

Ольга знала, о чем говорила. Тогда, после университета они с Вадимом выбрали распределение на Колыму, в районную газету «Золотая Нелькоба», в тот самый Усть-Омчуг, в который сейчас летела Света. В восемьдесят восьмом году Магаданская область еще была режимной зоной и просто так туда было не попасть. Пограничники входили в прибывающие самолеты, проверяли документы и право на въезд. Ольга, для которой это путешествие на край земли в по-настоящему взрослую жизнь было самым главным поступком за все ее двадцать три года, заволновалась под пристальным, оценивающим взглядом серых глаз молодого пограничника.

«С какой целью прибыли?» — «В газету, по распределению!» — пискнула она, просунула руку Вадиму под локоть и стала нервно потирать свое новенькое блестящее обручальное кольцо. «Журналисты, значит? Успехов вам!» — с уважением вернул документы пограничник. Тогда профессия журналиста вызывала уважение, а не раздражение, как сейчас.

Ольга вдруг очень отчетливо вспомнила, как это было. Как они ехали на автобусе-трудяге долгих восемь часов по пыльной дороге через высоченные перевалы. Как она обалдела от сопок, от диких бескрайних просторов, которые открывались с этих перевалов (вниз, в обрыв возле самых колес автобуса смотреть страшно, лучше — вдаль), от ярких шляпок каких-то незнакомых грибов, что рядами росли на мелькавших за окнами автобуса склонах (потом она узнала, что это олений гриб, не ядовитый, но горький). Потом она обалдела от первого их с Вадимом жилья — комнатки в деревянном бараке на четыре семьи с общей кухней и туалетом в конце коридора. Соседи — шумные, но уживчивые, щедрые, совершенно несклочные, готовые поделиться с ними и посудой, и хлебом. Особенно колоритным было семейство Панасюков из Украины. Алла работала лаборанткой в районной больничке, Петро — бульдозеристом на прииске. Алла научила Ольгу варить потрясающие борщи. Алкины борщи были именно потрясающими. Они пахли так, что однажды на запах забрел какой-то бич (так тогда называли в поселке грязных бездомных бродяг-алкоголиков, расшифровывая слово как «бывший интеллигентный человек») и стянул кастрюлю с варевом. Потащил ее по коридору, да не тут-то было. Алка выскочила из-за угла и так огрела доходягу по башке сковородкой, что погнула сковородкино алюминиевое дно. Это она с перепугу. Мужиков в бараке нет, всего-то на тот час их двое было, Ольга да Алка. А бич этот, не дай бог, борщ сожрет да за добавкой припрется или украдет в комнатах чего! В поселке иногда случались мелкие кражи, хотя в целом было гораздо спокойнее, чем в Ольгином Свердловске. От удара и неожиданности бедолага опрокинул на себя всю кастрюлю, побежал, поскользнулся, шлепнулся, извалялся в борще со всех сторон и удрал под Алкины вопли, держась почему-то не за голову — наверное, удар смягчила нечесаная кудрявая грива, — а за задницу, к которой приклеился лавровый лист и кусочек капусты.

«А не воруй!» — приговаривала Алка, а Ольге и страшно было, и борща жалко, и бича.

Такая вот у нее была тогда взрослая жизнь, совсем не похожая на ту, что представлялась, когда она собиралась с Вадимом на Север.

О чем мечтала тогда? Об уютной, маленькой квартирке, о кружевных занавесках, о семейных лыжных походах, о мужественных обветренных лицах золотодобытчиков, которые станут героями ее очерков, о добром и мудром главном редакторе, который будет посылать ее в дальние бригады и ставить на первые полосы ее материалы о славных буднях золотой Колымы. Из всех «мечт» безоговорочно сбылись только кружевные занавесочки — Ольга купила их из «подъемных» денег, которые выдали им с Вадимом как молодым специалистам. Лыжные походы как-то не задались — в ноябре вдруг ударили такие морозы, до пятидесяти шести градусов, — какие там лыжи! Просто идти — и то воздух приходилось хлебать через шарф мелкими глоточками. Ольгу предупреждали, что будет холодно, но чтобы настолько! Хорошо, что Алка еще в сентябре убедила потратить львиную долю тех же подъемных денег на торбаса, и Ольга согласилась: больше оттого, что очень уж ей понравились эти лохматые сапожки с аппликацией из кожи по верху голенища. Это было так экзотично, так по-северному. И на зиму все равно что-то покупать надо было, а торбаса стоили чуть дороже приличных сапог. В общем, соблазнилась Ольга экзотикой, и правильно сделала — ножки в сапожках отморозила бы в два счета. А так про ноги можно было не вспоминать, а заниматься лицом. Прикрывать нос варежкой, скулы тереть, когда совсем уже немели. И шапку натягивать поглубже, чтобы закрывала лоб и уши, и шарф подтягивать повыше, чтобы мочки грел.

Но это было потом, аж через четыре месяца после переезда. А первые два Ольга колымским краем наслаждалась. Наслаждалась сопками и двумя шустрыми речками, Детрином и Омчугом, между которыми втиснулся поселок. Наслаждалась подосиновиками, которые росли в получасе ходьбы от ее барака и задорно семафорили своими оранжевыми шляпками меж карликовых березок и осин. Приходила в экстаз от ядреной брусники размером с мелкую вишню. В конце августа ягода красным ковром покрывала склоны всех окружных сопок, и народ ведрами таскал эту бруснику, запасаясь витаминами на всю зиму. Ольга тоже запаслась, за какие-то два часа собрала аж шесть литров. И в этих приятных хлопотах все ждала, когда же редактор отправит ее на настоящее задание.

Редактором «Золотой Нелькобы» оказалась крепкая дама предпенсионного возраста с замечательным именем Ариадна. В районную газету Ариадна была сослана в начале восьмидесятых — снята с должности главного редактора магаданской областной газеты — и рада была, что легко отделалась. Уж больно скандальный случай получился. Надо было срочно ставить в номер на первую полосу заметку о водителе, который как раз накануне прошел свой стотысячный километр по колымским трассам. Заметку срочно написала сама Ариадна, текст срочно отправили в набор, срочно вычитали, и наутро газетка вышла с фотографией героя. На фото герой сидел, крепко вцепившись в баранку, и с сосредоточенным напряжением глядел вдаль. А под фото (напряжешься тут!) красовался заголовок: «Сто тысяч километров — не пердел!». Наборщик впопыхах букву «е» не туда поставил, корректор проглядел, Ариадна заголовок в гранках не вычитала.

С тех пор прошло лет десять, но Ариадна бдела вовсю, к молодым журналистам относилась со строгостью и бестрепетной редакторской рукой вымарывала, как она говорила, «отсебятину». В Ольгином случае — именно то, что делало ее заметки легкими, ироничными и живыми, за что ее хвалили преподаватели и руководители практики, из-за чего в свердловской городской газете с удовольствием брали ее очерки и репортажи. А ведь она старалась хоть как-то обыграть скучнейшие задания, которыми ее нагружала Ариадна! Отправила Ольгу расхвалить яйценоскость совхозных кур, которые расстарались по случаю изменения режима питания и освещения, и взять интервью у зоотехника-рационализатора, который все это дело придумал и внедрил. Рационализатор заикался, краснел и кивал в ответ на наводящие вопросы. Интервью просто-напросто пришлось выдумывать. Однако после решительной правки Ариадны Ольгин собеседник выглядел идеально-плакатным героем северных будней. А Ольга — идиоткой с шершавым языком плаката. Потом Ариадна отправила ее писать о племенном коровьем пополнении, прибывшем в совхоз с материка. Ольга попросилась войти в коровник — хотела впечатлений набраться, — получила пару резиновых сапог сорок пятого размера, влезла в них вместе с кедами, добрела до стойла, постояла, поглядела на черно-белую сверхудойную скотинку, собралась развернуться к выходу — и чуть не рухнула плашмя в навозную жижу. Сапоги засосало выше щиколоток и передвигаться в них не было никакой возможности. Так и стояла она минут двадцать, пока бригадир не вспомнил («А куда-то подевалась наша корреспондентка?») и не вытащил ее на руках — сапоги так и остались стоять в жиже. Тут уж настроение у Ольги случилось такое — впору фельетон строчить, и сама перешла на штампы о строителях светлого настоящего.

Порадовалась было, когда послали на драгу писать о выполнении плана золотодобычи. Драга, плавучая махина ростом с трехэтажный дом, как раз тарахтела недалеко от поселка. Она каждое лето, как вскрывалась река, перекапывала дно Омчуга, намывая золотой песок и вываливая на берег кучи отработанной гальки. Эти отвалы тянулись на несколько километров вдоль реки. Но и на драге правда жизни оказалась такой, что писать про нее в газету было никак нельзя. Начальник участка бойко отвечал на Ольгины вопросы, пока не осознал, что матерится каждым вторым словом. Как осознал — не смог разговаривать. Рабочие из-за грохота драги объяснялись жестами и молодуху, которая снимала пробу намытого грунта и называлась опробщица, подзывали, непристойно прикладывая к ширинке сложенные кольцом большие и указательные пальцы. Одна радость — золото показали, но эти тусклые крупинки и комочки, из-за которых были перекорежены берега речки, Ольгу тоже не очень впечатлили. Вадиму повезло больше. Он напросился в артель к старателям, жил с ними все лето, наезжая домой раз в две недели, писал по-настоящему живые зарисовки и отправлял их в областную газету в Магадан и в Москву, в «Труд» и «Социндустрию». Или тогда она уже стала «Рабочей трибуной»? Эти материалы и Ариадна не трогала — не ей отвечать, — и московские редакторы печатали почти без купюр. Вадим вдруг сделался собкором московских газет и многообещающим молодым журналистом. А Ольге вдруг подумалось, что работе он отдается с гораздо большей страстью, чем семье. Работу он любит, а с Ольгой — так, дружит.

Семейная жизнь у них с Вадимом получалась ровная и спокойная. Ольга физически не умела орать, от чужих криков ее просто тошнило до темноты в глазах и до головокружения. В седьмом классе она просто упала в обморок, когда ее принялась распекать новая учительница по истории. Их Нину Ильиничну, которая разговаривала ровным голосом и всем ученикам говорила «вы», отправили на пенсию. Взамен пришла эта, Эльвира Валерьевна. Новая учительница говорила неприятным высоким тоном и при этом так монотонно, что народ в классе начинал сначала скучать, а потом писать друг другу записочки, передавая их по партам. Эльвира Валерьевна на Ольгиной парте одну такую записочку перехватила, развернула, прочитала и принялась на Ольгу орать. Ольга вспомнила, как визг Эльвиры Валерьевны буквально ввинчивался в ее голову, входя в середину лба и отзываясь тошнотой под ложечкой. Ольге хотелось закрыть уши и глаза и куда-нибудь деться. Она и делась — упала в обморок. От Ольгиного обморока истеричка-историчка сама чуть сердечный удар не получила с перепугу. Бегала за медсестрой, та совала Ольге под нос вонючий нашатырь, твердила что-то про переходный возраст и гормональную перестройку. Потом написала освобождение от уроков на три дня. Когда Ольга вернулась в школу, уроки истории в их классе опять вела Нина Ильинична.

Мама тоже никогда не повышала на Ольгу голос. Она с ней договаривалась. А если Ольга вела себя неправильно, матери достаточно было добавить жесткости в тоне и взглянуть строго поверх очков, и дочь понимала.

Вадим тоже всегда с ней договаривался. Он заприметил Ольгу с первого курса. Как сел рядом на установочной лекции, так и держался все время в пределах видимости. Они учились в одной группе, вместе курсовые писали, на практику ездили. Ольга за пять лет так привыкла к Вадиму, что и замуж вышла больше от привычки, чем от любви. Почти сразу их семейная жизнь стала протекать ровно, как у давно женатых и хорошо притесавшихся друг к другу супругов. Вадим совершенно не расстраивался, если Ольга не успевала что-то сделать по дому. Сам мог состряпать себе несложный ужин, рубаху погладить, простирнуть по мелочи. Он никогда не повышал на Ольгу голос, не срывал на ней раздражение. И ни капельки не ревновал. Ольга даже ему как-то проверочку устроила. Пошла в клуб на репетицию народного театра — они там до двенадцати прорепетировали и до двух ночи чаи прогоняли. Когда возвращалась домой, увидела — в окне свет горит. Обрадовалась, что Вадим не спит, волнуется. Оказалось, спит себе спокойненько, только настольную лампу зажег на подоконнике, чтобы ей не темно было возвращаться. Ольга тогда аж разревелась от досады, что муж такой толстокожий. Живет своей параллельной жизнью и Ольгу туда не затягивает. Не то чтобы не пускает, а не нагружает как-то. И в ее дела не лезет, пока она сама его не попросит. Просто брат какой-то, а не муж! Ольге тогда казалось, что настоящая любовь не такая. Что настоящая любовь должна быть яркой, бурной, со страстями и серенадами. С Вадимом ей было надежно, спокойно, бесхлопотно и... пресно.

А потом, через два года, когда у них уже подрастала годовалая Нюська и они переехали в Магадан, в Ольгиной жизни появился Лобанов. Он приметил ее в бассейне — стройную, гибкую, совсем не располневшую после родов, а лишь по-женски округлившуюся в нужных местах, и пошел на таран. Так Ольгу добивались впервые в жизни. Вадим — близорукий, худощавый, рано начавший лысеть блондин — тогда в ее глазах сильно проигрывал кудрявому коренастому красавцу Жоре Лобанову. Как Лобанов играл на гитаре! Как пел (а у Вадима нет ни слуха, ни голоса)! Какую невиданную ягоду княженику привез из сопок, целое ведро (а Вадим даже не спросил, откуда ягода)! И мешок вяленых хариусов, и букетик незнакомых нежных цветов, похожих на эдельвейсы (а Вадим все время таскает ей гвоздики, как ветерану труда). Жорины поцелуи Ольге нравились меньше. Его губы непривычно пахли табаком — Вадим не курил, и Ольга тогда тоже еще не курила, — были колючими из-за усов, влажными, и после она всегда быстро украдкой вытирала рот. И слушала, слушала: про речные пороги, дальние маршруты и заповедные красоты, к которым только на вертолете можно долететь. Лобанов брал ее руки, целовал ладони, а затем — щеки, губы, а Ольга быстро утирала рот и думала, ах, какой у нее красивый роман. Она не собиралась ломать свою семью — просто играла в красивую любовь, о которой так мечтала. И заигралась. Лобанов взял ее неожиданно, стремительно и жестко, без прелюдий и вопросов. Это было так не похоже на секс, которым Ольга занималась с Вадимом (а больше ни с кем и не занималась), что она просто оторопела, не возражала, а потом тихо плакала: «Что же теперь делать?» — «Выходить за меня замуж», — подсказал Лобанов, и Ольга решила выходить. Когда она объявила, что любит другого и подает на развод, она еще ждала от Вадима каких-то действий, эмоций, особенных слов. А Вадим выдержал долгую, по-театральному нелепую паузу, потом сказал: «Если ты так решила, то давай разведемся». Потом на суде подтвердил, что они не сошлись характерами и жить им вместе дальше ну никак невозможно. Потом уехал в Москву, и в комнату в коммуналке, которую им с Вадимом как молодой семье дали из фонда областной администрации, из своей общаги переселился Лобанов. Переселился — и выдал Ольге настоящую любовь по полной программе: с ревностью, скандалами, контролем за ее жизнью и бурным грубым сексом, от которого уже через пару месяцев ее стало тошнить. Оказалось, что это беременность, оказалось, что внематочная и что детей у Ольги больше не будет никогда.

* * *

— И у них там, на участке, все по-западному. Домики теплые, вода горячая есть, работают две недели через две. Начальник участка канадец, все строго очень. Чуть какое нарушение — штрафуют, а на второй раз увольняют. Зато и платят хорошо. У Вовчика скоро контракт заканчивается, он хочет, чтобы мы скорее поженились. Так больше шансов, что контракт перезаключат — компания женатых работников предпочитает холостым. Да и самому надоело, говорит, холостяковать. Вот и лечу, — рассказывала взахлеб Света.

Ольга отвлеклась от воспоминаний и включилась. Оказывается, она воспринимала Свету параллельно своим мыслям. Света рассказывала про своего жениха, геолога, который смог устроиться в российско-канадскую компанию и попал на Колыму золото добывать. Рудник недалеко от Усть-Омчуга, работают там вахтовым методом, поэтому ее Вовчик по две недели живет то на руднике в бытовке, то в поселке в общежитии. В отпуск он решил не приезжать, остался денег зарабатывать к свадьбе. А свадьбу решил сыграть на Севере, для чего и вызвал к себе Свету.

— Свет, а вы его любите?

— Ага, люблю. С шести лет люблю. Как он в садике меня за бок укусил, так и полюбила.

— Укусил?

— Ага. Я ему кубиком в лоб дала и башню развалила, а он меня за это укусил. Так и ходили потом: он — с шишкой, я — со следами зубов. Вместе башни складывали, в фашистов играли.

— Как это?

А я убегала, а он меня ловил и в плен брал — отводил к забору и в тюрьму сажал. Потом я убегала из плена, и он меня опять ловил. Мы так и выросли вместе, уроки друг у друга списывали: я у него — математику, он у меня — русский. Целовались в старших классах. Вместе хотели ехать в Москву учиться: я — в Пищевой институт, он — в Горный. А потом я сдуру в Аркашку влюбилась, черт мне его подсунул, замуж за него выскочила в восемнадцать лет. На дискотеке с ним познакомилась. Он старше меня на семь лет, знал, как с девчонками обращаться. В глаза заглянул, за ручку взял, улыбнулся — я и пропала. Какой там Вовчик — Аркаша был как свет в окошке. Веревки вил из меня, гад, пока я через три года его на Лидке, подружке своей дорогой, не застукала.

— И что?

Что-что, поорала и простила. Клялся, что кроме меня не нужен ему никто. Да и Ксюхе нашей уже полтора года было. А потом и клясться, и скрываться перестал, кобель. Наверное, всех одиноких баб в Скопине покрыл. Я, говорит, самец, и у меня зов природы. Начитался дряни всякой про секс в газетах. В общем, надоело мне это, я три года уже как забрала Ксюху и ушла. Любовь прошла, а больше меня возле него ничего не держало. На деньги-то, считай, мои жили. У нас в Скопине плоховато с работой и платят мало. Но мне повезло: я домработницей к одному москвичу устроилась. Он профессор какой-то, из Москвы приехал, у нас в Скопине дом построил — то у нас в городе жил, книжки свои писал, то в Москву уезжал по делам. Я за домом следила, когда хозяин наезжал, — готовила, стирала, убирала. Он платил хорошо и относился уважительно, без глупостей всяких. Ну, не приставал. А Аркаша, как его с молочного комбината шесть лет назад сократили, нигде надолго устроиться не мог. В последние годы вообще то грузчиком перебивался, то разнорабочим, то сторожем на стоянке. Зарабатывал копейки, только на сигареты и хватало. Вот и доказывал себе, что мужик.

— А Вовчик что же?

А он, как я за Аркашу вышла, со злости один в Москву уехал и на геолога выучился. Мотался где-то. И, представляете, год назад я впервые в жизни в Москву выбралась. Профессор мой засобирался — он на машине же, — я и напросилась, чтобы довез. Так вдруг захотелось по Красной площади походить, в метро поездить! И в метро на станции с Вовкой столкнулась! Рассказать как — не поверят! Заблудилась в этих переходах — «Боровицкая», «Арбатская», «Библиотека имени Ленина», — свернула куда-то, по лестнице поднялась, вышла — вижу: опять на «Библиотеке Ленина» второй круг наматываю. Стала головой вертеть, соображать. Куда идти? Народу вокруг — жуть! Все толкаются, бегут к этим поездам, как будто каждый поезд — последний и до завтра следующего не будет! Никого ни о чем не спросишь, вокруг грохот — ужас! Все, думаю, Светка, так и сгинешь ты в этой суматохе. И вдруг, гляжу — Вовчик идет! Сначала решила — обозналась. А он подходит: «Светкин, это ты?» Так только он меня называл всегда. И так на меня нахлынуло, будто и не было Аркашки в моей жизни и нам с Вовкой будто по восемнадцать всего! И он обрадовался, утащил меня в Макдоналдс, мы там часа четыре проговорили. У него без меня жизнь тоже не сложилась — ездил все по своим экспедициям, не женился, хотя бабы были. Рассказал, что дочь у него растет в Челябинске, двенадцать лет уже девчонке, что года три без нормальной работы мыкался, а теперь вот получил приглашение на собеседование в канадскую фирму, завтра идет, а то, что меня так встретил, — добрый знак. И представляете, получил он эту работу! Ну, я уже об этом рассказывала. Мы год переписывались, теперь вот еду к нему на Колыму.

— Не страшно было из дома уезжать?

— Страшно, конечно, я же дальше Рязани, считай, и не ездила никуда. В Москву сегодня второй раз в жизни выбралась, и сразу — лететь. Но я же не просто так — к Вовчику. Обживемся — Ксюху заберу. Пока она с мамой моей.

— А он какой? Красивый?

— Красивым Аркаша был, поэтому ему от баб отбою не было. А Вовка, он настоящий. Правильный. Он семью хочет, сына чтобы я ему родила. Дом для нас хочет построить. Теперь, говорит, у меня будет для кого стараться. Он у меня особенный! И не пьет! У него аллергия на водку!

— И вправду особенный. Он будет тебя встречать?

— Нет, не сможет, вахта у него. Но он сказал, автобус прямо от аэропорта ходит, довезет. Покажете, где садиться?

— Покажу, там близко.

Света еще с час расспрашивала Ольгу, как живут в Усть-Омчуге, радовалась, что лето там есть — почти полноценных три месяца и даже с жарой до тридцати градусов, — что на огородах растет морковь, картошка и капуста и что, если есть работа, то жить там — хорошо. Потом устала, успокоилась и задремала — по московскому времени-то час ночи, лететь еще часов семь, самое время поспать. Ольге спать не хотелось. Попробовала читать, но невероятные приключения частной сыщицы Агриппины пролетали мимо сознания. Света вдруг всколыхнула ту прошлую жизнь, подробности которой Ольга давно уже уложила на самое дно своей памяти, пересыпала нафталином и с тех пор никогда не перебирала, чтобы не травить душу.

Хватило полугода жизни с Лобановым, чтобы Ольга поняла — с Вадимом она была счастлива. Рядом с ней жил человек, который любил ее спокойной, ненавязчивой любовью, принимал ее такой, какая она есть, помогал и поддерживал так естественно и незаметно, что Ольга посчитала это обязательным фоном ее собственной жизни. И думала, что так будет всегда, что все мужчины ведут себя так. Дура была. Поумнела быстро, но все равно — поздно: Вадим в Москве быстро женился, родил сыновей-близнецов, Веньку и Сеньку. И хотя полностью не ушел из ее жизни — присылал деньги для Нюськи, звонил не реже раза в два месяца, — ничего уже было не вернуть. Лобанов бесился от этих звонков и потом нудил и придирался весь вечер, но Ольга научилась не реагировать на его брюзжание, пропускать все мимо ушей. Если Лобанов не орал — получалось. Если орал, трудно было не реагировать — шумел очень, а реагировать — напрасная трата нервов. Хотя в обмороки от его воплей Ольга не падала: ко всему, оказывается, привыкнуть можно. Того, что от нее требовал Лобанов, она сделать не могла. И быть такой, как он требовал, не могла. Хотя первые полгода совместной жизни очень старалась. Потом год старалась не очень — слишком много уходило сил, чтобы следить за собой: как ходит, что говорит, как расставляет посуду на кухне, как складывает вещи в шкафу, чтобы звонить по пять раз на дню, отчитываясь, что делает и когда придет, чтобы оправдываться, если пришла слишком, по его мнению, поздно, и доказывать, что раньше прийти она ну никак не могла.

В конце концов Ольга устала от тотального лобановского контроля, от его нотаций и внушений, что она несовершенная, малоприспособленная и без его опеки ни на что не годная. Она даже развелась с ним восемь лет назад. Развода Лобанов долго не давал, не являлся на заседания суда, вымотал из Ольги всю душу и последние силы. Развода она добилась, но ничего не изменилось. Ольга так и осталась жить с фамилией Лобанова, под одной с ним крышей, только что вещи его перетащила в отдельную комнату да спать с ним отказывалась. Квартиру даже разменять нельзя было. Она располагалась на втором этаже, а на первом был рентгенкабинет городской поликлиники. Почти сразу после того, как у Ольги поселился Лобанов, кто-то в СЭС выяснил, что в доме слишком большой фон рентгеновских излучений, и жильцов принялись расселять. Выселили всех, кроме Ольги


(Лобанов так жил, без прописки), потом начался расцвет демократии, выборы-перевыборы, заявления властей, что Север стране не нужен. Народ кинулся уезжать из города, чиновники переключились на другие хлопоты, врач из СЭС тоже уехал. Про решение СЭС городские власти забыли, про Ольгу — тоже. По документам она занимала комнату в коммуналке, на деле — просторную трехкомнатную «сталинку» в центре Магадана, но никаких продаж-обменов она с ней делать не могла. И выгнать Лобанова тоже не могла — не уходил он. Тогда ушла Ольга — в себя, в работу, в командировки. Ездила по Колыме, писала о людях и умирающих поселках и видела такие человеческие истории, такую глубину отчаяния и такую силу духа, что Лобанов с его наездами и брюзжанием казался ей мелким и несущественным. Да и польза от него была — он оставался на хозяйстве, присматривал за Нюськой, относился к ней по-отцовски. И хотя тоже пилил ее и воспитывал, но устраивал девчонке походы в сопки, брал с собой на острова и озера. Лобанов был профессиональным туристом. Знал все заповедные места и тропы Магаданской области «от и до» и за определенную плату готов был делиться этими знаниями со всеми желающими. На волне интереса иностранцев к ГУЛАГУ делился успешно, водил иностранных исследователей по бывшим сталинским лагерям, получал от них вознаграждение в валюте. Теперь эта волна схлынула. Иностранцы насмотрелись и на лагеря, и на легендарную лагерную столицу. Да и местный сервис не очень располагал к визитам: и в облезлой гостинице «Магадан» совкового типа и в евроотремонтированном отеле «Вечерний» одинаково отсутствовала горячая воду с мая по сентябрь и устраивали бега тараканы. Поэтому в последнее время Лобанов носился с проектом экстремального туризма со сплавом по Колыме и восхождениями на самую высокую, высотой с Эверест, сопку. Со своей всегдашней настойчивостью бомбил этими проектами местную прессу и администрацию, писал в Москву и даже успел завлечь съемочную группу передачи «Вокруг света» вместе с Сенкевичем. Ольга тогда тоже с ними поездила, посмотрела, рыбу в море половила, на вертолете в такие сказочно-заповедные места залетала, — одно озеро Джека Лондона, голубое роскошное зеркало в изумрудной оправе окрестных сопок, чего стоит! Была бы американским туристом-любителем, заплатила бы, по лобановским расценкам, за это удовольствие тысяч двадцать, долларов.


Впрочем, она и так платила, в рассрочку. От лета до лета Лобанов жил на ее зарплату. Не то чтобы денег требовал, но ел продукты из холодильника, брал ее сигареты и как-то так ставил в известность о неотложных расходах, что Ольга платила.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8