Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Книги Крови (Книга 5)

ModernLib.Net / Детективы / Баркер Клайв / Книги Крови (Книга 5) - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Баркер Клайв
Жанр: Детективы

 

 


Баркер Клайв
Книги Крови (Книга 5)

      Клайв Баркер
      Книги Крови
      Книга 5
      Во плоти
      Запретное
      The Madonna (отсутствует)
      Дети Вавилонской башни
      Во плоти
      "In the Flesh", перевод М. Красновой
      Когда Кливленд Смит вернулся после беседы с дежурным по этажу, его новый сокамерник был уже тут и глядел, как плавают пылинки в луче солнца, легко преодолевающем пуленепробиваемое оконное стекло. Это зрелище повторялось ежедневно (если не мешали облака) и длилось менее получаса. Солнце отыскивало путь между стеной и административным зданием, медленно пробиралось вдоль блока В, а потом исчезало до следующего дни.
      - Ты - Тейт? - спросил Клив.
      Заключенный перестал смотреть на солнце и повернулся. Мейфлауэр сказал, что новенькому двадцать два года, но Тейт выглядел лет на пять моложе. В лице его было нечто, делавшее Тейта похожим на потерявшегося (и притом безобразного) пса, которого хозяева оставили поиграть на оживленной улице. Глаза слишком настороженные, рот чересчур безвольный, руки тонкие: прирожденная жертва. Клив почувствовал раздражение от мысли, что придется возиться с этим мальчиком. Тейт был лишней обузой, а у него самого нет сил, чтобы расходовать их, покровительствуя мальчишке, пусть Мейфлауэр и болтал что-то о руке, протянутой для помощи.
      - Да, - ответил пес. - Я Вильям.
      - Тебя так и зовут Вильямом?
      - Нет, - сказал мальчик. - Все зовут меня Билли.
      - Билли", - кивнул Клив и вошел в камеру. Режим в Пентонвилле нес некоторые черты прогресса: по утрам на два часа камеры оставались открытыми, часто отпирались они на пару часов и днем, что давало заключенным некоторую свободу передвижения. Однако это имело и свои недостатки, например, разговоры с Мейфлауэром.
      - Мне велено дать тебе кое-какие советы.
      - Да?" - переспросил мальчик.
      - Ты раньше не сидел?
      - Нет.
      - Даже в колонии для несовершеннолетних?
      Глаза Тейта блеснули.
      - Немного.
      - Значит, ты знаешь, как тебе повезло. Знаешь, что ты легкая добыча?"
      - Знаю.
      - Кажется, - сказал без энтузиазма Клив, - меня призывают к тому, чтобы я тебе берег, а то тебя покалечат.
      Тейт уставился на Клива глазами, голубизна которых казалась молочной, будто они еще отражали солнце.
      - Не расстраивайся, - сказал мальчик. - Ты мне ничего не должен.
      - Чертовски верно. Я тебе ничего не должен, но, кажется, у меня есть гражданский долг, - угрюмо сказал Клив. - Это - ты.
      Клив отбыл два месяца заключения за торговлю марихуаной, это был его третий визит в Пентонвилл. К тридцати годам в нем не проглядывало никаких признаков изношенности: тело крепкое, лицо худое и утонченное, в своем костюме, ярдов с десяти, он мог бы сойти за адвоката. Но если чуть приблизиться, то станет виден шрам на шее, оставшийся после нападения безденежного наркомана, а в походке станет заметна какая-то настороженность, будто при каждом шаге он сохранял возможность для быстрого отступления.
      Вы еще молоды, сказал ему в последний раз судья, у вас есть время, чтобы многого добиться в жизни. Вслух он возражать не стал, но про себя Клив думал иначе. Работать тяжело, а преступать закон легко. До того как кто-нибудь докажет противное, он будет делать то, что делает лучше всего, а если поймают, так что же. Отбывать срок не так уж неприятно, если ты правильно к этому относишься. Еда съедобная, компания - избранная, и покуда есть чем занять мозги, он будет вполне доволен. В настоящее время он читал о грехе. Тема здесь уместная. Он слышал так много слов о том, как он пришел в мир, и от уполномоченных по работе с условно осужденными, и от законников, и от священнослужителей.
      Теории социологические, теологические, идеологические. Кое-какие заслуживали нескольких минут внимания. Большинство же были такими нелепыми (грех из матки, грех от денег), что он смеялся прямо в их вдохновенные лица. Вот льют из пустого в порожнее.
      Хотя это хорошая жвачка. Ему нужно было чем-то занять дни. И ночи. Он плохо спал в тюрьме. Нет, ему не давала спать не его собственная вина, а вина других. Он был только продавец гашиша, поставляющий товар туда, где был спрос, маленький зубчик в огромном механизме, ему не из-за чего было чувствовать вину. Но здесь находились другие, казалось, что их множество, чьи сны не были столь благостными, а ночи столь мирными. Они кричали, они жаловались, они проклинали судей земных и небесных. Шум их пробудил бы и мертвеца.
      - Так бывает всегда? - спросил Билли Клива едва ли не через неделю. Новый заключенный уже много раз слышал, как слезы через мгновение переходят в непристойную ругань.
      - Да, большую часть времени, - ответил Клив. - Некоторым надо чуток повопить, чтобы мозги не скисали. Это помогает.
      - Но не тебе, - заметил немузыкальный голос с нижней койки. - Ты все читаешь свои книжки и держишься в стороне, от греха подальше. Я за тобой наблюдал. Это тебя даже и не волнует?
      - Я могу прожить и так, - ответил Клив. - У меня нет жены, которая приходила бы сюда каждую неделю и напоминала мне, что я напрасно теряю время.
      - Ты бывал здесь раньше?
      - Дважды.
      Мальчик колебался мгновение, прежде чем сказал:
      - Ты, наверное, все тут вокруг знаешь, да?
      - Ну, путеводителя я не напишу, однако, в общей планировке разбираюсь!
      Услышать от мальчика подобное замечание было для Клива странно, и потому он спросил:
      - А в чем дело?
      - Я просто поинтересовался, - сказал Билли.
      - У тебя есть вопросы?
      Тейт не отвечал несколько секунд, а затем произнес:
      - Я слышал, что обычно... обычно здесь вешали людей.
      Клив ожидал чего угодно, только не этого. С другой стороны, несколько дней назад он решил, что Билли Тейт со странностями. Косые взгляды этих молочно-голубых глаз, брошенные исподтишка, то, как он смотрел на стену или на окно, так детектив осматривает обстановку, в которой произошло убийство, отчаявшись найти разгадку.
      Клив сказал:
      - Думаю, когда-то здесь был сарай для виселицы.
      Вновь молчание, затем другой вопрос, брошенный так небрежно, как только удалось мальчику:
      - Он все еще стоит?
      - Сарай? Не знаю. Людей, Билли, больше не вешают, или ты не слышал? Снизу ответа не последовало. - Во всяком случае, тебе-то какое дело?
      - Просто любопытно.
      Билли был прав, он был любопытен. И столь странен со своим безучастным взглядом и повадками одиночки, что большинство мужчин его сторонилось. Один Лауэлл интересовался им, и намерения его были недвусмысленными.
      - Ты не одолжишь мне свою леди до вечера? - спросил он Клива, когда они выстроились в очередь, получая завтрак. Тейт, который стоял поблизости, ничего не сказал. Клив тоже.
      - Ты меня слышишь? Я спрашиваю.
      - Слышал. Оставь его в покое.
      - Надо делиться, - сказал Лауэлл. - Я могу и тебе оказать какую-нибудь услугу. Мы можем кое-что придумать.
      - Он этим не занимается.
      - Хорошо, почему бы не спросить его! - сказал Лауэлл, улыбаясь сквозь щетину, покрывавшую все лицо. - Что скажешь, детка?
      Тейт оглянулся на Лауэлла.
      - Нет, благодарю вас.
      - Нет, благодарю вас, - повторил Лауэлл и подарил Кливу вторую улыбку, в которой не было ни капли юмора. - Ты хорошо его выдрессировал. Может, он еще садится на задние лапки и служит?
      - Вали, Лауэлл, - ответил Клив. - Он этим не занимается, вот и все.
      - Ты не можешь сторожить его каждую минуту, - заметил Лауэлл. - Рано или поздно ему придется самому встать на свои две ноги. Если он не лучше на коленях.
      Намек вызвал грубый хохот сокамерника Лауэлла, Нейлера. Не было людей, с которыми Клив охотно бы встретился в общей драке, но его искусство блефовать было отточено как бритва, его он сейчас и использовал.
      - Не надо волноваться, - сказал он Лауэллу, - борода твоя скроет сколько угодно шрамов.
      Лауэлл взглянул на Клива. Юмор исчез, и он не мог теперь отличить правду от лжи, и явно не испытывал желания подставить горло под бритву.
      - Только не передумай, - сказал он. И ничего больше.
      О столкновении за завтраком не упоминали до того момента, когда не погасили свет. Начал именно Билли.
      - Тебе не следовало этого делать, - сказал он. - Лауэлл - мерзкий ублюдок. Я все слышал.
      - Хочешь, чтобы тебя изнасиловали? Да?
      - Нет, - быстро ответил он. - Боже, нет. Я должен быть цел.
      - После того как Лауэлл наложит на тебя лапу, ты уже ни на что не сгодишься.
      Билли соскользнул со своей койки и теперь стоял на середине камеры, едва различимый во тьме.
      - Думаю, и ты в свою очередь тоже кое-чего хочешь, - сказал он.
      Клив повернулся на подушке и взглянул на расплывчатый силуэт, находящийся в ярде от него.
      - Так чего, по-твоему, мне хотелось бы, Билли-бой? - спросил он.
      - Чего хочет Лауэлл.
      - Так ты думаешь, весь шум из-за этого? Я защищаю свои права?
      - Ага".
      - Как ты сказал - нет, благодарю вас.
      Клив опять повернулся лицом к стене.
      - Я имел в виду...
      - Меня не волнует, что ты имел в виду. Просто я не хочу об этом слышать, хорошо? Держись подальше от Лауэлла, и хватит мне компостировать мозги.
      - Эй, - пробормотал Билли, - не надо так, прошу тебя. Пожалуйста. Ты единственный друг, который у меня есть.
      - Ничей я не друг, - сказал Клив стене. - Просто я не люблю никаких неудобств. Понятно?
      - Никаких неудобств", - повторил мальчик уныло.
      - Правильно. А теперь... Перейдем к положенному по распорядку сну.
      Тейт больше ничего не сказал, он вернулся на свою нижнюю койку и лег. Пружины под ним скрипнули. Клив молчал, обдумывая сказанное. Он не имел никакого желания прибирать мальчика к рукам, но возможно, он высказал свое мнение слишком резко. Ну, дело сделано.
      Он слышал, как внизу Билли почти беззвучно что-то шепчет. Он напрягся, пытаясь подслушать, что говорит мальчик. Напряжение длилось несколько секунд, прежде чем Клив понял, что Билли-бой бормочет молитву.
      Той ночью Клив видел сны. О чем - утром он вспомнить не мог, хотя пытался собрать сон по крупицам. Едва ли не каждые десять минут тем утром что-нибудь случалось: соль, опрокинутая на обеденный стол, крики со стороны спортивной площадки - вот-вот что-то натолкнет на отгадку, сон вспомнится. Озарение не приходило. Это делало его непривычно раздражительным и вспыльчивым. Когда Весли, мелкий фальшивомонетчик, известный ему еще по предыдущим каникулам здесь, подошел в библиотеке и затеял разговор, будто они были закадычными приятелями, Клив приказал коротышке заткнуться. Но Весли настаивал.
      - У тебя неприятности! У тебя неприятности!
      - Да? Что такое?
      - Этот твой мальчик. Билли.
      - Что с ним?
      - Он задает вопросы. Он очень напористый. Людям это не нравится. Они говорят, тебе следует его приструнить.
      - Я ему не сторож.
      Весли состроил рожу.
      - Говорю тебе как друг.
      - Отстань.
      - Не будь дураком, Кливленд. Ты наживаешь врагов.
      - Да? - спросил Клив. - Назови хоть одного.
      - Лауэлл, - сказал Весли мгновенно. - Второй Нейлер. Всех сортов. Они не любят таких, как Тейт.
      - А какой он? - огрызнулся Клив.
      Весли в виде протеста слабо хмыкнул.
      - Я только попытался тебе рассказать, - произнес он. - Мальчишка хитрый, как долбаная крыса. Будут неприятности.
      - Отстань ты со своими пророчествами.
      Закон среднего требует, чтобы и худшие из пророков время от времени бывали правы: казалось, настало время Весли. Днем позже, вернувшись из Мастерской, где он развивал свой интеллект, приделывая колеса к пластиковым тележкам, Клив обнаружил поджидающего его на лестничной площадке Мейфлауэра.
      - Я просил тебя присмотреть за Вильямом Тейтом, Смит, - сказал офицер. - А ты на это наклал?
      - Что случилось?
      - Нет, думаю, все-таки не наклал.
      - Я спросил, что отучилось, сэр?
      - Ничего особенного. На этот раз. Его просто отлупили. Кажется, Лауэлл сохнет по нему. Правильно? - Мейфлауэр уставился на Клива, но не получив ответа, продолжил: - Я ошибся в тебе, Смит. Я думал, обращение к крепкому парню чего-то да стоит. Я ошибся.
      Билли лежал на своей койке с закрытыми глазами. Когда вошел Клив, он глаза так и не открыл. Лицо его было разбито.
      - Ты в порядке?
      - Да, - тихо ответил мальчик.
      - Кости не переломаны?
      - Я выживу.
      - Ты должен понять...
      - Послушай, - Билли открыл глаза. Зрачки его почему-то потемнели, или причиной тут было освещение. - Я жив, понятно? Я не идиот, тебе это известно. Я знал, во что влезаю, когда попал сюда. - Он говорил так, будто и в самом деле мог выбирать. - Я могу убить Лауэлла, - продолжил он, - а потому не мучайся зря. - Он на какое-то время замолчал, а потом произнес: Ты был прав.
      - Насчет чего?
      - Насчет того, чтобы не иметь друзей. Я сам по себе, ты сам по себе. Верно? Просто я медленно схватываю, но в это я врубился. - Он улыбнулся самому себе.
      - Ты задавал вопросы, - сказал Клив.
      - Разве? - тут же ответил Билли, - Кто тебе сообщил?
      - Если у тебя есть вопросы, спрашивай меня. Люди не любят тех, кто сует нос не в свои дела. Они становятся подозрительными. А затем отворачиваются, когда Лауэлл и ему подобные начинают угрожать.
      При упоминании о Лауэлле лицо Билли болезненно нахмурилось. Он тронул разбитую щеку.
      - Он покойник, - прошептал мальчик чуть слышно.
      - Это как дело повернется, - заметил Клив.
      Взгляд, подобный тому, что бросил на него Тейт, мог бы разрезать сталь.
      - Именно так, - сказал Билли без тени сомнения в голосе. - Лауэллу не жить.
      Клив не стал возражать, мальчик нуждался в такой браваде, сколь смехотворна она ни была.
      - Что ты хочешь узнать, что суешь повсюду свой нос?
      - Ничего особенного, - ответил Билли.
      Он больше не смотрел на Клива, а уставился на койку, что была сверху. И спокойно сказал:
      - Я только хотел узнать, где здесь были могилы, вот и все.
      - Могилы?
      - Где они хоронили повешенных. Кто-то говорил, что там, где похоронен Криппен, - куст с розами. Ты когда-нибудь слышал об этом?
      Клив покачал головой. Только теперь он вспомнил, что мальчик спрашивал о сарае с виселицей, а вот теперь - про могилы. Билли взглянул на него. Синяк с каждой минутой делался темнее и темнее.
      - Ты знаешь, где они, Клив? - спросил он. И снова то же притворное безразличие.
      - Я узнаю, если ты будешь так любезен и скажешь, зачем тебе это нужно.
      Билли выглянул из-под прикрытия койки. Полуденное солнце очерчивало короткую дугу на отштукатуренных кирпичах стены. Оно было сегодня неярким. Мальчик спустил ноги с койки и сел на краю матраса, глядя на свет так же, как в первый день.
      - Мой дедушка - отец моей матери - был здесь повешен, - произнес он дрогнувшим голосом. - В 1937-м. Эдгар Тейт. Эдгар Сент-Клер Тейт.
      - Ты, кажется, сказал, отец твоей матери?
      - Я взял его имя. Я не хочу носить имя отца. Я никогда ему не принадлежал.
      - Никто никому не принадлежит, - ответил Клив. - Ты принадлежишь сам себе.
      - Но это неверно, - сказал Билли, слегка пожав плечами, и все еще глядя на свет на стене. Уверенность его была непоколебимой, вежливость, с которой он говорил, не делала его утверждение менее веским. - Я принадлежу своему деду. И всегда принадлежал.
      - Ты еще не родился, когда...
      - Это не важно. Пришел-ушел, это ерунда.
      Пришел-ушел, удивился Клив. Понимал ли под этими словами Тейт жизнь и смерть? У него не было возможности спросить. Билли опять говорил тем же приглушенным, но настойчивым голосом.
      - Конечно, он был виновен. Не так, как о том думают, но виновен. Он знал, кто он и на что способен, это вина, так ведь? Он убил четверых. Или, по крайней мере, за это его повесили.
      - Ты думаешь, он убил больше?
      Билли еще раз слабо пожал плечами: разве в количестве дело.
      - Но никто не пришел посмотреть, куда его положили покоиться. Это неправильно, так ведь? Им было все равно, мне кажется. Вся семья, возможно, радовалась, что он умер. Думали, что он чокнутый, с самого начала. Но он не был таким. Я знаю, не был. У меня его руки и его глаза. Так мама сказала. Она мне все о нем рассказала, видишь ли, прямо перед смертью. Рассказала мне вещи, которые никому и никогда не говорила. И рассказала мне только потому, что мои глаза..." - он запнулся и приложил руку к губам, будто колеблющийся свет на стене уже загипнотизировал его, чтобы он не сказал слишком многое.
      - Что сказала тебе мать? - нажал Клив.
      Билли, казалось, взвешивал различные ответы, перед тем как предложить один из них.
      - Только то, что он и я были одинаковы в некоторых вещах, - сказал он.
      - Чокнутые, что ли? - спросил полушутя Клив.
      - Что-то вроде того, - ответил Билли, все еще глядя на стену; он вздохнул, затем решил продолжить признание: - Вот почему я пришел сюда. Так мой дедушка узнает, что он не был забыт.
      - Пришел сюда? - спросил Клив. - О чем ты говоришь. Тебя поймали и посадили. У тебя не было выбора.
      Свет на стене угас, туча заслонила солнце. Билли взглянул на Клива. Свет был тут, в его глазах.
      - Я совершил преступление, чтобы попасть сюда, - ответил мальчик. Это был осмысленный поступок.
      Клив покачал головой. Заявление казалось абсурдным.
      - Я и раньше пытался. Дважды. Это отнимает время. Но я здесь, разве не так?
      - Не считай меня дураком, Билли, - предостерег Клив.
      - Я и не считаю, - ответил тот. Теперь он стоял. Казалось, он почувствовал облегчение; что рассказал эту историю, он даже улыбался, будто бы испытующе, когда сказал: - Ты был добр ко мне. Не думай, что я этого не понимаю. Я благодарен. Теперь... - он посмотрел в лицо Кливу, перед тем как сказать: - Я хочу знать, где могилы. Найди их, и ты больше не услышишь ни одного писка от меня, обещаю.
      Клив почти ничего не знал ни о тюрьме, ни о ее истории, но он знал тех, кто это мог знать. Был человек по прозванию Епископ, столь хорошо известный заключенным, что имя его требовало определенного артикля, - этот человек частенько бывал в Мастерской в то же время, что и Клив. Епископ находился то в тюрьме, то за ее стенами в течение своих сорока с чем-то лет, в основном за всякие мелочи, и со всем фатализмом одноногого человека, который изучает монопедию пожизненно, стал знатоком тюрем и карательной системы в целом. Мало что почерпнуто было из книг. Большую часть своих знаний он по крупицам собрал у старых каторжников и тюремщиков, которые часами могли беседовать, и постепенно он превратился в ходячую энциклопедию по преступлениям и наказаниям. Он сделал это предметом торговли и продавал свои бережно скопленные знания в зависимости от спроса то в виде географической справки будущему беглецу, то как тюремную мифологию заключенному-безбожнику, ищущему местное божество. И сейчас Клив отыскал его и выложил плату в табаке и долговых расписках.
      - Что я могу для тебя сделать? - поинтересовался Епископ. Он был будто сонный, но не болезненно. Тонкие, словно иголки, сигареты, которые он постоянно скручивал и курил, казались еще меньше в его пальцах мясника, окрашенных никотином.
      - Мне бы хотелось знать о здешних повешенных.
      Епископ улыбнулся.
      - Такие славные истории", - сказал он и стал рассказывать.
      В незамысловатых деталях Билли был в основном точен. В Пентонвилле вешали до самой середины столетия, но сарай давно был разрушен. На его месте Отделение для наказанных условно и содержащихся под надзором в блоке Б. Что до россказней о криппеновских розах, и это недалеко от истины. В парке, перед хибаркой, где, как сообщил Кливу Епископ, располагался склад садовых инструментов, был небольшой клочок травы, в самом центре которого цвел кустарник, посаженный в память доктора Криппена, повешенного в 1910 (говоря об этом, Епископ признался, что здесь не может определить точно, где правда, где выдумка).
      - Там и есть могилы? - спросил Клив.
      - Нет, нет, - ответил Епископ, одной затяжкой уменьшив свою крошечную сигарету наполовину. - Могилы находятся вдоль стены, слева за хибарой. Там длинный газон, ты его должен знать.
      - Надгробий нет?
      - Абсолютно никаких. Никаких меток. Только начальник тюрьмы знает, кто где похоронен, а планы он, наверное, давно потерял. - Епископ нашарил в нагрудном кармане своей робы жестянку с табаком и принялся сворачивать новую сигарету с таким умением, что и не смотрел на руки. - Приходить и оплакивать не разрешается никому, понимаешь. С глаз долой, из сердца вон, вот именно. Конечно, тут причина серьезная. Люди забывают премьер-министров, а убийц помнят. Пройдешь по тому газону, и всего в шести футах под тобой находятся некоторые, из самых отъявленных, что украшали когда-либо эту зеленую и приятную землю. А ведь даже креста нет, чтобы отметить место. Преступно, а?
      - Ты знаешь, кто там похоронен?
      - Несколько очень испорченных джентльменов, - ответил Епископ, словно нежно журил их за совершенное зло.
      - Ты слышал о человеке по имени Эдгар Тейт?
      Епископ поднял брови, его жирный лоб прорезали морщины.
      - Святой Тейт? Да, конечно. Его не просто забыть.
      - Что ты о нем знаешь?
      - Он убил жену, потом детей. Орудовал ножом так же легко, как я дышу.
      - Убил всех?
      Епископ вставил свеженабитую сигарету в толстые губы.
      - Может, и не всех, - сказал он, щуря глаза, словно хотел припомнить какие-то детали. - Может, кто из них и выжил. Думаю, дочь, должно быть... Он пренебрежительно пожал плечами. - Я не силен запоминать жертвы. Да и кто силен? - Он уставился на Клива ласковыми глазами. - Чего ты так интересуешься Тентом? Его повесили до войны.
      - В 1937-м. Уже порядком разложился, правда?
      Епископ предостерегающе поднял указательный палец.
      - Э, нет, - сказал он. - Видишь ли, земля, на которой построена эта тюрьма, имеет особые свойства. Тела, в ней похороненные, не гниют так, как повсюду".
      Клив кинул на Епископа недоверчивый взгляд.
      - Это правда, - запротестовал толстяк. - У меня есть точные данные. И поверь, когда бы они ни выкапывали тело из земли, его всегда находили почти в безупречном виде". - Он воспользовался паузой, чтобы прикурить сигарету, сделал затяжку и теперь выпускал изо рта дым вместе со словами: - Когда придет на нас конец света, добрые люди из Мэрилбоун и Кэдмен Тауна поднимутся - гниль да кости. А грешники, те поскачут к Страшному Суду такие свеженькие, как будто только что родились. Представляешь? - Это превратное суждение восхищало его, широкое толстое лицо чуть ли не светилось от удовольствия. - Эх, - задумчиво произнес он, - кого-то назовут испорченным в то прекрасное утро?
      Клив так никогда и не узнал в точности, как Билли попал в садоводческий наряд, но он это сделал. Возможно, он обратился прямо к Мейфлауэру, который убедил вышестоящее начальство, что мальчику можно доверить работу снаружи, на свежем воздухе. Как бы то ни было, он что-то придумал, и в середине недели, когда Клив узнал, где находятся могилы, Билли оказался снаружи. Холодным апрельским утром он стрит газон.
      То, что произошло в тот день, просочилось по тайным каналам приблизительно ко времени отдыха. Клив услышал рассказ из трех независимых источников. Отчеты были окрашены по-разному, но явно походили друг на друга.
      В общих чертах говорилось следующее: садоводческий наряд, четыре человека под присмотром тюремщика, двигался вокруг блоков, приводя в порядок газоны, выпалывая ненужную траву и готовя все к весенней посадке. Охрана была не на высоте, прошло две или три минуты, прежде чем тюремщик заметил, что один из подопечных тихонько ускользнул. Подняли тревогу. Однако далеко искать не пришлось. Тейт и не пытался убежать, а если и пытался, то припадок особого рода разрушил его планы. Его обнаружили - и тут версии значительно расходятся - на газоне у стены, Тейт лежал на траве. Некоторые утверждали, что лицо его было черным, а тело завязано узлом, язык почти откушен, другие утверждали, что его нашли лежащим вниз лицом, он разговаривал с землей, всхлипывал и что-то клянчил. Сделали вывод - мальчик лишился рассудка.
      Сплетни поставили Клива в центр внимания, что ему очень не нравилось. Весь следующий день ему не выдалось ни одной спокойной минуты, люди хотели знать, каково жить в камере вместе с чокнутым. Но по словам Клива, Тейт был идеальным сокамерником, спокойным, нетребовательным, безусловно вменяемым. Ту же историю он рассказал и Мейфлауэру, когда на другой день его допрашивали с пристрастием, позднее повторил ее тюремному врачу. Он и не заикнулся об интересе Тейта к могилам и стал присматривать за Епископом, требуя, чтобы и тот молчал. Епископ согласился подчиниться при условии, что в свое время ему расскажут все и во всех подробностях. Клив пообещал. И Епископ, как и приличествовало его гипотетическому духовному сану, свое слово сдержал.
      Билли отсутствовал в загоне два дня. А тем временем Мейфлауэр был отстранен от обязанностей дежурного по этажу. На его место из блока Д перевели некоего Девлина. Слава шла на шаг впереди него. Казалось, он не одарен глубоким состраданием. Впечатление подтвердилось, когда, в день возвращения Билли Тейта, Клива позвали в кабинет Девлина.
      - Мне говорили, что вы с Тейтом близки", - заявил Девлин. Лицо его было тверже гранита.
      - Не совсем, сэр.
      - Я не собираюсь совершать, ошибку Мейфлауэра, Смит. Насколько я знаю, Тейт несет неприятности. Я собираюсь следить за ним с зоркостью ястреба, а когда меня нет, ты будешь делать это вместо меня, понял? Достаточно ему скосить глаза в сторону. Я его выпру отсюда в специальное подразделение еще до того, как он успеет пернуть. Я понятно говорю?
      - Свидетельствуешь свое почтение, да?
      Билли очень похудел в больнице, и трудно было даже вообразить, что этот скелет сколько-то весит. Рубашка походила на мешок, ремень застегивался на самую последнюю дырку. Худоба еще сильнее чем обычно подчеркивала его физическую уязвимость. Удар боксера-полулегковеса свалил бы его с ног, подумал Клив. Но худоба придала его лицу новую, почти отчаянную напряженность. Казалось, он состоит из одних глаз, да и те растеряли весь свой солнечный свет. Ушла также и притворная пустота взгляда, она сменилась сверхъестественной целеустремленностью.
      - Я спросил.
      - Я тебя слышал, - ответил Билли. Солнца сегодня не было, но он все равно смотрел на стену. - Да, если тебе так необходимо знать, я свидетельствовал свое почтение.
      - Мне ведено присматривать за тобой. Девлин велел. Он хочет убрать тебя с этажа. Может, и совсем перевести.
      - Убрать? - испуганный взгляд, который Билли кинул на Клива, был так беззащитен, что его невозможно было выдержать больше чем несколько секунд. - Отсюда долой, ты это имеешь в виду?
      - Думаю, так.
      - Они не могут!
      - Они могут. Они называют это караваном призраков. Сейчас ты здесь, а потом...
      - Нет, - сказал мальчик, внезапно сжав кулаки. Он начал дрожать, и на мгновение Клив испугался, что будет второй припадок. Но, казалось, усилием воли он справился с дрожью, и опять направил взгляд на сокамерника. Ссадины и синяки, полученные от Лауэлла, сделались желтовато-серыми, но еще долго не исчезнут, на щеках бледно-рыжая щетина. Клив почувствовал нежелательный прилив тревоги.
      - Расскажи мне, - попросил Клив.
      - Что рассказать? - спросил Билли.
      - Что случилось у могил.
      - Я почувствовал головокружение. Упал. Очнулся я уже в госпитале.
      - Это то, что сказал им, верно?
      - Это правда.
      - Не так, как слышал я. Почему бы тебе не объяснить, что по-настоящему произошло. Я хочу, чтобы ты поверил мне.
      - Я верю, - сказал мальчик. - Но, видишь ли, я должен хранить это при себе. Это - между мною и им.
      - Тобою и Эдгаром? - переспросил Клив и Билли кивнул. - Между тобой и человеком, который убил всю свою семью, кроме твоей матери?
      Билли явно был напуган тем, что Клив в курсе дела.
      - Да, - сказал он после размышлений. - Да, он убил их всех. Он бы убил и Маму тоже, если бы она не убежала. Он хотел стереть с лица земли всю семью. Так, чтобы не осталось наследников, чтобы не нести плохую кровь.
      - Твоя кровь плохая, да?
      Билли позволил себе слабо улыбнуться.
      - Нет, - ответил он. - Я так не думаю. Дед ошибался. Времена изменились, разве не так?
      Он сумасшедший, подумал Клив. С быстротой молнии Билли уловил его настроение.
      - Я не сумасшедший, - сказал он. - Скажи им. Скажи Девлину и любому, кто спросит. Скажи всем - я агнец. - Его глаза опять горели неистовством. Тут ничего нет от агнца, подумал Клив, но воздержался сказать это вслух. Они не должны перевести меня отсюда, Клив. Не должны, после того, как я подошел так близко. У меня здесь дело. Важное дело.
      - С покойником?
      - С покойником.
      Какую бы новую цель он ни представил Кливу, с другими заключенными его отношения строились иначе. Он не отвечал ни на вопросы, ни на оскорбления, которыми его осыпали. Его внешнее пустоглазое безразличие было безупречным. Клив поражался. Мальчик мог бы сделать актерскую карьеру, если бы не был профессиональным чокнутым.
      Но то, что он нечто таил, стало скоро проявляться: в лихорадочном блеске глаз, в дрожащих движениях, в задумчивости и непоколебимом молчании. Для доктора, с которым продолжал общаться Билли, физическое ухудшение было очевидным, он заявил, что мальчик страдает депрессией, острой бессонницей, и прописал седативное, чтобы улучшить сон. Таблетки Билли отдавал Кливу, утверждая, что сам он в них не нуждается. Клив был благодарен. Впервые за много месяцев он спал хорошо, его не беспокоили слезы и крики сотоварищей-заключенных. Днем отношения между ним и мальчиком, и всегда сдержанные, обратились в простую вежливость. Клив чувствовал, что Билли совершенно отгородился от внешнего мира.
      Не впервые он был свидетелем такого преднамеренного ухода. Его сводная сестра Розанна умерла от рака желудка три года назад. Это тянулось долго, и состояние ее ухудшалось до самых последних недель. Клив не был с ней близок, но, возможно, как раз это и дало ему перспективу - он многое увидел. В поведении этой женщины было то, что недоставало его семье. Его испугала систематичность, с какой она готовилась к смерти, сокращала свои привязанности, пока не остались самые важные фигуры - ее детей и священника. Остальные, включая мужа, прожившего с ней четырнадцать лет, были изгнаны.
      Теперь он видел ту же холодность и ту же бережливость в Билли. Подобно человеку, готовящемуся пересечь безводную пустыню и слишком дорожащему своей энергией, чтобы тратить ее и на один-единственный жест, мальчик замкнулся в себе. Это выглядело жутко. Клив ощущал все большее неудобство, разделяя с Билли помещение восемь на двенадцать футов. Это походило на совместное проживание с человеком на Улице Смерти. Единственным утешением были транквилизаторы, Билли без труда околдовывал доктора, который продолжал снабжать его лекарствами. Таблетки гарантировали Кливу сон, дающий успокоение и по крайней мере несколько дней без сновидений.
      А потом ему приснился город.
      Нет, сначала снилась пустыня. Пространства, засыпанные сине-черным песком, который жег подошвы ног, пока он шел, а холодный ветер задувал в глаза и нос, развевал волосы. Он знал, что бывал здесь и раньше. Во сне он узнавал вереницы бесплодных дюн, без единого деревца или постройки, чтобы разрушить монотонность. Но в прежние визиты он приходил сюда с проводниками - или такой была его почти твердая уверенность, - теперь он был здесь один, и тучи над его головой стояли тяжелые, синевато-серые, обещая, что солнца не будет. Казалось, он часами бродил по дюнам, ноги кровоточили от песка, тело покрылось синей пылью. Когда утомление приблизилось вплотную и почти одолевало его, он увидел руины и подошел к ним.
      Это был не оазис. На пустынных улицах отсутствовало что-либо, имеющее отношение к здоровью или пище - ни фруктовых деревьев, ни искрящихся фонтанов. Город был скопищем домов или их частей - иногда целые этажи, иногда единственная комната, брошенные рядом, будто пародируя городской порядок. Безнадежная мешанина стилей: прекрасные георгианские особняки стояли среди многоквартирных домов с выгоревшими комнатами, дом, из ряда вон выходящий, безукоризненный, вплоть до покрытого глазурью пса на подоконнике, стоял спина к спине с гостиничным номером. Всюду шрамы, так грубо изымали их из их окружения: стены растрескались, предлагая заглянуть мимоходом в личные апартаменты, лестницы нависали, ведя в облака и более никуда, двери хлопали, распахиваемые ветром, впуская в пустоту.
      Клив знал, здесь была жизнь. Не только ящерицы, крысы и бабочки - все альбиносы - порхали и прыгали, когда он шел заброшенными улицами. Была человеческая жизнь. Он ощущал, что за каждым его движением наблюдают, хотя и не видел ни следа человеческого присутствия, по крайней мере в свое первое посещение.
      Во второе - вместо утомительной прогулки по заброшенной местности его допустили прямо в некрополь. Ноги легко следовали тем же путем, каким шел он и в первый раз. Непрерывный ветер этой ночью был сильнее, подхватывал кружевные занавески в одном окне, звякал китайской безделушкой в другом. Ветер также принес голоса, ужасные и диковинные звуки, которые раздавались из какого-то удаленного места за городом. Слыша жужжание и взвизги, будто безумных детей, он был благодарен, что хотя бы улицы и комнаты были знакомы, пусть и не блистали удобствами. У него не было желания шагнуть внутрь, несмотря на голоса, он не хотел обнаружить то, что являлось причиной возникновения этих обрывков архитектуры.
      И все-таки после того, как он однажды посетил это место, он возвращался туда ночь за ночью, всегда с окровавленными ногами, встречающий только бабочек и крыс, да черный песок на каждом пороге, песок, заползающий в комнаты и коридоры. От визита к визиту это не менялось. Так казалось по тому, что он смог мимоходом разглядеть между занавесками или сквозь жалюзи, и каким-то образом в нем зафиксировался некий общий момент: стол, сервированный на три персоны - каплун не разрезан, соус дымится, - или душ, оставленный литься в ванной комнате, в которой все время вертелась лампа, и болонка в апартаментах, которые могли бы быть кабинетом адвоката, или еще парик, разорванный и брошенный на пол, лежащий на прекрасном ковре, чьи узоры наполовину пожраны песком.
      Только однажды он действительно видел в городе иное человеческое существо, и это был Билли. Произошло удивительное. Однажды ночью - когда ему снились улицы - он полуочнулся от сна. Билли не спал, а сидя посередине камеры, смотрел на свет в окне. Это был не лунный свет, но мальчик купался в нем так, как если бы это был лунный свет. Лицо он поднял к окну, рот открыт, глаза сомкнуты. У Клива едва хватило времени увидеть, в каком трансе находился мальчик, как транквилизаторы опять подействовали и сон сомкнулся. Однако он захватил с собой кусок реальности, ввергнув мальчика в свое сновидение. Когда он опять достиг города, там был Билли Тейт, стоял на улице, лицом обратившись к темным тучам, рот открыт, глаза зажмурены.
      Это длилось всего мгновение. Потом мальчик удалился, поднимая фонтаны черного песка. Клив звал его. Билли, однако, бежал сломя голову, и с необъяснимым предвидением, которое бывает во сне, Клив знал, куда направляется мальчик. На край города, где дома иссякают и начинается пустыня. Ничего не заставляло его пускаться в погоню, и все-таки он не хотел потерять связь с единственным собратом-человеком, которого он видел на этих жалких улицах. Он опять позвал Билли по имени, более громко.
      На этот раз он почувствовал на своей руке его руку и испуганно подскочил, - он пробудился в своей камере. "Все в порядке, - сказал Билли. - Тебе снятся сны". Клив пытался выбросить город из головы, но в течение нескольких рискованных секунд сон просачивался в бодрствующий мир, и, глядя на мальчика, он увидел, что волосы Билли подняты ветром, который не принадлежал, не мог принадлежать тюремным помещениям. "Ты видишь сон, опять сказал Билли. - Проснись".
      Вздрагивая, Клив сел на койке. Город удалялся - почти ушел - но перед тем, как почти потерять его из виду, он почувствовал бесспорное убеждение, что Билли знал, когда будил Клива, что они были там вместе несколько недолговечных мгновений.
      - Ты знаешь, да? - выдохнул он в мертвенно-бледное лицо рядом с собой.
      Мальчик выглядел сбитым с толку.
      - О чем ты говоришь?"
      Клив покачал головой. Подозрение становилось все более невероятным по мере того, как он удалялся от сна. Даже если и так, когда он взглянул на костлявую руку Билли, которая все еще сжимала его собственную руку, он почти ожидал увидеть частицы того обсидианового песка у него под ногтями. Там была только грязь.
      Сомнения, однако, продолжались долго, и после того как рассудок, кажется, поборол их, Клив обнаружил, что внимательней наблюдает за мальчиком с той ночи, ожидая какого-то оборота в разговоре или случайного взгляда, чтобы раскрыть природу его игры. Такой испытующий взгляд был пропащим делом. Последние доступные черты исчезли после той ночи, мальчик стал - подобно Розанне - непрочитываемой книгой, не дающей ключа к своему засекреченному шифру. Что же касается сновидения, о нем даже не упоминалось. Единственным косвенным намеком на ту ночь была растущая настойчивость Билли, с какой он убеждал Клива принимать седативное.
      - Ты нуждаешься в сне, - сказал он, вернувшись из Лазарета с новыми припасами. - Возьми их.
      - Тебе тоже надо спать, - сказал Клив, любопытствуя, насколько сильно мальчик будет настаивать. - Я в этом дерьме больше не нуждаюсь.
      - Нет, ты нуждаешься, - напирал Билли, предлагая склянку с капсулами. - Ты знаешь, как неприятен шум.
      - Говорят, к ним привыкают, - ответил Клив, не беря таблетки. Обойдусь без них.
      - Нет, - сказал Билли, и теперь Клив почувствовал всю силу его настойчивости. Это подтвердило глубокие подозрения. Мальчик хотел, чтобы он был одурманен, и одурманен все время. - Я сплю сном младенца, - сказал Билли. - Пожалуйста, возьми таблетки. Иначе они пропадут.
      Клив пожал плечами.
      - Ну, если ты уверен, - сказал он удовлетворенно, делая вид, что смягчился, ведь страхи подтвердились.
      - Уверен.
      - Тогда спасибо, - он взял пузырек. Билли просиял. С этой улыбки, в известном смысле, и правда начались плохие времена.
      Той ночью Клив ответил на игру мальчика собственной игрой. Он сделал вид, что принимает транквилизаторы, как обычно, но и не думал их глотать. Как только он лег на свою койку, лицом к стене, он открыл рот, и снотворное выскользнуло, закатившись под подушку. Затем он сделал вид, что заснул.
      Тюремные дни и начинались, и заканчивались рано: к 8.45 или к 9.00 большая часть камер всех четырех блоков погружалась в темноту, заключенных закрывали до рассвета и предоставляли их собственным помыслам. Сегодняшняя ночь была тише, чем другие. Плаксу из камеры через одну от камеры Клива перевели в блок Д, но в разных местах на этаже возникали шумы. Даже без таблеток Клив чувствовал, что сон искушает его. С нижней койки до него практически не доносилось ни звука, за исключением редких вздохов. Невозможно было догадаться, спит Билли или нет. Клив хранил молчание, изредка бросая украдкой взгляд на светящийся циферблат часов. Минуты были свинцовыми, и он боялся, когда тянулись первые часы, что совсем скоро его притворный сон станет реальным. Действительно, он прикидывал эту возможность в уме, когда сонливость одолела его.
      Проснулся он много позже. Казалось, положение его во время сна не изменилось. Стена с облупившейся краской была перед ним и походила на малоразборчивую карту какой-то безымянной местности. С нижней койки не слышалось ни звука. Сделав движение, подобное тому, как двигаются во сне, он подтянул руки так, чтобы их можно было увидеть, и взглянул на бледно-зеленый циферблат часов. Час пятьдесят одна. Еще несколько часов до рассвета. Он лежал в той же позе, как и проснувшись, четверть часа и прислушивался к звукам в камере, пытаясь понять, где находится Билли. Ему не хотелось поворачиваться и искать его глазами, он боялся, что мальчик стоит посреди камеры, как стоял в ночь посещения города.
      Мир, хотя и погруженный в темноту, вовсе не был тих. Клив слышал глухие шаги, когда кто-то ходил туда-сюда в камере этажом выше, слышал, как вода бежит по трубам, и звук сирены на Каледониан-роуд. Он не слышал Билли. Ни единого вздоха.
      Минуло еще четверть часа, и Клив почувствовал, что знакомое оцепенение наваливается, чтобы опять призвать его, если бы он полежал еще немного, он бы опять уснул, и следующее, что увидел он, было бы утро. Если же он собирается что-то узнать, он должен повернуться и посмотреть.
      Благоразумнее, решил он, двигаться не украдкой, а повернуться как можно естественнее. Он это и сделал, бормоча, словно во сне, чтобы усилить иллюзию. Итак, он повернулся и, прикрыв лицо рукой, чтобы подглядывание не заметили, осторожно открыл глаза.
      Камера казалась темнее, чем была той ночью, когда он видел Билли с лицом, обращенным к окну. Что до мальчика, его видно не было. Клив открыл глаза шире и осмотрел камеру, как только мог внимательно, смотря в щелочку между пальцами. Что-то было неладно, он не вполне понимал что. Он полежал так несколько минут, пока глаза приспосабливались к темноте. Но они не привыкали. Сцена перед ним оставалась нечеткой, вроде картины, так покрытой грязью и лаком, что ее перспектива не подвластна взгляду исследователя. Все же он знал - знал - тени по углам и у противоположной стены не пусты. Он хотел задавить предчувствие, которое заставляло сердце глухо колотиться, хотел оторвать голову от подушки, набитой словно камнями, и позвать Билли, чтобы тот не прятался. Но здравый смысл советовал иное. И он, потея, тихо лежал и смотрел.
      И теперь он начал понимать, что ошибался. Сцена выглядела по-другому. Тени лежали там, где теней быть не должно, они раскидывались по стене, куда должен был бы падать немощный свет из окна. Каким-то образом свет задушен и уничтожен между окном и стеной. Клив прикрыл глаза, чтобы дать своему одурманенному разуму шанс подыскать рациональное объяснение и опровергнуть его заключение.
      Когда он открыл глаза вновь, сердце его дрогнуло. Тень, далекая от потери могущества, немного подросла.
      Никогда прежде он так не боялся, никогда не ощущал холод в кишках подобно тому, что обнаружил сейчас. Все, что он мог сделать, - держать дыхание ровным и оставить руки там, где они и лежали. Инстинкт звал его укутаться во что-нибудь и спрятать поглубже лицо, как прячут дети. Две мысли удержали его от подобного поступка. Одна - та, что малейшее движение могло бы привлечь нежелательное внимание. Другая - та, что Билли был где-то в камере и, возможно, напуган этой ожившей тьмой, как он сам.
      А затем с нижней койки заговорил мальчик. Голос его был тих, по-видимому он не хотел разбудить спящего сокамерника. И он был сверхъестественно личный. Клив не допускал и мысли, что Билли разговаривает во сне, время добровольного самообмана давно минуло. Мальчик обращался к темноте, в этом неприятном факте сомнений не было.
      - ...Больно... - сказал он со слабым укором в голосе. - Ты мне не говорил, как это больно...
      Было ли это воображением Клива или же теневое видение расцвело в ответ подобно чернилам каракатицы в воде? Он ужасно боялся.
      Мальчик заговорил снова. Голос его был столь тих, что Клив едва улавливал слова:
      - ...должно быть скоро... - сказал он со спокойной настойчивостью, - я не боюсь. Не боюсь.
      Тень опять сдвинулась. На этот раз, когда Клив поглядел в ее середину, он каким-то образом осознал, какую химерическую форму она избрала. Горло его трепетало, в гортани теснился крик, готовый вот-вот вырваться наружу.
      - ...всему, чему ты можешь научить меня... - говорил Билли, ...быстро..." Слова приходили и уходили, но Клив едва слышал их. Внимание его было приковано к занавеси теней, к фигуре, вышитой по тени, что двигалась в складках. Это не было иллюзией. Тут был человек, скорее его грубое подобие, материя его была тонка, очертания все время размывались и опять стягивались в некое человекоподобие с величайшим усилием. Черты посетителя были видны плохо, но и того хватало, чтобы почувствовать: уродства выставлены напоказ вроде достоинств. Лицо напоминало тарелку сгнивших фруктов, мясистое, шелушащееся, тут раздутое от скопления мух, а там внезапно опадающее до ядовитой сердцевины. Как мог мальчик заставить себя беседовать с подобной тварью? И все же, несмотря на гниение, в осанке было горькое благородство, в муке его глаз, в беззубом О его утробы.
      Билли внезапно встал. Резкое движение после долгих и многочисленных тихих слов так подействовало на Клива, что крик почти вырвался из его горла. Он проглотил его с трудом и сжал глаза в щелочки, глядя сквозь решетку ресниц, что же произойдет дальше.
      Билли снова заговорил, но теперь голос его звучал слишком тихо, чтобы подслушивать. Мальчик шагнул к тени, причем тело его закрыло большую часть фигуры на противоположной стене. Камера была не больше, чем два-три шага в ширину, но благодаря какому-то смещению физических законов, казалось, мальчик отошел на пять, шесть, семь шагов от койки.
      Тень и ее служитель занимались своим делом, которое совершенно занимало их внимание.
      Фигура Билли была меньше, чем возможно в пределах камеры, так, будто бы он шагнул через стену в какую-то другую область. И только теперь, глядя широко раскрытыми глазами, Клив узнал то место. Тьма, из которой был сделан посетитель Билли, состояла из клубящейся тени и пыли, за ним, едва различимый в колдовском сумраке, но узнаваемый для любого, кто там был, лежал город сновидений Клива.
      Билли достиг своего хозяина. Созданье возвышалось над ним, изодранное в лохмотья, длинное и тонкое, но жаждущее власти. Клив не знал, как и почему мальчик шел туда, и он боялся за безопасность Билли изо всех сил, но страх за собственную безопасность приковал его к койке. В тот момент он осознал, что никогда никого не любил, ни мужчину, ни женщину, так сильно, чтобы последовать за ними в тень этой тени. Мысль родила ужасное чувство одиночества, и в то же время он знал, что ни один увидевший, как он идет к своему проклятию, не сделает и шага, чтобы оттащить его от края. И он, и мальчик - оба они потерянные души.
      Теперь повелитель Билли поднимал свою разбухшую голову, и беспрерывный ветер с тех голубых улиц вдувал в его лошадиную гриву яростную жизнь. И с ветром прилетали те самые голоса, что Клив слышал и прежде - всхлипы сумасшедших детей, нечто среднее между слезами и воем. Будто подбодренное этими голосами, существо потянулось к Билли и схватило его, мальчик подернулся дымкой. Билли не боролся с объятиями, а скорее отвечал на них. Клив, не в силах наблюдать эту ужасную близость, зажмурил глаза, и когда секунды или минуты спустя? - опять открыл их, объятия, казалось, кончились.
      Существо разгоняло ветром, оно дробилось на части, куски шелушащегося тела летали по улицам, словно мусор, гонимый воздушными порывами. И это будто дало сигнал, рассыпалась вся сцена, улицы и дома были уже поглощены пылью, удалялись. И еще до того, как последние лоскуты тени пропали из поля зрения, город исчез. Клив обрадовался его исчезновению. Реальность, какой бы мрачной ни была, предпочтительней такой опустошенности. Крашеная стена, кирпич за кирпичом, проявлялась вновь, Билли, освобожденный из объятий хозяина, снова был втиснут в прочную геометрию камеры, стоял и глядел на свет в окне.
      Клив той ночью опять не спал. А правда, размышлял он, лежа на своем несминаемом матрасе и глядя вверх, откуда нависали сталактиты краски, застывшей на потолке, сможет ли он когда-нибудь обрести утерянную безопасность во снах.
      Солнечный свет обладал истинным артистизмом. Он светился и блистал, подобно всякому продавцу мишуры, страстно желая ослепить и сбить с толку. Но под сверкающей поверхностью, которую он освещал, было иное, то, что солнечный свет - вечный забавник для толпы - думал утаить. Оно было отвратительным, ужасающим и безнадежным. Ослепленное зрелищем большинство даже мельком никогда это не видело. Но Клив знал теперь и что такое бессолнечность, даже прочувствовал в сновидениях, и хотя оплакивал потерю своего неведения, он также знал, что не сможет вернуться вспять, в зал, где стоят зеркала света.
      Он чертовски пытался скрыть произошедшую перемену от Билли, менее всего ему хотелось, чтобы мальчик заподозрил, что он подслушивал. Но утаивать было почти невозможно. Хотя на следующий день Клив, изо всех сил крепился и делал вид, будто ничего не произошло, свое беспокойство скрыть совсем он не мог. Беспокойство невозможно было контролировать, оно источалось подобно поту из пор. И мальчик знал, без сомнения, он знал. И не медля высказал свое подозрение. Когда после полуденных занятий в Мастерской они вернулись в камеру, Билли живо взял быка за рога.
      - С тобой сегодня что-то не так?
      Клив принялся перестилать постель, боясь даже взглянуть на Билли.
      - Ничего особенного, - сказал он. - Чувствую себя не очень хорошо, вот и все.
      - Плохо спал ночью? - спросил мальчик. Клив чувствовал, как взгляд Билли обжигает его спину.
      - Нет, - ответил он, отмерив нужное время, чтобы ответ раздался не слишком быстро. - Я принял твои таблетки, как обычно.
      - Хорошо.
      Диалог прервался, и Клив закончил приводить в порядок постель молча. Но растянуть это занятия надолго ему не удалось. Когда, покончив с работой, он отвернулся от койки, Билли сидел за небольшим столом, держа в руках одну из книг, принадлежавших Кливу. Мальчик небрежно пролистывал том, какие-либо признаки подозрительности исчезли. Однако Клив знал, что внешнему виду лучше не доверять.
      - Зачем ты все это читаешь? - спросил мальчик.
      - Время проходит, - ответил Клив, залезая на верхнюю койку и вытягиваясь там, что, естественно, уничтожило результаты его труда.
      - Нет. Я спрашиваю не зачем ты читаешь книги вообще. Я спрашиваю, зачем ты читаешь именно эти книги? Всякие глупости о грехе?
      Клив едва расслышал вопрос. Здесь, на койке, он слишком остро вспомнил впечатления нынешней ночи. Вспомнилось ему также, что тьма и сейчас наползает опять на край мира. При этой мысли ему показалось, будто содержимое желудка подступило к горлу.
      - Ты меня слышишь? - окликнул его мальчик.
      Клив пробормотал, что слышит.
      - Ну тогда зачем книги? О проклятии и прочем?
      - Кроме меня их в библиотеке никто не берет, - ответил Клив с трудом, потому что боялся проговориться, ибо другие, невысказанные слова были куда значительней.
      - Значит, ты в это не веришь?
      - Нет, - ответил он. - Нет, я не верю ни единому слову из этого.
      Мальчик некоторое время молчал. Хотя Клив и не смотрел на него, но слышал, как Билли переворачивает страницы. Затем раздался другой вопрос, произнесенный более спокойно.
      - Ты когда-нибудь боялся?
      Вопрос вывел Билли из транса. Разговор перешел от чтения к чему-то более подходящему. Почему Билли спрашивает про страх, если сам не боится?
      - А чего мне пугаться? - спросил Клив.
      Краем глаза он заметил, что мальчик слегка пожал плечами, перед тем как ответить.
      - Происходящего, - сказал он безразличным голосом. - Того, с чем ты не можешь совладать.
      - Да, - произнес Клив, не ведая, куда заведет этот обмен репликами. Да, конечно. Иногда я боюсь.
      - И что ты тогда делаешь? - спросил Билли.
      - Ведь тут ничего не поделать, так ведь? - сказал Клив. Голос его звучал приглушенно, подобно голосу Билли. - Я перестал молиться в то утро, когда умер мой отец.
      Он услышал мягкий хлопок - Билли закрыл книгу, - и Клив удобнее наклонил голову, чтобы видеть мальчика. Билли не смог скрыть свое волнение полностью. Он боялся. Клив видел, что мальчик не желает, чтобы снова настала ночь, даже больше его самого. Мысль о совместном страхе ободрила Клива. Возможно, мальчик не полностью подчинен тени, возможно, удастся даже упросить мальчика указать выход из этого все накручивающегося кошмара.
      Он сел прямо, голова его была в нескольких дюймах от потолка камеры. Билли прервал свои размышления и взглянул наверх, лицо его представляло мертвенно-бледный овал подрагивающих мышц. Пришло время говорить, Клив знал, что именно теперь, до того как свет на этажах выключат и камеры заполнятся тенями. Тогда не будет времени для объяснений. Мальчик затеряется в городе, недостижимый для убеждения.
      - Мне снятся сны! - сказал Клив. Билли ничего не ответил, просто смотрел назад пустыми глазами. - Мне снится город.
      Мальчик не вздрогнул. Он явно не собирался по собственной воле что-либо разъяснять, его следовало подтолкнуть.
      - Ты знаешь, о чем я говорю?
      Билли покачал головой.
      - Нет, - сказал он легко. - Мне никогда не снятся сны.
      - Всем снятся.
      - Тогда я не могу их вспомнить.
      - А я помню, - сказал Клив. Он решил, что пора приступить к обсуждению, нельзя позволить Билли вывернуться. - И в них ты. Там, в городе.
      Теперь мальчик вздрогнул чуть заметно, но достаточно, чтобы убедить Клива - он не зря растрачивал слова.
      - Что это за место, Билли? - спросил он.
      - Откуда мне знать? - произнес мальчик, готовый рассмеяться, а затем оставивший это намерение. - Я не знаю, понятно? Это - твои сны.
      Прежде чем Клив смог ответить, он услышал голос дежурного, тот двигался вдоль камер, напоминая, что надо укладываться на ночь. Очень скоро свет погасят, и Клив будет заперт в этой узкой камере на десять часов. Вместе с Билли и призраками.
      - Прошлой ночью... - начал он, боясь без подготовки упоминать то, что увидел и услышал, но еще больше боясь провести еще одну ночь в пределах города, один, в темноте. - Прошлой ночью я видел... - он запнулся. Почему не приходят слова? - Видел...
      - Что видел? - требовал мальчик, лицо его теперь ничего не выражало, трепет мрачного предчувствия, бывший в нем прежде, исчез. Возможно, и он слышал слова дежурного и знал, - тут ничего не поделаешь, нет способа устоять перед наступлением ночи.
      - Что ты видел? - настаивал Билли.
      Клив вздохнул.
      - Я видел мою мать", - ответил он.
      Мальчик выдал свое облегчение легкой улыбкой, которая пробежала по его губам.
      - Да... Я видел мою мать. Отчетливо, как в жизни.
      - И это расстроило тебя, правда? - спросил Билли.
      - Иногда сны расстраивают.
      Дежурный достиг камеры Б.3.20.
      - Выключить свет в две минуты, - сказал он на ходу.
      - Тебе необходимо принять еще несколько этих таблеток, - посоветовал Билли, кладя книгу на стол и подходя к койке. - Тогда ты будешь, как я. Никаких снов.
      Клив пропал. Он, лукавый обманщик, был обманут мальчиком, и теперь должен пожинать плоды. Он лежал лицом к потолку, отсчитывая секунды до того момента, как погаснет свет, а мальчик внизу раздевался и залезал в постель.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2