Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Роскошь изгнания

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Басс Луи / Роскошь изгнания - Чтение (стр. 7)
Автор: Басс Луи
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


      Это было в первый раз, когда я намекнул о существовании Искусника Клайва.
      – Ты же не хочешь сказать, что кто-то…
      – Не просто кто-то. А профессионал, Кристофер. Больше того, мастер.
      Несколько секунд мой сын молчал. Я почти чувствовал, как напрягается его мозг, усваивая смысл услышанного. Пока он соображал, я думал о следах, оставленных ручками, шифры и письма выскальзывали из корешков Библий. Наконец Кристофер заговорил:
      – Ты имеешь в виду, что знаешь человека, который действительно делает антикварные вещи?
      – Поговорим об этом позже. Пока!
      После разговора с сыном вдруг проснулась боль в желудке. Чтобы отвлечься, я встал и подошел к застекленному шкафчику. Нет, рано на покой: еще предстоит сделать крупнейшую находку, важнейшая игра только начинается.
      Я новыми глазами перечитал письма, зная теперь, что произошло с Амелией, – юная девушка, которой были адресованы эти грязные послания, утопилась. Закончив читать, я убрал их на место и попробовал соединить все, что мне было известно: характер Гилберта, инстинктивное отвращение, которое он вызвал у Элен и у меня, его восхищение Байроном, самоубийство Амелии, ее молодость, порнографическое содержание писем, – чтобы объяснить себе тайну шифра.
      Я чувствовал, что ответ так близок, что просто непонятно, как он не появился раньше. Я помучился еще с полчаса, и наконец мне показалось, что ответ найден. Он был передо мной, смотрел мне в лицо, но что-то во мне просто упрямо отказывалось увидеть его.
      В конце концов мне это надоело, и я спустился вниз глотнуть спиртного.
      Из гостиной доносился звук телевизора. Я сунул в дверь голову: Фрэн, свернувшись калачиком на диване, смотрела мультик и грызла кукурузные хлопья.
      – Привет, Фрэн!
      – Привет, пап! – ответила она, скосив на меня глаза. – Не думала, что ты вернешься так рано.
      Я замер на месте, ничего не отвечая, потому что ее слова всколыхнули во мне что-то, какое-то, как я интуитивно чувствовал, невероятно важное воспоминание. Мгновение память слепо шарила по своим закоулкам, и вдруг – вот оно: Фрэн нагая выскакивает из ванной комнаты, натыкается на меня и, обхватив себя за плечи, чтобы прикрыть грудь, объясняет, что не думала, что я встану так рано…
      В тот же миг я увидел ответ и понял, почему так долго отказывался его замечать. Полный яростной решимости окончательно убедиться в этом, я, ни слова не говоря, вышел из гостиной и бросился наверх.
      Ворвавшись в кабинет, я схватил телефонную трубку и принялся тыкать в кнопки, набирая номер в каком-то лихорадочном ужасе, в котором, однако, скрывался и элемент удовольствия, радости открытия. Я собирался дать другу священника время закончить свой ужин, но теперь было не до приличий.
      – Алло? Будьте добры, могу я поговорить с Тимом?
      – Я вас слушаю.
      Не в состоянии стоять спокойно, я постепенно двигался к окну.
      – Извините, что беспокою вас в такое время. Меня зовут Клод Вулдридж.
      Голос на другом конце линии неожиданно потеплел.
      – Да, да! Пит все рассказал мне о вас.
      – Пит?
      – Питер Голдинг. Приходский священник.
      – А, ну конечно.
      За окном в парке мальчишки играли в крикет, столбиком крикетной калитки им служило дерево. Солнце клонилось к земле, и от мальчишек ложились невероятно длинные тени, тени изящных Титанов.
      – Я слышал, вас интересует Амелия Миллбэнк. Что именно вы хотите о ней знать?
      – В сущности, только пару вещей. – Одна из теней с сюрреальной грацией скользнула по траве, рука откинута назад, готовясь сделать бросок.– Были ли у нее братья?
      Тень принимающего качалась из стороны в сторону.
      – Нет. Насколько помню, она была единственным ребенком. – Чувствуя, что меня поташнивает, как в самолете, я следил за полетом мяча, который взмыл вверх и падал так медленно, что, казалось, никогда не коснется земли. – Алло! Вы слушаете?
      – Да. Извините. – Мне вдруг захотелось, чтобы мне ответили, что я ошибаюсь, и с этим чувством я задал свой второй вопрос: – Как звали ее отца?
      – Гилберт. – Один из полевых игроков в эффектном прыжке поймал мяч. Мне были слышны крики ликования. – Гилберт Миллбэнк. Он умер в том же году, в каком она покончила с собой.
      – И это было в?…
      – В тысяча восемьсот семнадцатом. Ее семье пришлось покинуть Миллбэнк-Хаус той же зимой.
      – Вы что-нибудь знаете о том, как умер Гилберт?
      – Не слишком много… во всем этом есть какая-то тайна. Более того, он даже стал на несколько лет местной легендой. Точно известно одно: он в это время находился на материке, на юге Италии.
      – В Неаполе?
      – Не уверен. Это нужно проверить. Что еще вам хотелось бы знать?
      – Пока это все, благодарю.
      – Слушайте, если желаете, чтобы я послал вам какие-то документы, касающиеся этой семьи, просто дайте мне ваш адрес.
      – Да, это мне чрезвычайно помогло бы. Вы очень добры.
      – Друзья Пита – мои друзья.
      – Пита?
      – Приходского священника.
      Я положил трубку. Разрозненные фрагменты слились в цельную картину. Все обрело ясный смысл. И еще я понял, почему Гилберта так тянуло к Байрону. Перед глазами встала фраза из письма о встрече в опере.
      МЫ ОБА БЫЛИ ОДИНОКИ, И ТАК ДОЛЖНО БЫТЬ ВСЕГДА.
      Потом меня осенило. Я постоянно, словно отказываясь видеть это из чистого упрямства, игнорировал самый важный ключ к разгадке: Байрон сам пользовался шифром в некоторых из своих писем. Это были письма к сестре. Оба шифровали свои послания, потому что ими владела сходная страсть – страсть столь противоестественная, что ее любой ценой нужно было сохранить в тайне, однако столь мучительная, что невозможно не рассказать о ней.

7

      На другой день было воскресенье, и я допоздна валялся в постели, отсыпаясь, чего мне не удавалось с тех пор, как я нашел письма.
      В конце концов проснувшись, я сразу увидал, что за окном снова солнечный день: спальню разрезал пыльный луч, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы. Элен уже встала, но постель с ее стороны была еще теплой. Вдалеке звонили колокола на церкви. Звуки летели в ясном воздухе, отчетливые и крохотные, словно из музыкальной шкатулки. Снизу из кухни донесся запах жарящегося бекона, и я улыбнулся: в воскресный день завтрак был самым большим утешением. Через несколько мгновений я уже влезал в халат, щурясь на солнечный луч и поражаясь тому, что все может быть таким обыденным, словно ничего не произошло.
      – Ты, как всегда, вовремя, – сказала Элен, стряхивая лоснящуюся яичницу со сковородки мне в тарелку. Она сунула сковородку под кран – прозрачное на солнце облако пара с шипением поднялось к потолку. – Не ходи на работу, наслаждайся заслуженным отдыхом. Это тонкое искусство.
      Мы еще сидели за завтраком, когда появилась Фрэн, одетая для улицы: вызывающе обтрепанный джемпер и слишком короткие для такой юбочки чулки, открывавшие взору манящую полоску бедра. Сказав: «С добрым утром», она открыла холодильник и налила себе апельсинового соку.
      – Уходишь, значит? – беззаботно сказал я.
      – Ухожу.
      – Напомни-ка мне: когда у тебя первый экзамен?
      Элен бросила на меня предостерегающий взгляд,
      – Через две недели.– Фрэн наклонилась и тронула губами мою щеку.– Не волнуйся. Все под контролем.
      Ее тело коснулось моего плеча. Элен не спускала с меня глаз, боясь, как бы я не устроил очередной скандал.
      – Вот как, все под контролем? Ладно, поверим на слово. Желаю приятно провести время.
      Напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось.
      – Спасибо. Ну пока! Мам, пока!
      Поставив грязный стакан на кухонный стол, Фрэн, изящно покачиваясь, проследовала по коридору к входной двери. Элен вернулась к еде.
      – Это все ради тебя, надеюсь, ты это понимаешь. Будь моя воля, я бы запер ее в комнате и убедился, что она занимается.
      Это был дебютный гамбит в нашем обычном споре по поводу Фрэн, но Элен предпочла не поддаваться соблазну и сделала неожиданный ход.
      – Знаешь, что я думаю? – сказала она, срезая жирок с бекона. – Я думаю, ты ее ревнуешь.
      – Что, Фрэн? Я? Какой вздор!
      – Такое у меня чувство.
      Я хотел было сказать, что думаю о ее чувствах, но в этот момент зазвонил телефон.
      – Это Росс,– с уверенностью в голосе сказала Элен, когда я встал из-за стола.
      – Да неужели?
      – Наверняка.
      – Алло? О черт! Привет, Росс!
      Элен принялась намазывать себе маслом гренку.
      – Просто предчувствие, – бормотала она себе под нос. – Только и всего.
      Росс, как оказалось, изнывал от скуки.
      – Он едет к нам, – объяснил я, положив трубку, – будет надоедать, паршивец. Я всячески старался отговорить его, но… Эй! Эй! Ты меня слушаешь?
      – Я просто задумалась, – отрешенно ответила Элен,– о той бедной девочке, которая утопилась в озере. Как, повтори, ее звали?
      – Амелия. – Вчера вечером, когда Элен забралась в постель, я рассказал ей всю эту историю. – Амелия Миллбэнк, дочь Гилберта.
      – Какой ужас! Чтобы собственный отец довел дочь до такого состояния! Как только я увидела те письма, так сразу же поняла: в этом есть что-то нездоровое. Просто предчувствие, кстати.
      – Да, ты очень проницательна, но, думаю, на сей раз предчувствия тебя подвели. Скорей всего, он в этом не виноват, он не доводил ее до самоубийства. Вспомни, она убила себя после его смерти. Думаю, она сделала это от горя. Потому что любила его.
      – Не болтай чепуху, Клод. Ни одна девушка не может полюбить такое чудовище.
      – Не может? Я в этом не уверен. И скажу тебе кое-что еще. Я думаю, что это твое чудовище убили.
      – Почему ты так считаешь?
      – Последнее, о чем он написал Амелии, это что он уезжает, отправляется искать мемуары. Полагаю, он слишком близко подобрался к ним.
      Я ждал, что Элен засмеется надо мной, но вместо этого она погрузилась в молчание.
      – Что же тогда было в мемуарах такого,– наконец проговорила она, – что человека готовы убить, лишь бы сохранить это в тайне?
      – Правда.
      – Правда о чем?
      – Я бы все отдал, чтобы самому это узнать. – С внезапно охватившим меня чувством безысходности я посмотрел на нее. – Хотя, конечно, сомневаюсь, что мне когда-нибудь это удастся. Даже если рукопись уцелела, шансов найти ее – один на миллион. Хотя, если мы ее найдем… если найдем…
      – Наверно, самое лучшее будет оставить ее в покое. Наверно, и письма тоже. В конце концов, что ты выиграл, узнав историю бедной девочки?
      – Я не могу оставить мемуары в покое и не искать их. – Я отвернулся к окну и вновь увидел светящийся отблеск зари, отражающийся от воды, юного изгнанника, склонившегося над столом и яростно пишущего.
      – Больше ничего не осталось, чего стоило бы искать.
      От безнадежности задачи я до конца дня пребывал в мрачном настроении. Как бы там ни было, я всегда с безразличием относился к выходным дням. Приехал Росс, как собирался, и помог готовить ланч. В противоположность моему, у него настроение было приподнятое – он закончил книгу и объявил себя гением. После ланча мы вышли в залитый солнцем сад, где, попивая пиммз, первый раз в этом году сыграли в крокет. Элен с Россом играли с азартом, Элен – потому что получала удовольствие от игры, Росс – потому что всегда должен был выигрывать. Я тоже принимал участие, благодушно подыгрывая одной стороне, а меж тем с тоскливым отчаянием думал о мемуарах, пытаясь представить себе толщину и плотность бумаги, цвет старинных чернил, первую фразу. Окончательная версия мемуаров, переданная Джону Мюррею, была написана на листах большого формата. Я гадал, сколько страниц удалось прихватить с собой Марии Апулья, хотя, в общем, это не имело большого значения: даже одна найденная страница стала бы фундаментальным открытием. Чем больше я думал о мемуарах, тем меньше мне верилось, что когда-нибудь я смогу взять в руки те бесценные страницы.
      Элен играла со своей обычной неуклюжей грацией, расстраиваясь всякий раз, когда шар не попадал в ворота. Росс был безжалостен, а поскольку я мало внимания обращал на игру, победа ему была обеспечена. К тому же, независимо от того, прекрасный он был игрок или неважный, он просто зверел, когда начинал проигрывать.
      Фрэн вернулась под вечер и сразу поднялась к себе, предположительно собираясь позаниматься. Я решил поговорить с ней завтра, но Элен о своем намерении ничего не сказал. Росс засиделся у нас допоздна. За ужином говорили только он и Элен.
      Наконец мы с Элен отправились спать. Она не пыталась возбудить меня и скоро уснула. Я лежал с открытыми глазами, думая о мемуарах, обессилев от пустоты целого дня безделья. Если моя карьера и впрямь закончена, то впереди меня ждет только вот это: нисхождение в сумерки осени, тишина, сгущающаяся как мрак, пустота воскресений.
      Хотя назавтра был рабочий день, я опять долго валялся в постели. Меня мучила мысль: почему Джон Мюррей, издатель Байрона, сжег мемуары? Ни одно из объяснений, предлагавшихся с тех пор, не было убедительным. О кровосмесительной связи Байрона с его сестрой, например, всем было известно еще до его смерти. Простое подтверждение этого факта не могло послужить поводом для уничтожения мемуаров величайшего поэта того времени. Как, впрочем, и пикантные подробности его разнообразных любовных связей. Мне казалось, что причина тут куда серьезней.
      По дороге в город я сделал небольшой крюк и проехал, просто из любопытства, мимо своего антикварного магазина. Кристофера на месте не было. Женщина за прилавком была мне незнакома – с недавнего времени мой сын самостоятельно нанимал и увольнял персонал двух магазинов, – и, увидев ее, я понял, насколько изменился мой собственный бизнес. Однако что меня интересовало больше – это комод Клайва. Тщательно вычищенная и заново покрытая лаком, подделка красовалась на почетном месте – в витрине магазина. Ни один человек, разбирающийся в подобных вещах, не прошел бы мимо, оставшись равнодушным. Вопреки моему распоряжению Кристофер не стал снижать на него цену.
      Поначалу я был приятно удивлен: парень следовал по стопам своего отца, готовый, в конце концов, преступить законы кантианской морали ради кайфа, какой испытываешь, провернув удачную сделку. Однако, приближаясь к Лондону, я что-то приуныл. Мне почему-то казалось, что новое поколение Вулдриджей должно быть иным, не таким нечистоплотным. Честный сын стал бы оправданием моей собственной карьеры. Но вместо этого грехи отцов, похоже, передались детям.
      В городе мне пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы припарковаться. Я нашел место сразу за Лонг-Экр и дальше двинулся пешком. Первым делом я зашел в справочную библиотеку близ Лестер-сквер, где имелись телефонные справочники со всего света. Там я выписал адреса всех Апулья, живущих в Неаполе: при определенном везении кто-нибудь из них окажется потомком той Апулья, которая, согласно Гилберту, украла мемуары. Если это не приведет меня прямо к книге, то хотя бы даст ниточку для дальнейших поисков.
      Я быстро выписал адреса, поскольку в целом городе было только двенадцать Апулья. На мой взгляд, это было не слишком хорошим знаком: мне казалось, что чем продолжительней и сложней поиски, тем вероятней, что рукопись окажется подлинной. Изготовители подделок, желая наверняка вывести меня на мемуары, выбрали бы, конечно, более необычную фамилию.
      Закончив дела в библиотеке, я двинулся по Лонг-Экр к Стенфорду. Мое отражение в витринах магазинов было серым и измученным. Я купил карту Неаполя и поехал к себе в книжный магазин. Когда я вошел в зал, Вернон занимался покупателем, как всегда, словно вросши лакированными туфлями в ковер, и явно собирался порекомендовать клиенту заглянуть к Блэкуоллу, через дорогу.
      – У нас этой книги нет, сэр, но… – Заметив меня, он коротко и важно кивнул и продолжал обычным своим тонким голосом: – По крайней мере в данный момент мы ею не располагаем. Однако вы можете заглянуть к нам в любой день на следующей неделе. А не желаете ли приобрести чуть более позднее издание? Право, оно представляет такую же ценность для коллекционера.
      На новичка это представление производило впечатление. Надо было хорошо знать Вернона, чтобы догадаться, что он ломает комедию. Однако была парочка признаков, что он рассказывает сказки: он прятал свои водянистые глаза, неуверенно почесывал морщинистым пальцем нос. Я уже предпринимал попытки отучить его от этой привычки, и каждый раз потом всегда приходилось раскаиваться.
      Но слушать, как Вернон пробует продать книгу, было ничто по сравнению с тем, что я увидел, пройдя в глубь магазина: Кэролайн была не одна. На краешке ее стола спиной ко мне примостился нескладный долговязый парень. То, как она смотрела на него сквозь толстые линзы очков, не оставляло сомнения, что старания ловеласа не пропали даром. Но поразительней всего была личность ее воздыхателя.
      – Доброе утро, Кристофер, – сказал я, поравнявшись с ними. Мне было непросто сохранить непроницаемое лицо. – У тебя что, перерыв?
      Кристофер, всплеснув руками, как ужаленный, соскочил со стола и повернулся ко мне.
      – О, папа! Привет! Я просто проходил мимо… понимаешь, я только что вернулся с аукциона в Кемдене и решил заглянуть к Кэролайн поболтать…
      Придумать что-то более убедительное его вдохновения не хватило. Тем временем юная леди, о которой шла речь, мучительно покраснев, сосредоточила все свое внимание на скрепках, сооружая из них какую-то сложную конструкцию.
      – Так, значит, вы уже знакомы?
      – Да, разговаривали по телефону пару раз,– ответил Кристофер. – Но по-настоящему не встречались, то есть лично не встречались.
      Их смятение передалось и мне. Что, наверно, естественно для отца: меня настолько волновала сексуальная жизнь дочери, что мне в голову не приходило подумать о сыне. Ваш покорный слуга разрешил ему иметь собственную маленькую холостяцкую квартирку, которую, как я предполагал, он использовал для того же, для чего их всегда используют молодые мужчины. При мысли, что он или кто бы то ни было, коли на то пошло, способен втюриться в Кэролайн, я изумился и даже растрогался.
      Отечески взяв Кристофера под локоть, я отвел его от стола к застекленному шкафу, в котором у нас стояли самые дорогие издания.
      – Вижу, – мягко сказал я, – ты не позаботился выставить новый ценник на тот комод, как я велел.
      В его поведении произошло легкое, но заметное изменение, свидетельствующее о неожиданно возросшей самоуверенности. Я понял, что в том, что касается бизнеса, Кристофер чувствует себя гораздо свободней, нежели в делах сердечных.
      – Да, я тебя не послушался. Понимаю, что это подделка, но при всем при том исключительно хорошая. Уверен, будь ты, пап, молодым, то не стал бы…
      – Не трудись, – сказал я вполголоса, чтобы Кэролайн не смогла услышать, – не нужно ничего объяснять. Теперь ты хозяин магазина. По всем вопросам сам принимаешь решения. Однако не могу не спросить себя, что сказал бы по этому поводу старина Иммануил.
      – Старина кто?
      – Кант, Иммануил Кант, тот, кто сформулировал категорический моральный императив.
      – А, этот, – с легкой насмешкой сказал Кристофер. – Ну, я думаю, что он не слишком долго бы продержался в антикварном бизнесе.
      – Возможно, недолго. И все же послушайся моего совета.
      – Какого?
      – Если хочешь завоевать Кэролайн, своди ее в Королевский национальный на «Лира».
      После этого он, разумеется, вновь стал сама неловкость и застенчивость, так что я сунул пятьдесят фунтов в его липкую лапу, сказал, чтобы он взял один билет и на меня, и направился к лестнице на второй этаж. Вернон еще занимался с покупателем. Я попросил Кэролайн послать старика ко мне наверх, как только он освободится.
      Наверху в офисе я очистил письменный стол и расстелил карту Неаполя, собираясь отметить на ней адреса всех Апулья. Но вместо этого долго сидел, в полном унынии уставясь в окно. Всего мгновение мне понадобилось, чтобы определиться с Кристофером. Отныне магазины находились в его ведении. Он мог все вопросы решать самостоятельно. Мне осталась роль почетного наблюдателя.
      Пальцы вертели обручальное кольцо. Мысли устремились в привычное теперь русло: Кристофер обхаживает Кэролайн! Кто бы мог подумать? Хотя, можно сказать, они вполне подходят друг другу. Он-то как раз и может подложить мне свинью – жениться и, года не пройдет, сделать меня дедом. Что если так и случится? Ну, в этом тоже есть своя отрада. Для того мы и живем. Буду играть с внуками в саду в Гринвиче, Элен души в них не чает, балует. Какое удовольствие возиться с малышами, когда оборотная сторона этого удовольствия ложится на других. Маленькая девчушка – как будет славно, новая малышка Фрэн. В конце концов они все уходят от нас.
      – Клод?
      – Заходите, Вернон. Присаживайтесь.
      Вернон медленно шествовал между стопками книг, словно священник, направляющийся к алтарю. Я повернулся к нему, и вновь меня поразила неповторимая атмосфера офиса, аура печали, святости и старины, обволакивавшая его. Самый воздух комнаты говорил о покое – покое пенсионера, сидящего в кресле, может, погрузившегося в книгу или просто возвращающегося мыслями к самым ярким страницам прошлого, к свежему журналу в приемной врача. Приглушенный шум Лондона за окном, казалось, только подчеркивал тишину офиса: «Дыосон» был островом в этом море.
      Вернон тяжело опустился в заскрипевшее под ним кресло, и солнце приветливо выглянуло из-за облаков.
      – Что это у вас? Карта Неаполя? Вы же не собираетесь отправиться туда прежде, чем мы получим от Джорджа результаты экспертизы?
      – Нет, не беспокойтесь, я все действия буду согласовывать с вами. Однако должен признаться, что я готов отправиться в Венецию: тот историк сообщил мне кое-что интересное.
      Вернон сплел пальцы, выставив домиком сложенные указательные.
      – В самом деле?
      – Гилберт был отцом Амелии.
      Мгновение Вернон молчал, постукивая указательными пальцами себя по подбородку. Затем улыбнулся.
      – Умно придумано.
      – Что вы имеете в виду?
      – Я имею в виду, что наши друзья приложили немало усилий, чтобы заставить нас пойти по нужному им следу. Мошенники и впрямь разработали прекрасный план, продумали все детали. – Он поднял поблескивавшие очки к потолку. – Найти юную самоубийцу той эпохи, затем сочинить зашифрованные письма от ее отца! Удивительная изобретательность! Сработано почти как произведение искусства!
      – Вернон, неужели вам хотя бы на миг не приходила мысль, что письма могут быть подлинными?
      – Всерьез – нет. По крайней мере с того момента, как мы расшифровали письмо, в котором сообщалось о мемуарах. Это было слишком очевидно.
      – Знаете, как поступил бы я, если бы собрался подделать мемуары Байрона? Очень просто. Изготовил бы их, потом предлагал бы всем, пока не нашел бы покупателя. Если бы продать не получилось, я бы предложил их газетам и издательствам.
      – И все кончилось бы тем, что вы не получили бы и пенса, потому что никто бы вам и на секунду не поверил. Неужели вы не понимаете, Клод? Мемуары Байрона должны быть одной из самых гениальных литературных подделок. Может, уровня неизвестной пьесы Шекспира.
      – Эдакой вечнозеленой липой?
      – Ха-ха, – сухо сказал Вернон, – очень смешно, Клод. Если бы я рискнул подделать мемуары, я бы тщательно выбрал, кому сбыть их, после чего крепко подумал, как одурачить его еще до того, как он их увидит. Понимаете, все верят, и совершенно обоснованно, что Мюррей сжег единственный существовавший экземпляр рукописи. Первая задача мошенника – это заставить свою жертву поверить в противоположное. Ну а затем показать путь к рукописи. Письма, которые мы нашли, с умом, очень ловко выполнили обе эти задачи. Вы, к примеру, уже верите, что женщина по фамилии Апулья украла мемуары Байрона или какую-то их часть.
      Я молчал, глядя на карту Неаполя и чувствуя внезапный страх, что Вернон может оказаться прав. В таком случае, билась мысль в голове, моя дальнейшая жизнь потеряет всякий смысл. Когда Вернон снова заговорил, казалось, это сама тишина комнаты говорит его голосом.
      – Скажите мне правду, Клод. Вы верите, что мемуары существуют, так ведь?
      – Да, верю.
      – Если бы не я, не мой авторитет, вы, вероятно, уже отправились бы в Неаполь, я прав?
      – Почти наверняка отправился бы.
      – Вот, вы сами видите. – Его голос понизился чуть ли не до шепота. – Письма выполнили свою задачу.
      – Так или иначе, какой смысл спорить об этом. Ваш друг в Британском музее установит их подлинность раз и навсегда.
      – Джордж в силах обнаружить подделку только в том случае, если мошенники допустят ошибку. Уверен, вы, как антиквар, на собственном опыте знаете, что настоящий мастер всегда может обмануть экспертов. Можно с уверенностью сказать только одно, что вещь – подделка. А вот ее подлинность всегда оставляет некоторое сомнение.
      – Раз так, то, наверно, следует полагаться на интуицию.
      – На нее полагаются не слишком, когда на кону огромные деньги.
      – Гм. Сколько времени займет у этого Джорджа экспертиза писем?
      – Не много. Возможно, он закончит уже на этой неделе.
      – В таком случае просто подождем и посмотрим, что он скажет. А пока почему бы не отметить на карте эти адреса? – Я разорвал список пополам и протянул ему нижнюю часть. Пожав плечами, как бы показывая, что считает это бессмысленным, Вернон развернул карту таким образом, чтобы мы оба могли работать, и приступил к делу.
      Апулья жили по всему Неаполю. Разыскивая их адреса с флуоресцентным маркером наготове, я поймал себя на том, что думаю, каким город окажется в действительности. Хотя в молодые годы я побывал в Италии и даже изучал язык, то было на севере страны. Неаполь по-прежнему оставался для меня местом экзотическим и таинственным. Я видел изображения его тенистых площадей размером не больше почтовой марки, его зданий, в архитектуре которых очень заметны мавританские черты. Тот изгиб, половинка синего пляжного мяча, – это один из самых знаменитых заливов в мире. Прямо за плечом Вернона, возвышаясь над грудами книг, мне мерещились громадные очертания Везувия – колени, поднятые под простыней.
      – Как я понимаю, там, внизу, был ваш сын?
      – Что вы говорите? – рассеянно переспросил я, в этот момент бродя по воображаемым улицам. – А, да.
      – Есть некоторое сходство.
      Я искоса взглянул на Вернона, не уверенный, что он имеет в виду.
      – Люди тоже так говорят. А как у вас, Вернон? Есть дети?
      Вернон притворился, что не услышал вопроса, и продолжал с сосредоточенным видом шарить по карте, отыскивая последнюю улицу в своем списке.
      – Ага! Вот она! – Подавшись вперед, он обвел аккуратным кружочком точку на карте и покачал головой. – И вы действительно верите, что мемуары спрятаны в этом самом месте, что вот сейчас они могут находиться там?
      Однако от меня не так-то легко было отделаться. Во мне пробудился старый интерес к частной жизни Вернона. Отложив маркер, я откинулся в скрипучем кресле.
      – Так как, есть или нет?
      – Что?
      – Дети.
      За все время нашего знакомства я впервые видел, чтобы Вернон выглядел таким растерянным.
      – Нет, Клод. – Он вызывающим жестом одернул жилет на животе. – Нет у меня детей.
      – То есть вы не были женаты?
      – О, я был женат. Кажется, сто лет назад. В сороковые годы. Жена ушла от меня.
      Он замолчал, и я напрасно ждал, что он добавит еще что-нибудь.
      – И почему она ушла?
      – Узнала о моей измене.
      От изумления я не сразу нашелся, что сказать. На улице по-прежнему было ветрено, небо открывалось и закрывалось, как огромное медленное око маяка, погружая все в дремотное состояние.
      – Ну и ну, Вернон! – проговорил я наконец. – Кто б мог подумать?! Значит, была другая женщина?
      – Да, – выдохнул Вернон, не сводя с меня глаз, – но не женщина.
      Это был миг прозрения, подобный тому, когда я предположил, что в деле Гилберта имел место инцест. Так и тут все вдруг обрело смысл и предстало в новом свете: франтоватость Вернона, его мягкий голос, аккуратные движения, печать одиночества. Мне вспомнился день, когда появилась коробка с книгами. Увидев курьера на мотоцикле, с грохотом промчавшегося мимо магазина, Вернон пробормотал, глядя в окно, что-то о варваре, которого древние приняли бы за бога. Я ошибочно расценил эти слова, как неприятие стариком современного мира. Я не услышал в них тоски, восхищения юностью и мужской силой.
      – Надеюсь, я не разочаровал вас, Клод.
      – Нет-нет, Вернон, ничуть! Простите меня. Я просто задумался… – Я сидел, постукивая кончиком маркера по карте. – Вы гей…
      – Никогда не считал это слово подходящим. Для нового поколения оно, может, и подходит. Но в мое время наше состояние имело мало чего общего с веселостью[В английском языке слова «гомосексуалист» и «веселый» пишутся и звучат одинаково – gay.].
      Я сочувственно кивнул, но подумал, что нынешние гомосексуалисты точно так же возразили бы против его терминологии. Это и впрямь больше нельзя было характеризовать как «состояние». Я мысленно повторял слово «гей», словно оно имело некий скрытый смысл.
      – Боже милостивый!
      – Что такое, Клод?
      Не отвечая, я бросился шарить в ящиках стола.
      – Где она, где? Знаю, она должна быть где-то здесь. Ах да, вот она! Ну-ка, взгляните. Что вы скажете об этом лице?
      Увидев открытку, которую я протянул ему, Вернон улыбнулся.
      – Оно уже столько раз было описано. Чаще всего его характеризовали как детское или ангельское.
      – А вот я предпочел бы сказать по-другому. Лицо гермафродита, как, не слишком? Или даже женоподобное?
      Вернон поднял бровь.
      – Что ж, пожалуй.
      Он вернул мне открытку, и я секунду вглядывался в чувственное лицо с тонкими чертами и огромными глазами, обрамленное по-женски длинными локонами.
      – Как там было написано в письме Гилберта? – Я возвел глаза к потолку и процитировал по памяти: «Этого джентльмена зовут Шелли, и он тоже Поэт, о котором мы однажды еще услышим. Б. описал его как самого большого красавца, которого когда-либо встречал».
      – Ну и что?
      – Разве не видите? – вскричал я, вскакивая на ноги и стукнув кулаком по столу. – Ну как же! Вот он, ключ к разгадке тайны!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16