Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кречет - 3

ModernLib.Net / Любовь и эротика / Бенцони Жюльетта / Кречет - 3 - Чтение (стр. 13)
Автор: Бенцони Жюльетта
Жанр: Любовь и эротика

 

 


      Поль-Джонс удержал за руку своего собеседника.
      - Сегодня моя последняя ночь в Париже, - .сказал он. - Я хотел бы провести ее вместе с вами. Отнесите это желание на счет глубокой симпатии, которую я к вам испытываю. Не отказывайтесь, клянусь, вы не пожалеете.
      - Почему вы думаете, что я буду отказываться, скорее наоборот...
      - В самом деле? Прекрасно! Послушайте, один приятель предложил познакомить меня с самой красивой женщиной Парижа. Она, кажется, любовница банкира, и ее дом весьма приятен. У нее в салоне играют, и азартные люди приходят туда не только полюбоваться хозяйкой. А хозяйка хороша! Хотя она появилась совсем недавно, некоторые ее уже называют Королевой Ночи, так она красива и соблазнительна. Вы ничего о ней не слышали?
      - Бог мой, еще нет! Я только что переехал, а прежде жил у своего друга Бомарше и редко выходил... Я с удовольствием буду вас сопровождать.
      Они вошли в библиотеку и приблизились к дивану, на котором возлежал Латюд. Он проглотил стакан крепкого виргинского пунша, способного свалить здорового молодого мужчину, но в нем старик, казалось, черпал новые силы.
      - Хорошо, - сказал Джефферсон, когда Латюд опустил стакан. - Теперь расскажите, дорогой друг, что привело вас в такое состояние?
      Произнеся эти любезные слова, министр сделал знак снова наполнить стакан старика. Госпожа Легро тут же протянула и свой.
      - Ах, господин министр, он совершенно ничего не понимает! Я хотела помешать ему доходить до такого состояния, но он не захотел меня слушать. Видите ли, он вас так любит, что обязательно должен поделиться с вами всеми мыслями, всеми переживаниями... Нас пригласили мои друзья, их дом стоит как раз напротив особняка Роганов, и вот...
      - Замолчите, дура! - воскликнул возмущенный Латюд. - Вы не правильно рассказываете и не можете передать всю гамму чувств такого человека, как я. Я достаточно взрослый и, кажется, еще могу говорить... Действительно, друг мой, - обратился он к Джефферсону, - мы были приглашены к друзьям, живущим напротив особняка кардинала. Вдруг с улицы раздался жуткий крик - мы выглянули в окно, и что же мы увидели? Какая-то женщина выбежала из особняка Роганов, громко крича и стеная, ее окружили прохожие, и она, всхлипывая, поведала им, что произошло у бедного кардинала...
      - Почему у бедного кардинала? - удивился министр. - Разве парламент его не оправдал?
      - О да! Парламент, но не Версаль! К кардиналу был послан барон Бретей заклятый враг Рогана, и от имени короля объявил, что кардинал лишается звания первосвященника Франции и голубой орденской ленты. И в довершение к этому, больного Рогана ссылают в аббатство Шер-Дье, что в Оверни, и запрещают появляться при дворе. Он уезжает завтра.
      - Король изменил решение парламента? - переспросил Поль-Джонс. Парламент без внимания это не оставит.
      - Какой скандал, не правда ли? - вмешалась в разговор госпожа Легро. Она решительно не умела молчать. - Одинаковое наказание для кардинала и для мошенника Рето де Виллетта...
      - Не говорите так! - оборвал ее Жиль. - Я был во Дворце Правосудия и слышал приговор.
      Рето в кандалах будет вывезен за границу, кардинал поедет свободно в свое аббатство, в аббатство, где он хозяин. Разница большая...
      - Я с вами согласен, - воскликнул Латюд, - но ужесточение судебного решения касается не только кардинала. Выдворяют и Калиостро! Он тоже должен покинуть Францию как можно быстрее и взяв с собой только самое необходимое. О, нетрудно понять, откуда нанесен удар! Король - добрейший человек, но Австриячка вьет из него веревки, а ее ненависть к кардиналу не ослабевает. Видели бы вы, какая толпа собралась у особняка Рогана! Одно точно: в этот час народ Парижа собирается помешать кардиналу и его свите покинуть город. И если пошлют войска, то кровь прольется обязательно...
      - Не будет никакой крови, - возразил Жиль. - Кардинал этого не допустит. Он смиренно подчинится королевской воле и уедет.
      - Я тоже так думаю, именно поэтому мы и бросились к вам, господин министр! Я вас умоляю, надо что-то предпринять...
      - Я?! - удивился Джефферсон. - Но что я могу сделать?!
      - Поезжайте в Версаль! Король вас любит, он прислушается к вашим словам. Объясните ему, что он должен отклонить свой приказ о ссылке, если не хочет уже завтра увидеть Париж в огне и крови. Скажите ему...
      - Ля, ля, мой друг, как вы скоры! Я не могу и не имею права вмешиваться во внутренние дела Франции. Мне никогда не простят в Аннаполисе, если я последую вашему совету...
      - Тогда посетите королеву частным образом!
      Частным! Ведь кардинал скорей всего был ее любовником, и такая удивительная строгость к нему всем кажется подозрительной...
      Краска бросилась в лицо Турнемина.
      - Негодяй! - загремел он, готовясь броситься на Латюда, но сильная рука Джефферсона удержала его.
      - Спокойно, Джон, - сказал посол тихо. Мягкость его голоса контрастировала с крепкой хваткой рук. - Великодушие нашего друга завело его слишком далеко, он просто не хочет, чтобы в Париже пролилась кровь, а вы, как и все наши молодые люди, немного влюблены в королеву. Мой дорогой господин Латюд, - добавил Джефферсон более жестко, - я вам буду премного обязан, если вы прекратите говорить о Версале. Я туда не поеду, мне там делать нечего.
      Разговор стал общим, кто-то из гостей задал вопрос Латюду. Джефферсон незаметно наклонился к Жилю и полусерьезно-полуиронически прошептал:
      - Молчите! Не забывайте, что вы американец!
      Так близко к сердцу оскорбление королевы может принимать только французский дворянин или офицер королевской гвардии!
      Несмотря на все свое самообладание, Жиль вздрогнул и устремил на американского посла удивленный взгляд. Джефферсон ответил ему любезной улыбкой.
      - До ухода, - добавил министр, - зайдите ко мне в кабинет. Я должен вам кое-что сказать...
      Не дожидаясь ответа как громом пораженного молодого человека, Джефферсон сделал несколько шагов в сторону, подошел к столу и налил себе стакан пунша. Никто не обратил внимания на их короткую беседу. Разговор теперь шел о графине де Ла Мотт, обсуждали, будет ли она наказана по всей строгости закона.
      - Вряд ли, - рассуждал Латюд, - скорей всего она будет помилована. Говорят, королева вовсе не требовала сурово наказать графиню, главным виновником должен был стать Роган. Парламент не посчитался с королевой и осудил графиню на бичевание, клеймение и заточение в Сальпетриер. Но король с легкостью может изменить приговор, что мы сегодня и видели... Ее помилуют, это логично, ведь для Австриячки есть только один виновный - кардинал. Тем более, что госпожа де Ла Мотт все-таки Валуа. Обратят внимание на ее имя, а если нет, вспомнят, что она женщина. Могут устроить ей побег...
      - Она в Бастилии?
      - Нет. Она в Консьержери. И это убеждает меня в том, что я прав. Слабой женщине трудно убежать из Бастилии. Для побега нужно мужество, терпение и энергия. Вот я вспоминаю свой первый побег...
      Не сговариваясь. Жиль и Поль-Джонс одновременно отошли от дивана, на котором развалился вдохновенный болтун, и постарались найти себе более спокойный уголок возле высоких шкафов, заполненных книгами в красивых, тисненных золотом переплетах.
      - Ну вот, опять за старое принялся, - ворчал моряк. - Теперь до утра не умолкнет. Пойдемте отсюда. Завтра, перед отъездом, я прощусь с Джефферсоном. А сейчас, я думаю, самое время отправиться к Королеве Ночи...
      - Извините, но я не смогу вас сопровождать.
      Господин министр просил меня после того, как разойдутся гости, пройти к нему в кабинет. Он хочет сообщить мне что-то важное. Поверьте, я очень сожалею...
      - Э, нет! Не выйдет! Скажите Джефферсону, что вы придете к нему завтра. Это будет даже лучше...
      - Возможно, но я не великий Поль-Джонс и не могу диктовать свои условия послу. Придется подчиниться...
      - Хорошо, когда он вас отпустит, присоединяйтесь ко мне. А я уезжаю немедленно, у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на старого Латюда. Ну как, придете?
      - Я сделаю все, что в моих силах, но...
      - Нет, этого мало. Дайте слово, что придете!
      Такая настойчивость удивила и заинтересовала Жиля. И раньше Поль-Джонс проявлял к нему симпатию, даже приглашал к себе на бульвар Монмартр, где он жил со своей любовницей госпожой Таунсенд, выдававшей себя за дочь покойного короля Людовика XV. Жилю она очень не понравилась. Но отношения адмирала и капитана Джона Вогана в дружбу не переросли, и поэтому настойчивое желание Поль-Джонса провести последнюю ночь в Париже вместе с молодым человеком можно было объяснить только ревнивым характером госпожи Таунсенд.
      - Дайте слово, - повторил моряк. - Может, вам такой случай больше и не представится. Дом у госпожи Керноа просто шикарный, и туда не каждого пускают.
      Жиль, до тех пор невнимательно слушавший слова адмирала, вздрогнул.
      - Какое имя вы произнесли?
      - Госпожа де Керноа. Она живет на улице Клиши в старом особняке герцога Ришелье.
      - Мне кажется, это бретонское имя. Она бретонка?
      - Вряд ли. Скорей, шотландка или ирландка.
      Керноа - фамилия ее мужа, в таких случаях всегда находится муж. Для респектабельности.
      Однако он не мешает мужчинам интересоваться ею: сначала был банкир Леборд, потом его сосед, посол Обеих Сицилий принц Караманико, наконец, шотландец Квентин Кроуфорд, тот, кого прозвали Манильским набобом. Про этого Кроуфорда еще говорят, что он влюблен в королеву и готов для нее на любые безумства. Ну как, я вас заинтересовал? Придете? Улица Клиши, дом двадцать четыре, красивый особняк с садом.
      - Хорошо, я приду. Но как меня впустят, если я приду один? Ведь вы говорите, что туда не каждого пускают?
      - Это очень просто. Я вас представлю, как меня самого представил Барклай, наш консул.
      Но я прошу вас, не опаздывайте.
      - Постараюсь оправдать ваши надежды...
      Поль-Джонс тихо пожал руку хозяину и исчез с легкостью гнома и шаловливой радостью школьника, сбежавшего с урока. Жиль проводил его взглядом. Как бы хотелось молодому человеку, не дожидаясь окончания вечера, уйти вместе с адмиралом и увидеть ту, что носила бретонское имя, будившее в душе Жиля какие-то странные воспоминания.
      Его прекрасная память говорила, что он уже прежде слышал это имя, но не мог представить лицо человека, носившего его. Керноа? Кто он?
      Где переплелись их судьбы? Старый Латюд вновь принялся за свои убогие россказни и мешал Жилю собраться с мыслями.
      Чтобы обмануть раздражение. Жиль взял новую чашку кофе и присел рядом с Вильямом Шортом, молодым секретарем Джефферсона.
      - Теперь ему на всю ночь хватит разговоров, - тихо сказал молодой секретарь. - Остановить его уже не удастся: все тридцать пять лет заключения пройдут перед нами. Бастилия, Венсен, Бисетр, веревочные лестницы, дыры в стене! А болван Трамбл просто упивается его болтовней! Наконец-то Латюду достался свежий слушатель. И только посмотрите на этого чудака! Он не только слушает, он еще и вопросы задает! Когда же все закончится?!
      - Я так понимаю, что вы хотите уйти, Вильям?
      У вас свидание? ,.
      Любезное лицо молодого секретаря, обрамленное густыми светлыми волосами, слегка покраснело.
      - Не совсем так. Я просто обещал друзьям прийти сегодня в театр. Играют "Алексиса и Жюстину" с госпожой Дюгазон в роли Бабеты, я обожаю ее голос.
      - Так в чем же дело, мой друг? Извинитесь и исчезайте, как только что сделал адмирал.
      - К сожалению, не все так просто. Адмирал великий герой, а я лишь бедный секретарь. Иначе говоря, когда у господина Джефферсона гости, у меня полно работы. Я здесь на службе. Посол - вдовец, его дочери в монастыре, я один составляю всю его семью и должен заботиться с гостях.
      - Согласен, но у этого гостя есть Трамбл, они просто нашли друг друга. Немного смелости, и вы свободны! Пойдите, попросите, чтобы вас отпустили!
      - Я не решаюсь.
      - Хорошо, тогда я постараюсь сделать так, чтобы мы могли улизнуть вместе.
      И Жиль потащил растерявшегося секретаря к Джефферсону, рассеянно курившему трубку у камина.
      - Господин министр, - прошептал Турнемин на ухо послу, - то, что вы намерены мне сообщить, может подождать до завтра?
      Джефферсон встал, отряхнул пепел с брюк и с трудом разлепил отяжелевшие веки.
      - Это касается только вас, и только вы можете решать. Если хотите, мы можем урегулировать наше маленькое дельце хоть сию минуту. У вас есть время?
      - Конечно! Я только обещал своим друзьям обязательно попасть на последний акт "Алексиса и Жюстины", где сегодня поет госпожа Дюгазон. Я обожаю ее голос, - оказал Жиль, весело поглядывая на Шорта.
      - Тогда пройдем в мой кабинет. Момент как раз подходящий, никто не заметит нашего отсутствия. И потом, - добавил он, улыбаясь, - я хоть немного разомнусь. Помилуй Бог, чуть было не уснул на приеме!
      Кабинет министра находился на первом этаже, в ротонде, выходящей в сад. По обилию книг он напоминал библиотеку. Мебель простая и удобная, без колониального колорита, заставляла вспоминать не новую, а добрую старую Англию. Картины в серых рамах, темно-красный ковер и бархатные занавески на окнах превращали комнату в уютнейший уголок дома. В открытые окна заглядывали ветки жасмина и жимолости.
      Жилю нравился и кабинет, и его убранство. Он уже однажды был здесь: в тот день, когда Тим Токер привел его знакомиться с американским послом. Жилю было приятно вновь ощутить знакомый запах кожи, виргинского табака и цветущих растений.
      - Знаете ли вы, - спросил Джефферсон, указывая гостю на удобное кресло, стоявшее возле стола, - знаете ли вы, зачем Джон Трамбл приехал в Париж?
      - Вы же сами недавно говорили об этом, господин министр. Он хочет ознакомиться с современной архитектурой города, посетить королевские коллекции в Лувре и поучаствовать в выставках, ежегодно проходящих в Париже. И нарисовать несколько портретов, наверное.
      - Вот в этом вы не ошиблись. Трамбл задумал две большие картины: одна на тему подписания Декларации независимости. Он хочет написать мой портрет, а заодно узнать некоторые детали, касающиеся расположения лиц, участвовавших в этом историческом событии, и меблировки зала.
      - По-моему, его замысел превосходен, - вежливо ответил Жиль, не понимая, куда клонил министр.
      - Конечно, он превосходен. Но подождите.
      Вторая картина заинтересует вас больше - Трамбл хочет обессмертить апофеоз битвы при Йорктауне, ну, вы знаете, - капитуляция лорда Корнуоллиса. Художнику необходимы достоверные портреты всех французских офицеров, принимавших участие в сражении. Трамбл собирается написать несколько эскизов с маркиза Лафайета, графа де Рошамбо, адмирала Барра, адмирала де Грасса, герцога Лозена, принца де Де-Пона. Еще ему для картины нужен портрет графа Ферсена и того странного офицера, которого индейцы называли Кречетом...
      Всего что угодно мог ждать Жиль, но только не того, что министр знает его имя. Он покраснел. А Джефферсон, словно не замечая смущения молодого человека, продолжал говорить:
      - Мне удалось договориться почти со всеми будущими героями картины Трамбла. Я даже получил согласие адмирала Грасса, он после постигшего его удара почти никогда не покидает своего дома. Но вот Кречет на призыв не ответил, и это очень печально. Говорят, его застрелили полгода назад в Бастилии при попытке побега. Какая жалость! Такой человек! Я бы с удовольствием предоставил ему убежище, если бы он в нем нуждался...
      Карие глаза Джефферсона погрузились в серые глаза Жиля. Повинуясь его взгляду, молодой человек пробормотал:
      - Трамбл нарисует всех участников битвы при Йорктауне. Я тот, кого индейцы называли Кречетом.
      Министр порывисто протянул обе руки Турнемину.
      - Я узнал об этом только недавно, точнее, два дня тому назад. Мой друг, спасибо за доверие, вы даже не представляете, сколько радости мне принесли ваши слова!
      - Радость довольно скромная, господин министр. Но как вам удалось это узнать? Наверное, от Тима Токера?
      Занятый просмотром каких-то бумаг - посол только что вынул их из ящика шкафа, - Джефферсон поднял голову и улыбнулся.
      - Тим Токер скорее дал бы себя четвертовать, но секрета не выдал бы. Тем более что он меня почти не знает, но хорошо знает господина Вашингтона. Мне написал о вас сам генерал - вчера пришло письмо и документы, касающиеся капитана Вогана.
      - Не называйте меня больше Воганом, господин министр, ведь вам теперь известно мое настоящее имя.
      - Не торопитесь, сударь, возможно, это имя вам еще пригодится. Генерал давно хочет отметить ваши заслуги и привязать к земле, за свободу которой вы так отважно сражались. Он поручил мне предложить вам американское гражданство под любым именем, какое вы будете носить.
      Документы, присланные вчера, - добавил он, протягивая Жилю тонкую пачку бумаг, - делают вас законным наследником капитана Вогана.
      Кроме того, среди них есть дарственная на тысячу акров земли на реке Роанок в Виргинии. Как вы можете видеть, имя владельца пропущено, нам совершенно безразлично, будет ли им капитан Воган или шевалье де Турнемин. Вам достаточно дать знать в Ричмонд о своем решении, пустить корни в Виргинии и стать основателем династии американских Турнеминов. Теперь у вас два гражданства, как Жиль Турнемин вы можете требовать защиты своей жизни и достоинства у вашего правительства, как Джон Воган вы всегда были под нашей защитой. Выбирайте сами.
      - Извините, господин министр, но у меня кружится голова от такой королевской щедрости. Благодарю от всего сердца. Я просто не знаю, что вам ответить... Когда-то я мечтал навсегда обосноваться в Америке, но шевалье де Турнемин предан своему королю, королю, который его спас и теперь вряд ли разрешит покинуть Францию, ведь тучи над головами венценосцев сгущаются и предвещают страшную бурю...
      - Тогда оставайтесь Джоном Воганом! Этот персонаж, по крайней мере, американец.., и я не уверен, что его французский двойник придется мне по душе. А теперь, друг мой, спустимся на землю. Вас ждет Опера, а меня господин Латюд.
      Для его возраста он слишком впечатлителен.
      Они уже спускались по лестнице, когда Жиль, ошеломленный неожиданным богатством, вдруг вспомнил о Вильяме Шорте.
      - Мне не хотелось бы злоупотреблять вашей добротой, - сказал он Джефферсону, - но не отпустите ли вы со мной в театр вашего секретаря? Он тоже большой поклонник госпожи Дюгазон.
      Глаза дипломата весело блеснули, но хорошо очерченные губы сложились лишь в полуулыбку.
      Молча он спустился по лестнице и вместе с Турнемином прошел в библиотеку. Жиль не осмелился повторить свою просьбу и с некоторой опаской наблюдал, как посол направился к молодому секретарю, с несчастным видом стоявшему у шкафа.
      - Оказывается, у вас появилась страсть к бельканто, Вилли? - серьезно спросил Джефферсон. - Что же вы сразу мне не сказали об этом, я люблю развивать вкус своих сотрудников.
      Итак, вы на сегодня свободны. Идите, мой друг, идите!
      Лицо Шорта засветилось радостью.
      - Это правда, сударь, вы меня отпускаете?
      - Конечно! Ведь сегодня поет госпожа Дюгазон! Торопитесь, Вильям!
      Не смея верить в такую удачу, секретарь бросился к двери, но его остановил голос Джефферсона:
      - Прикажите принести нам еще кофе, боюсь, слушателям господина Латюда он может понадобиться. И передайте от меня привет герцогине Ларошфуко, вдруг вы ее встретите в театре, ведь она тоже большая поклонница итальянской оперы... До свидания, Воган, подумайте над тем, что я вам сказал. Стоит только сесть на корабль...
      - Я подумаю, ваша светлость, обещаю!
      Увлекая за собой Вильяма Шорта, Жиль закрыл дверь библиотеки. Молодые люди передали мулату-рабу распоряжение Джефферсона насчет кофе и, покончив с делами, бросились на поиски фиакра. Очень скоро у решетки Шайо они нашли свободный экипаж.
      - Шоссе д'Антен! - крикнул Жиль.
      Всю дорогу, пока неторопливый экипаж огибал белые стены недостроенной церкви Сен-Мадлен и выезжал на четырехрядную каштановую аллею Бульваров, американец и француз молчали. Один горел желанием прижаться губами к красивым ручкам герцогини, другой думал о великодушном предложении американского правительства.
      Как было бы соблазнительно забыть все невзгоды, оставить неласковую родину. Просто собрать багаж, сесть на Мерлина и, как говорит Понго, открыть великий путь на запад. Из Бреста или Гавра, где высокие мачты кажутся шпилями соборов, а шпили соборов мачтами, ежедневно во все страны мира уходят корабли. Знакомый океан отнесет его к землям, о которых он всегда мечтал и которые научился любить... И там, став владельцем плантации хлопка или табака, он навсегда освободится от политических ловушек старой Европы. Он разыщет своего сына и сам вырастит его...
      Жиль почувствовал, как в его сердце незаметно созрело решение - уехать. Почему, в конце концов, он должен жить в тоске и одиночестве, вечно разрываясь между двумя любимыми существами? Его жена заточена в монастыре, сын оставлен в Америке, а он сам. Жиль де Турнемин, колеблется, имея все средства помочь и им и себе...
      "Завтра, - обещал себе шевалье, - завтра же поеду в Версаль, увижу короля и все ему расскажу. Он добр и великодушен, он поймет, он прикажет вернуть мне Жюдит. А как только она будет со мной, мы уедем... В Америке она забудет все свои горести".
      Чтобы не спугнуть вспыхнувшую в его сердце надежду. Жиль старался не думать, как примет гордая Жюдит маленького сына Ситапаноки... Зачем думать о том, что будет еще очень не скоро!
      "Мне достаточно и сегодняшних забот", - подумал Турнемин, когда экипаж, замедляя ход, подъехал к театру.
      Молодой секретарь, на прощание пожав руку своему спутнику, быстрым шагом направился к театру, а Жиль покатил дальше и довольно скоро достиг улицы Клиши.
      Было уже поздно, улица Клиши спала крепким сном, и только один дом радостно сиял огнями. Особняк под номером 24 был окружен красивой решеткой с гербами Ришелье, в глубине двора стояли лошади и суетились слуги. Жиль быстро преодолел несколько низких ступенек и попал в вестибюль, охраняемый двумя высокими швейцарами в зеленых ливреях, расшитых золотыми галунами. Этот мирный наряд не мог скрыть их исключительную силу и крепкие кулаки. В обязанности этих грозных стражей входило не только охранять дом, но и выпроваживать нечистых на руку игроков. Швейцары молча уставились на Турнемина, и он, не дожидаясь вопроса, назвал свое имя и звание, не забыв сослаться на адмирала Джона Поль-Джонса, обещавшего представить его хозяйке дома.
      - Действительно, вас ждут, - сказал с легким акцентом один из стражей. - Вы можете войти.
      Жиль вошел и увидел слева от себя столовую из белого и розового мрамора, украшенную расписными панно, алебастровыми карнизами и фризами с пальметтами. Между окон в нише пряталась статуя Ганимеда. Несколько мужчин и две женщины лакомились фруктами и пирожными, но среди них Поль-Джонса не было.
      Жиль стал искать адмирала и вскоре нашел его в зеленом салоне, уставленном игорными столами. Поль-Джонс, как зачарованный, не отрываясь смотрел на ослепительной красоты женщину, раскинувшуюся в элегантном шезлонге. Вокруг нее толпились мужчины, прислуживая ей, словно королеве или богине.
      Женщина была обворожительна, но ее лицо, как лицо Торгоны Медузы, заставило Жиля отшатнуться. Его ноги подкосились, и шевалье был вынужден прислониться к стене, чтобы не упасть.
      Шатаясь, он вышел в вестибюль.
      Вестибюль был пуст, никто не обратил на него внимания, никто не вышел вслед за ним. Молодой человек постарался унять сердцебиение, почувствовав, что пот заливает его лицо, он достал платок и вытер лоб.
      - Сударь, вам плохо? Сударь, вам жарко? - услышал он чей-то вкрадчивый голос.
      Жиль открыл глаза и увидел лакея с подносом в руках. На подносе стояли стаканы с прохладительными напитками. Шевалье взял один стакан, залпом проглотил его содержимое и сразу же почувствовал себя лучше.
      - Действительно, мне было жарко. Спасибо, друг мой, - сказал он наконец.
      Лакей поклонился и ушел. Тогда, сделав над собой усилие. Жиль вернулся в салон, стараясь скрыть отвращение и опасаясь снова упасть в обморок. В салоне все было по-прежнему, с той лишь разницей, что теперь Поль-Джонс преданно целовал руку хозяйки.
      Бог мой! Как она была прекрасна! Ее черное платье, до предела декольтированное, оттеняло чудесную кожу, шелковый блеск груди, открытой до розовых нежных сосков, ее обнаженные плечи с массой струящихся неприпудренных волос, едва удерживаемых простой черной лентой, притягивали восхищенные взгляды толпящихся вокруг ее трона мужчин. Ни цветок, ни перья, ни драгоценности не затеняли нестерпимой красоты этой женщины...
      Кровь бросилась в голову Жиля, он готов был убить ее, лишь бы розовый рот не улыбался другим, а ласковые глаза не обещали того, что по праву принадлежало только ему. Но тут новые посетители подошли к хозяйке, и Турнемин ее больше не видел. Тогда он взял себя в руки и попытался собраться с мыслями. Это была не Жюдит, это не могла быть Жюдит! Это какая-то придворная дама, куртизанка, похожая на нее, как близнец, как госпожа де Ла Мотт. Он слышал прежде, что каждый человек на земле имеет своего двойника, почему бы Жюдит не иметь еще одного, пока что ему неизвестного? Может такое произойти? Может. Иначе как объяснить, что Жюдит, запертая в монастыре под охраной дочери Франции, превратилась в приманку для развратных и праздных мужчин? Ведь она должна еще носить траур, оплакивая супруга Жиля де Турнемина?
      - Я узнаю, - шептал он, - любой ценой я узнаю...
      Он бросился к выходу и спросил у одного из швейцаров:
      - Лошадь?! Помоги мне найти лошадь! Я верну ее часа через два!
      Швейцар на лету поймал луидор, брошенный Жилем, и побежал к конюшням.
      Пять минут спустя Жиль галопом мчался в Сен-Дени.
      ПРОВОКАЦИЯ
      Был примерно час ночи, когда Турнемин остановил усталого коня перед главным порталом Кармеля. Спрыгнув с лошади, он бросился к большому колоколу, висевшему у входа в монастырь, и изо всех сил дернул за веревку. Серебристый звон разбудил эхо, оно долго перекатывалось в пустых глубинах монастыря. Никто не появлялся. Тогда молодой человек позвонил еще и еще раз, наконец его тонкий слух уловил какое-то движение в монастыре: тихо шаркая сандалиями, к двери подошла монашка. Маленькое зарешеченное окошко отворилось, и из него выглянуло круглое лицо сестры привратницы.
      - Кто здесь? - спросила она.
      - По приказу королевы! - смело ответил Жиль, решивший во что бы то ни стало добиться поставленной цели. - Передайте Ее королевскому Высочеству мадам Луизе Французской, что я прошу срочно меня принять.
      - Ее преподобие мать Тереза не принимает в такое позднее время, у нее есть духовные обязанности, не позволяющие ей тратить время на светские беседы. Кто вы?
      - Я шевалье де Турнемин из Лаюнондэ, лейтенант королевской гвардии.
      - Подождите, я вам открою. Лошадь можете оставить во дворе.
      Минуту спустя он оказался в темном и холодном коридоре. Там, за стенами монастыря, стояла теплая и душистая ночь, а здесь сырость пронизывала его тело, а аромат трав заменял едкий запах краски и штукатурки. До того как Луиза французская стала настоятельницей Сен-Дени, он слыл самым облезлым монастырем страны.
      Заботами матери Терезы монастырь был заново отремонтирован, и, хотя теперь дождь и ветер не проникали сквозь стены и крышу Сен-Дени, он по-прежнему сохранял свой суровый и непривлекательный вид.
      Долго ждать Турнемину не пришлось. Минут через пять привратница вернулась и повела его за собой: мать Тереза согласилась принять позднего посетителя. Они прошли несколько коридоров, поднялись по двум лестницам и наконец подошли к высокой двустворчатой двери. Монашка распахнула дверь, склонилась в глубоком поклоне и исчезла, освободив проход Турнемину. Он вошел, дверь за ним бесшумно закрылась.
      В деревянном кресле с высокой резной спинкой очень прямо сидела женщина лет шестидесяти, некрасивая, но величественная; ее спокойные, внимательные глаза доброжелательно смотрели на неожиданного посетителя. Жиль поклонился ей почтительно, словно королеве. Все вокруг: и сама комната, служившая настоятельнице рабочим кабинетом, и белизна ее монашеского одеяния говорило скорей о величии и уверенности, чем о нищете и смирении. Изможденная фигура Христа на большом распятии, висевшем над креслом матери Терезы, странно смотрелась в келье принцессы-монашки.
      Настоятельница кивком ответила на поклон Турнемина и тут же спросила:
      - Мне сказали, сударь, что вас послала ко мне королева. Что нужно моей племяннице в этот час, одновременно и поздний, и ранний? Почему вы, королевский гвардеец, не в форме и не бриты? Вы прибыли из Версаля?
      Гордо выпрямившись. Жиль глубоко вздохнул и приготовился к борьбе. Он вспомнил, как поговаривали, что принцесса Луиза ушла в монастырь, чтобы замолить грехи своего нежно любимого отца. Ее святость и королевское достоинство вызывали в молодом человеке почти священный трепет. Он еще раз поклонился и сказал:
      - Я действительно имею честь принадлежать к этой привилегированной части, но в настоящее время слыву умершим. Это объяснит вам, что я прибыл не из Версаля и не могу быть посланцем королевы. Я солгал только для того, чтобы добиться аудиенции, за что нижайше прошу прощения у Вашего Высочества.
      Принцесса не выказала ни удивления, ни гнева, она лишь высоко подняла светлые брови над пронзительными голубыми глазами, пристально глядящими в неподвижное лицо молодого человека.
      - Вы не лишены смелости, сударь. А знаете ли вы, что я могу приказать вышвырнуть вас отсюда, не слушая никаких объяснений?
      - Да, мадам, я знал, на какой риск иду. Но, Ваше Высочество, я прошу не делать этого, потому что речь идет с спасении души, вернее двух душ, ибо моя тесно связана с другой.
      - И очень плохо связана, как я могу судить по апломбу, с каким вы пользуетесь ложью. Но, раз я вас приняла, я вас выслушаю, вы пробудили мое любопытство. Ведь вы сказали, что слывете умершим, а кто откажется побеседовать с покойником? Итак, скажите, какую же ошибку вы совершили, что она потребовала вашего исчезновения?
      - Большую ошибку, мадам. Я имел несчастье не понравиться монсеньеру графу Прованскому, он оказал мне честь, возненавидев меня. Добавлю еще, что умер я по приказу короля.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20