Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хромой из Варшавы (№2) - Роза Йорков

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Бенцони Жюльетта / Роза Йорков - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Бенцони Жюльетта
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Хромой из Варшавы

 

 


Жюльетта Бенцони

Роза Йорков

Часть первая. ЛОНДОНСКИЕ ТУМАНЫ

Глава 1. НАСЛЕДНИКИ

Край света или почти край…

Гористая Шотландия уступила место изменчивым, искрящимся, опасным и неспокойным водам, пронизанным коварными течениями Петленд Фее. А за ними последней преградой перед нескончаемой северной морской гладью, тянущейся до полюса, темнели одетые мятущейся зыбью туманов острова Окни, а еще дальше Шетлендские острова с неисчислимыми отарами черноголовых овец. Хотя в жилах обитателей этих мест текла кровь викингов и они сохраняли обычаи предков, и несмотря на то что корни связывали их с Норвегией, которая владела ими на протяжении многих веков, теперь они принадлежали Великобритании и верно служили ей.

Прислонившись к полуразрушенной сторожевой башне, Альдо Морозини вглядывался в дикий и величественный морской пейзаж, стараясь справиться с нахлынувшей болью: в это самое время «Роберт Брюс», бросивший якорь в маленькой бухточке, навсегда прощался со своим хозяином лордом Килрененом, несколько месяцев назад убитым во время стоянки у берегов Египта. Команда доставила тело на родную землю и вот теперь готовилась проводить в последний путь своего капитана: матросы спускали тяжелый кедровый гроб в шлюпку, тесно прижавшуюся к темному борту судна, и, пока продолжалась эта печальная процедура, протяжно выла сирена, отдавая старому мореходу последние почести.

Гроб опустили, сирена смолкла. Весла дружно окунулись в воду, и шлюпка заскользила к берегу, где в окружении небольшой группы людей ее уже дожидались пастор и родственники покойного. Собственно родственников было шестеро – в трауре, с подобающими случаю скорбными выражениями лиц, они не проронили ни слезинки, хотя покойник доводился им родным дядюшкой, – три племянника, дети его единственной сестры, и их жены. Однако дело было не в родстве – гроба дожидались наследники, и этим все было сказано.

Именно поэтому Морозини и предпочитал держаться от них в стороне. Он оттягивал насколько возможно встречу с этими людьми, потому что ему и на самом деле было больно. Он искренне любил старого моряка, с которым его не связывали никакие кровные узы: на протяжении многих лет сэр Эндрю страстно, в тайне от всех любил его мать, княгиню Изабеллу, теперь уже тоже покойную…

Когда княгиня Изабелла овдовела, сэр Эндрю отважился предложить ей стать графиней Килренен, но Изабелла де Монлор, княгиня Морозини, была из тех женщин, которые любят один раз в жизни. Впрочем, и сам Килренен был однолюбом, он так никогда и не женился, предпочтя оседлой жизни морские странствия. Однако время от времени его яхта бросала якорь в лагуне Сан-Марко у венецианской пристани, и ее хозяин в знак своей нерушимой верности приносил в их дом огромный букет цветов, экзотические пряности и сладости, привезенные из далеких путешествий. Каждый раз он задавал один и тот же вопрос, получал один и тот же ответ и уплывал, не переставая надеяться. Проходило два или три года, и он появлялся вновь – с поредевшими волосами, новыми морщинами и неизменной любовью в сердце.

Только один раз – последний – поклонник Изабеллы решился преподнести ей необычный дар – редкостную, имеющую давнюю историю драгоценность – браслет с изумрудами и сапфирами, подаренный в незапамятные времена императором из династии Великих Моголов султаном Шах-Джаханом своей возлюбленной жене Мумтаз-Махал, для которой он впоследствии построил знаменитый Тадж-Махал, наверное, самую прекрасную в мире усыпальницу.

Сэр Эндрю несколько наивно полагал, что цена его дара останется незамеченной, поскольку для него он был лишь символом его вечной верности и неизменного почтения. Но он ошибся: вдова Энрико Морозини подарка не приняла. Спустя три года Килренен поручил Альдо, ставшему антикваром и знатоком драгоценностей, продать этот браслет, однако поставил одно условие: браслет ни в коем случае не должен попасть в руки британского подданного, будь то мужчина или женщина… А сам отправился в очередное морское странствие.

В тот момент Морозини ничего не понял и счел это условие просто стариковской причудой. Однако кое-что прояснилось после его знакомства с одной из родственниц сэра Эндрю – женой его племянника, Мэри Сент-Элбенс. Этой очаровательной, элегантной, но распространявшей вокруг себя какое-то беспокойство женщиной владела всепоглощающая патологическая страсть к драгоценным камням. Альдо довелось наблюдать, как на одном из престижных аукционов в Париже, в особняке Друо, леди Мэри утратила всякое самообладание, когда не смогла взять верх над Ротшильдом.

И вот во время своего визита к Альдо в Венецию она чуть не ползала перед ним на коленях, умоляя, чтобы он продал ей знаменитый браслет, который – она была в том уверена, и не без оснований, – дядюшка Килренен ему доверил. Разумеется, она не получила желаемого.

Князь-антиквар постарался убедить леди Мэри в том, что лорд Килренен ничего не передавал ему, предпочитая, очевидно, хранить при себе залог своей любви. Он твердил, что лорд увез браслет с собой в путешествие вокруг света, из которого возвращаться пока не собирался. Вполне возможно, он намерен отвезти браслет на его родину, в Индию.

К несчастью, сэр Эндрю не успел уехать дальше Порт-Саида, где его и настиг грабитель и убийца, пробравшийся к нему в каюту. Ужасный, можно даже сказать, оскорбительный конец для человека, исполненного душевного бескорыстия и благородства!

Пока Альдо предавался этим размышлениям, внизу, на берегу, четверо самых сильных матросов с «Роберта Брюса» и четверо крепких крестьян с мускулистыми ногами, облаченных в юбки в красно-зеленую клетку, подняли на плечи тяжелый кедровый гроб и понесли его, чтобы поместить в подземном склепе древнего баронского замка. Два волынщика в национальных костюмах задули в волынки, и печальные пронзительные звуки словно бы подхватили только что смолкший унылый плач сирены. Волынщики зашагали впереди гроба, остальные двинулись за ними следом. Одинокий наблюдатель по-прежнему издали следил за людьми, что карабкались теперь вверх, осыпая по дороге камни. Подъем к замку был достаточно крут, но удивительно гармонировал с самим замком – и мощные стены, и грубые ступени были высечены из одной и той же скалы, и казалось, будто суровая стена стекала вниз оплывами ступеней. Замок Килренен представлял собой могучую высокую четырехугольную башню, построенную в XII веке и напоминавшую шотландского солдата, отважившегося на штурм небес. У ее подножия располагались хозяйственные службы и часовня, которые кое-где еще были окружены крепостной стеной, призванной в прежние времена служить защитой от врагов. Сейчас замок ждал последнего из своих сыновей по прямой линии. Племянники, шедшие за гробом, которые станут теперь первыми в роду, не стоили и его мизинца. У Морозини на этот счет не было никаких сомнений…

Сентябрь радовал мягкой погодой. Полчища туч, плывущих на восток, оставляли за собой голубые просветы, сквозь которые лился солнечный свет. Желая украсить последнее земное путешествие Эндрю Килренена, горы надели свой самый прекрасный и – увы! – недолговечный наряд: скоро, очень скоро туманы и снегопады уже недалекой зимы сорвут его. В удивительнейшую симфонию сиреневых, фиолетовых, серых и синих тонов вдруг вплетались, будто драгоценные цветки, золотые нити осенней листвы – то соломенно-желтой, то огненно-красной.

Процессия подошла к полуразрушенному подъемному мосту, за которым возвышались могучие, обитые стальными гвоздями ворота, и Альдо понял, что теперь самое время догнать провожающих, если только он хочет присутствовать при церемонии последнего прощания. Он наклонился за букетом синеголовника, который перед этим положил возле себя на землю – цветы были одного цвета с гербом старого лорда, – но морщинистая рука опередила его.

– Хорошо придумали с цветочками, – произнес старческий дребезжащий голос. – Герб Шотландии, не так ли?

И в самый раз подходят старому Эндрю. Может, они утешат его хоть немного, а то горько ему оставлять свое имя и дом этим людишкам…

Морозини повернул голову и увидел маленького старичка, землистое лицо которого было настолько шершавым, что, казалось, было сделано из пергамента. Из-за своего роста незнакомец показался князю сперва каким-то гномом, обитателем вересковых пустошей. На нем была юбка из шотландки, а на голове сине-красный колпачок – родовые цвета клана. От старичка за версту разило кайенским перцем, так что не оставалось сомнения в том, что облачен он в свой парадный костюм, который извлекается из сундука лишь в самых торжественных случаях. Три раза чихнув, гном отошел в сторону и встал с подветренной стороны.

– А вы полагаете, что покойный лорд нуждается в утешении? – осведомился Альдо.

– Еще бы! Спрашивается, что ему мешало самому настрогать наследников, вместо того чтобы полжизни бороздить моря и океаны? Женись он на Флоре Мак-Нейл, так было бы у него все в порядке по этой части.

– А кто это – Флора Мак-Нейл?

– На ней хотел женить лорда его отец, старый Ангус.

Сознаюсь, что красотой она не блистала, зато здоровье у нее Пока Альдо предавался этим размышлениям, внизу, на берегу, четверо самых сильных матросов с «Роберта Брюса» и четверо крепких крестьян с мускулистыми ногами, облаченных в юбки в красно-зеленую клетку, подняли на плечи тяжелый кедровый гроб и понесли его, чтобы поместить в подземном склепе древнего баронского замка. Два волынщика в национальных костюмах задули в волынки, и печальные пронзительные звуки словно бы подхватили только что смолкший унылый плач сирены. Волынщики зашагали впереди гроба, остальные двинулись за ними следом. Одинокий наблюдатель по-прежнему издали следил за людьми, что карабкались теперь вверх, осыпая по дороге камни. Подъем к замку был достаточно крут, но удивительно гармонировал с самим замком – и мощные стены, и грубые ступени были высечены из одной и той же скалы, и казалось, будто суровая стена стекала вниз оплывами ступеней. Замок Килренен представлял собой могучую высокую четырехугольную башню, построенную в XII веке и напоминавшую шотландского солдата, отважившегося на штурм небес. У ее подножия располагались хозяйственные службы и часовня, которые кое-где еще были окружены крепостной стеной, призванной в прежние времена служить защитой от врагов. Сейчас замок ждал последнего из своих сыновей по прямой линии. Племянники, шедшие за гробом, которые станут теперь первыми в роду, не стоили и его мизинца. У Морозини на этот счет не было никаких сомнений…

Сентябрь радовал мягкой погодой. Полчища туч, плывущих на восток, оставляли за собой голубые просветы, сквозь которые лился солнечный свет. Желая украсить последнее земное путешествие Эндрю Килренена, горы надели свой самый прекрасный и – увы! – недолговечный наряд: скоро, очень скоро туманы и снегопады уже недалекой зимы сорвут его. В удивительнейшую симфонию сиреневых, фиолетовых, серых и синих тонов вдруг вплетались, будто драгоценные цветки, золотые нити осенней листвы – то соломенно-желтой, то огненно-красной.

Процессия подошла к полуразрушенному подъемному мосту, за которым возвышались могучие, обитые стальными гвоздями ворота, и Альдо понял, что теперь самое время догнать провожающих, если только он хочет присутствовать при церемонии последнего прощания. Он наклонился за букетом синеголовника, который перед этим положил возле себя на землю – цветы были одного цвета с гербом старого лорда, – но морщинистая рука опередила его.

– Хорошо придумали с цветочками, – произнес старческий дребезжащий голос. – Герб Шотландии, не так ли?

И в самый раз подходят старому Эндрю. Может, они утешат его хоть немного, а то горько ему оставлять свое имя и дом этим людишкам…

Морозини повернул голову и увидел маленького старичка, землистое лицо которого было настолько шершавым, что, казалось, было сделано из пергамента. Из-за своего роста незнакомец показался князю сперва каким-то гномом, обитателем вересковых пустошей. На нем была юбка из шотландки, а на голове сине-красный колпачок – родовые цвета клана. От старичка за версту разило кайенским перцем, так что не оставалось сомнения в том, что облачен он в свой парадный костюм, который извлекается из сундука лишь в самых торжественных случаях. Три раза чихнув, гном отошел в сторону и встал с подветренной стороны.

– А вы полагаете, что покойный лорд нуждается в утешении? – осведомился Альдо.

– Еще бы! Спрашивается, что ему мешало самому настрогать наследников, вместо того чтобы полжизни бороздить моря и океаны? Женись он на Флоре Мак-Нейл, так было бы у него все в порядке по этой части.

– А кто это – Флора Мак-Нейл?

– На ней хотел женить лорда его отец, старый Ангус.

Сознаюсь, что красотой она не блистала, зато здоровье у нее было отменное, приданое отменное, да и детишки вышли бы отменные. Однако он, видите ли, не пожелал! Ну, ладно! Но в своих долгих странствиях он что, не мог найти себе девушку по вкусу?

– Он нашел, но, к несчастью, она была не свободна, а он любил только ее одну.

С удрученным видом гном сдвинул колпачок, из-под которого выбивались изрядно поседевшие волосы, и почесал затылок.

– Не повезло ему! Однако мог бы все-таки позаботиться о наследниках! Какое, должно быть, для него наказание видеть сейчас с небес, как сыновья его покойной сестры Маргарет, несчастной безумицы, шествуют за его гробом, чтобы потом прикарманить все его добро.

– Неужели сестра лорда была сумасшедшей? – поинтересовался Альдо, не подозревавший, что у сэра Эндрю была столь близкая родня.

– Ну не настолько, чтобы держать ее взаперти, но очень близко к этому. Ведь нужно быть всерьез чокнутой, чтобы втюриться в англичанина, да вдобавок еще судью, когда перед тобой на выбор полдюжины местных красавцев один другого лучше. И вот результат, полюбуйтесь! Десмонд Сент-Элбенс, который станет десятым графом Килренен, выглядит точь-в-точь как горшок из-под масла. Портной у него хороший, вот и все, что можно о нем сказать доброго! И братья той же породы, только еще хлипче. Жена, правда, у него, можно даже сказать, красивая, но только не из здешних она мест, и это сразу в глаза бросается: того и гляди все ноги себе переломает. По нашим-то камням да на таких каблучках! Городская штучка, вот и весь сказ! Деревенской жизни в глаза не видела! Грустно все это, вот что!

Венецианец не мог не улыбнуться про себя: глаз у старика был ой какой острый. Изящные ножки леди Мэри, казавшиеся еще тоньше из-за черных шелковых чулок, и впрямь подвергались немалой опасности: при каждом шаге она просто чудом сохраняла равновесие и шла, судорожно вцепившись в руку «горшка», который был откровенно недоволен необходимостью поддерживать свою супругу. Он предпочел бы шествовать за гробом в торжественном и печальном одиночестве, как ему и полагалось по его новому рангу.

То, что чета Сент-Элбенсов унаследует имя и состояние Килренена, было большой неожиданностью для Альдо. Безусловно, он знал и раньше от самой леди Мэри, что ее муж – племянник сэра Эндрю, но никогда не предполагал, что он-то и есть главный наследник. Так вот, значит, кому он должен выражать свои соболезнования? Перспектива не из приятных, однако тут ничего не поделаешь, – Возьмите, – сказал гном, протягивая Альдо букет. – Наверное, вам пора идти. Они уже возвращаются…

– А вы со мной не пойдете?

– Нет, я пришел, только чтобы поприветствовать Эндрю, который наконец вернулся на нашу родную землю, а в замке Килренен мне делать нечего. Если я скажу, что зовут меня Малькольм Мак-Нейл, то вы и сами все поймете: я брат той, которую он не захотел взять в жены. А вы? Вы-то кто ему?

– Иностранец, преданный друг… и сын той, которая не захотела стать его женой.

– Вот оно что. А знаете, будет лучше, если вы подождете еще немного, тогда вы сможете помолиться в склепе, когда там никого не будет. Чужаки эти здесь не задержатся. Не сомневаюсь, что и о поминках они не подумали. Обычаев здешних и тех не знают!

– Поминки? А это что такое? Первый раз слышу это слово.

– Застолье после похорон. Старинный гэльский обычай.

Живым полезно поесть, а особенно выпить доброго виски в память того, кого больше нет с ними. Ну, всего вам доброго, сэр!

Маленький человечек торопливо засеменил в сторону ландов, а Альдо, пренебрегши его советом, направился к замку.

Церемония в склепе была недолгой и незатейливой: пастор произнес коротенькую проповедь, прочел несколько молитв, волынщики сыграли «Будь милостив. Господи!», и гроб поместили в пустую нишу. Дело было сделано, и присутствующие стали молча подниматься наверх. Задержался один Альдо – положить свой букет и шепнуть последние слова прощания.

У Альдо было сильное искушение задержаться в склепе подольше, пока друзья и родственники разойдутся. Но он не стал этого делать. Было бы нелюбезно не выразить соболезнования, и, хотя его отношения с новой графиней сложились отнюдь не блестяще, уйти незамеченным в этой ситуации было бы с его стороны трусостью.

Поднявшись во двор, Альдо убедился в справедливости предсказаний гнома: по всей видимости, новый лорд не собирался приглашать к себе в замок никого из присутствующих – он сам и все его близкие выстроились в ряд возле часовни и с серьезными лицами принимали соболезнования, произнося в ответ приличествующие случаю слова. Подошла очередь и Альдо.

Назвав свое имя и пожимая руку лорду Десмонду, Альдо заметил, как тусклый взор лорда внезапно оживился. В мире коллекционеров, и в особенности коллекционеров драгоценностей, венецианский князь, ставший антикваром по необходимости и знатоком старинных камней по увлечению, был более чем известен. Новоиспеченный лорд Килренен, который также принадлежал к этому миру, мгновенно решил воспользоваться предоставившейся оказией.

– Вы задержитесь в Шотландии? – спросил он Альдо.

– Нет, я тотчас же возвращаюсь в Инвернес – у меня там дела, а завтра буду уже в Лондоне.

– Но в Лондоне, думаю, вы задержитесь на несколько дней, чтобы принять участие в грандиозном аукционе, который там ожидается. И я буду иметь удовольствие повидаться с вами, если вы найдете свободную минутку.

– Разумеется, – вежливо пообещал Морозини, подумав, что удовольствие от свидания никак не может быть обоюдным. Новый лорд решительно не нравился князю: лицо его производило странное впечатление масляной маски, сохранившей форму горшка, в котором оно затвердело и на который, по меткому определению гнома, он был похож. Этому способствовали неподвижные черты и тусклый взгляд серых холодных глаз.

Альдо коротко поклонился двум младшим братьям лорда и оказался лицом к лицу с его супругой. Он невольно задал себе вопрос: что заставило эту красивую женщину связать свою судьбу с таким отталкивающим субъектом? Правда, лорд Десмонд был известен как страстный собиратель старинных фигурок из нефрита, а значит, обладал немалым состоянием и, потом, как коллекционер мог разделить безудержную страсть Мэри к старинным драгоценностям. Альдо искренне надеялся ограничиться приветствием и несколькими заранее приготовленными словами сочувствия, но ошибся. Леди Мэри заговорила, даже не успев протянуть ему руку:

– Я надеялась увидеть вас здесь. Нам непременно нужно поговорить наедине.

– О чем же, боже милостивый?

– Вы и сами прекрасно знаете: о браслете Мумтаз-Махал.

– Ни время, ни место не кажутся» мне подходящими, – сурово ответил Альдо. – Да и говорить-то, впрочем, не о чем.

– Я так не считаю. Неужели вы посмеете отрицать, что солгали мне, когда во время нашей последней встречи утверждали, что мой дядя не передавал вам браслета? Наш нотариус получил от вас очень крупную сумму за некую вещь, проданную по поручению покойного лорда.

– Да, мой старинный друг поручил мне продать одну вещицу, однако с условием: покупатель ни в коем случае не должен был быть англичанином. Запрет распространялся как на мужчин, так и на женщин.

Лицо блондинки со светло-серыми глазами мгновенно вспыхнуло.

– Ах вот как?! И, разумеется, этой вещицей был браслет? Кому вы его продали?

– Соблюдение тайны – одно из главных правил моей профессии.

– Но я хочу знать…

– Не задерживайте князя Морозини, дорогая, – прервал жену безжизненный голос лорда. – Его ждут, а у нас сейчас будет семейный совет. Мы еще увидимся, не так ли? – сказал лорд, обращая к Альдо гримасу, которую при большом желании можно было бы счесть за улыбку. – По крайней мере на открытии аукциона мы будем все.

Венецианец молча поклонился и тут же покинул замок – неподалеку от пустоши его дожидался нанятый автомобиль.

Последняя фраза лорда Десмонда не понравилась Альдо, ему почудилась в ней скрытая угроза, но он тут же упрекнул себя за подозрительность. Стоит ему начать отыскивать дурные намерения и видеть повсюду врагов, и он не только не выполнит своей задачи, но еще и плохо кончит: будут повсюду чертики мерещиться. Если леди Мэри слегка тронулась на страсти к драгоценным камням, а покойный сэр Эндрю недолюбливал своих родственников, то это вовсе не означало, что они законченные негодяи. Хорошо, что убийца старого лорда был в конце концов арестован – им оказался индус-фанатик, который повесился в камере на собственной чалме, – иначе смерть лорда непременно приписали бы его наследникам. Вообще-то такая мысль и сейчас приходила кое-кому в голову, хотя несчастье и произошло на другом конце света…

Прежде чем сесть в машину, Альдо бросил последний взгляд на древний графский замок – на верхушке башни развевался флаг рода Килрененов, ветер, игравший им, нес сырость. «Судя по всему, мой бедный старый друг может рассчитывать лишь на общество своих предков», – подумал Альдо с некоторой неприязнью.

Погода менялась. Небо затянуло черными тучами, а острова Окни плотнее завернулись в свои зыбкие белые туманы.

Внизу, в маленькой бухточке, «Роберт Брюс», приняв на борт своих матросов, поднял якорь и отплыл, попрощавшись с берегом гудком сирены. Надвигалась буря, и небольшое судно торопилось отыскать убежище понадежнее. Тронулся с места и автомобиль, увозя Морозини в Инвернес, располагавшийся в ста сорока милях отсюда.

Автомобильное шоссе, проложенное вдоль берега моря, вело прямо на юг, и путешествие могло бы стать приятным, если бы не сюрпризы то и дело меняющейся погоды. Во все время пути Альдо старался выкинуть из головы новоиспеченного лорда и сосредоточиться на предстоящем вскоре аукционе: речь шла о продаже исторической реликвии особой ценности, так называемой «Розы Йорков». Это был крупный неограненный алмаз, сиявший некогда в центре композиции, составленной из гербов дома Йорков, и был единственным, что сохранилось от этого ювелирного творения. Остальные детали бесследно исчезли. Композиция под названием «Белая роза» была подарена Карлу Смелому, герцогу Бургундскому, его третьей женой – английской принцессой Маргаритой, свадьбу с которой он отпраздновал в Дамме 3 июля 1468-го.

После неудачной битвы при Грансоне вместе с большей частью сокровищ Карла Смелого пропал и этот подарок.

Но история алмаза начиналась не с английской династии.

Корни ее уходят в глубь веков, когда караван царицы Савской привез его из Индии, а та преподнесла камень в дар царю Соломону. Мудрый царь распорядился поместить алмаз вместе с другими одиннадцатью драгоценными камнями на золотую пектораль и передал украшение первосвященнику Иерусалимского храма.

В горниле всевозможных бед и несчастий пектораль все-таки уцелела и дожила до наших дней, хоть и лишилась нескольких камней. Теперь она принадлежала странному, загадочному человеку – одноглазому хромому еврею по имени Симон Аронов, накопившему как несметные богатства, так и неисчерпаемые знания. Прошлой весной он пригласил Альдо на встречу, которая состоялась ночью в тайном помещении, куда князь попал, проделав долгое путешествие по подвалам и подземельям еврейского квартала Варшавы.

Симон Аронов хотел от князя немногого: этот европейский знаток старинных драгоценностей должен был помочь ему вернуть на пектораль четыре недостающих камня. Цель была самая благородная: предание гласило, что народ Израиля вновь обретет землю предков и самостоятельность, когда пектораль – символ двенадцати колен израилевых – будет восстановлена и вернется к евреям.

Князь-антиквар был выбран не случайно: один из недостающих камней – сапфир под названием «Голубая звезда» – вот уже несколько веков передавался из поколения в поколение в семье матери Морозини. Аронов надеялся, что гость согласится продать ему тот сапфир. Он тогда еще не знал, что Изабелла Морозини, последняя его владелица, погибла от руки грабителя.

Той весенней ночью правоверный еврей и князь-христианин подписали договор. Союз их оказался плодотворным, и уже два месяца спустя на острове-кладбище Сан-Микеле под Венецией Симон Аронов получил из рук своего доверенного лица сапфир, вернувшийся к нему после невероятной истории , сопровождавшейся множеством смертей, ибо – увы! – похищенные из нагрудника камни притягивали к себе несчастья.

«Роза Йорков» была вторым исчезнувшим камнем. На протяжении вот уже целой недели английские газеты, а за ними и самые крупные газеты Европы трубили об аукционе, который должен был состояться у Сотби 5 октября. Никто из газетчиков не сомневался, что выставленная на аукцион драгоценность не что иное, как подделка, изумительная копия, повторяющая в мельчайших подробностях подлинник и изготовленная уникальным способом, ведомым лишь неизвестному фальсификатору.

Ход мысли варшавского Хромого был прост. Придя к заключению, что алмаз совершенно очевидно находится в Англии и лежит спрятанный на дне сундука какого-нибудь крайне скрытного коллекционера, он решил пойти на блеф. Зная, как никто, человеческую натуру вообще и тонкости психологии коллекционеров в частности, Аронов не сомневался, что владелец подлинного алмаза не выдержит шумихи, поднятой вокруг фальшивого камня. Причин для беспокойства у коллекционера могло быть две: либо он усомнится в подлинности собственной драгоценности – и это приведет его в смятение, либо гордость его не потерпит, чтобы предметом безмерного восхищения, вожделения и даже благоговения стала какая-то жалкая подделка. В любом случае он должен был обнаружить себя, и в этом Симон Аронов был уверен. Вот тут наступала очередь Альдо Морозини, которому предназначалась роль посредника. По возвращении в Лондон князь должен был в первую очередь навестить некоего ювелира, которому Хромой Отвел роль человека, обнаружившего алмаз. Как писали газеты, ювелир решил бросить реликвию в пекло торгов с тайной целью: подвигнуть правительство ее величества на покупку национального сокровища, с тем чтобы присоединить его к сокровищам Короны, выставленным в Лондонском Тауэре, и воспрепятствовать тем самым исторической драгоценности покинуть родину. Журналисты сообщали об огромном количестве анонимных писем, полученных ювелиром, мистером Хэррисоном, в которых его обвиняли в том, что алмаз фальшивый, и требовали отменить торги, грозя публичным скандалом. В общем, у Альдо было достаточно причин для того, чтобы посетить ювелирный магазин на Нью-Бонд-стрит!

Было уже довольно поздно, когда нанятый Альдо автомобиль под проливным дождем, который ветер гнал по улицам Инвернеса, остановился перед отелем «Каледония». Столбик термометра стремительно падал, и продрогший до костей путник, расплатившись с шофером, поспешил в отель, мечтая о горячей ванне – «Каледония», лучшая гостиница города, была безупречной в отношении комфорта – и о стаканчике национального шотландского напитка. Однако, не дойдя и до середины холла, он заметил своего друга Адальбера – тот сидел в баре, опустив на колени газету, держа в руке стакан виски и погрузившись в глубокие и, похоже, невеселые размышления. На Адальбера это было совершенно не похоже.

Альдо решил немедленно выяснить причину мрачной задумчивости.

– Ну-ка, – произнес князь, усаживаясь на соседний табурет и махнув бармену, чтобы тот принес и ему стаканчик виски. – О чем это ты призадумался?

Адальбер Видаль-Пеликорн вздрогнул и тут же расплылся в улыбке, которая так редко покидала его лицо. Лучшего приятеля, чем Адальбер, трудно было себе представить: до того он был всегда жизнерадостен и вместе с тем уравновешен. Они познакомились с Альдо несколько месяцев назад.

Чисто деловые поначалу отношения переросли в настоящую дружбу, которая с каждым днем росла и укреплялась к взаимному удовлетворению обоих мужчин. Первая их встреча произошла при весьма необычных обстоятельствах – ее устроил Симон Аронов. Видаль-Пеликорн был одним из тех редких людей, кому Хромой доверял безоговорочно. Доверял, несмотря на весьма своеобразный облик Адальбера и его необычные, если не сказать экстравагантные, манеры.

Адальберу было около сорока, но выглядел он лет на десять моложе. Высокий и настолько худой, что казалось, это про него сказано: «кожа да кости», он был гибок и очень подвижен. Вечно растрепанная в крутых завитках светлая копна волос, лицо херувима с голубыми невинными глазами и ангельская улыбка – таким он был на вид, что не мешало ему быть изворотливым, как дьявол, надежным, как скала, и обладать к тому же недюжинной физической силой. По профессии он был археологом, имел слабость к Египту, хорошо разбирался в драгоценных камнях, изящно писал, элегантно одевался, был эпикурейцем и обладал всеми достоинствами безупречно светского человека, слыл ловким фокусником, а его слесарным способностям позавидовал бы сам Людовик XVI.

Только благодаря многообразным талантам этого незаурядного человека Морозини сумел вернуть фамильный сапфир и передать его Симону Аронову. Альдо с нежностью относился к своему другу, ценил его достоинства и был счастлив, что в опасной охоте за недостающими камнями из древней реликвии у него такой надежный компаньон.

Оставив вопрос Альдо без ответа, Адальбер улыбнулся еще шире и спросил:

– Ну как похороны? В высшей степени благопристойно? – И привычным движением руки откинул прядь волос, которая вечно падала ему на глаза.

– Мог бы поехать со мной и сам бы все увидел, – ответил Альдо.

– Не требуй от меня слишком многого, голубчик! Я приехал в эту варварскую страну только для того, чтобы составить тебе компанию. А к похоронам у меня врожденное отвращение.

– Но на этих стоило побывать: простота сродни величию, местный колорит и вдобавок неожиданный сюрприз.

– Хороший или плохой?

– Ничего страшного. Я знал, что Сент-Элбенсы принадлежат к семье сэра Эндрю, но не подозревал, что они – его прямые наследники. Теперь он и она – граф и графиня Килренен. Преемственность, которая вряд ли доставляла при жизни радость моему старинному другу. Мне они оба кажутся крайне неприятными, хотя не могу отрицать, что она весьма красива.

– Твоему другу следовало подумать в свое время о потомстве и позаботиться о достойном наследнике для своего знатного рода, – заметил Адальбер, разделяя, сам того не подозревая, мнение гнома вересковых пустошей.

– Это же самое я слышал уже сегодня утром. Ты увидишь их на торгах у Сотби. А может, и еще раньше, потому что леди Мэри до сих пор не смирилась с потерей браслета.

– Ты думаешь, они будут стремиться заполучить «Розу»?

– Она – вне всякого сомнения. Леди впадает в транс, как только видит какую-нибудь драгоценность. Про него ничего сказать не могу. Вообще-то он коллекционирует редкий нефрит, но, вполне возможно, сильно влюблен в свою жену.

И поскольку этот адвокат производит впечатление весьма богатого человека, кто знает…

– Он что, входит в коллегию?

– Похоже на то.

Морозини поднес к губам стакан, который ему только что подал бармен, а Адальбер допил свой до конца и вновь впал в задумчивость. Альдо не успел поинтересоваться ее причиной – Адальбер, почесав нос, со вздохом произнес сам:

– Что касается адвокатов, то кое-кто, тебе совсем небезразличный, очень скоро будет нуждаться в их помощи.

– Кто же это?

– Анелька Фэррэлс, ее обвинили в убийстве мужа.

Пальцы Морозини судорожно вцепились в стакан, который едва не выскользнул у него из рук. Следующим движением он поднес стакан к губам и опорожнил его до дна.

– Откуда тебе это известно? – шепотом спросил князь.

Адальбер взял разложенную на коленях газету, перевернул страницу и показал:

– Вот отсюда. Я поначалу сомневался, стоит ли сообщать тебе об этом после похорон друга. Не добьет ли тебя этот новый удар? Но потом подумал, что лучше уж тебе узнать обо всем сразу… В общем, теперь ты в курсе.

– Ты прав, это лучше, чем быть в неведении.

Альдо быстро пробежал глазами заметку – сухое короткое сообщение в несколько строк. Было очевидно, что Скотленд-Ярд хранит по отношению к журналистам осторожное молчание, видимо, опасаясь, что их вмешательство может стать помехой следствию. Леди Фэррэлс подозревали в отравлении мужа, и подозрение было настолько серьезным, что молодую женщину отправили в центральный комиссариат Кэнон Роу, где после предварительного разбирательства у судьи ей было отказано даже в освобождении под залог. Ее посадили в одиночную камеру тюрьмы Брикстон. Подумать только!

Пока Альдо читал, Видаль-Пеликорн внимательно следил за своим другом. Лицо Альдо мрачнело все больше и больше.

От выражения мягкой иронии, которое обычно так красило узкое смуглое лицо Морозини, в профиль похожего на кондотьера, не осталось и следа. И когда Альдо вновь посмотрел на Адальбера, в его отливающих стальной синевой глазах он прочитал боль, которая подтвердила его подозрения: несмотря на пережитое горькое разочарование, Морозини по-прежнему любил юную польку, которая когда-то едва не стала его женой.

Однако Адальбер продолжал сидеть молча, прекрасно понимая, что любое слово будет сейчас не к месту.

– Единственное, чего я не понимаю, – спустя некоторое время все-таки выговорил он, – как это могло произойти?

Я не верю, что она виновна.

– В самом деле? Но она так непредсказуема в своих поступках! Кроме того, мне часто казалось, что для нее смерть – неважно, ее собственная или чья-то другая – не имеет никакого значения. Я могу только гадать, умеет ли она любить, но в том, что она умеет ненавидеть, я абсолютно уверен. Ты ведь помнишь ее свадьбу и все, что было потом?

– Ну, тогда у нее были смягчающие обстоятельства. Ее супруг повел себя с ней как солдафон, не дождавшись даже обряда венчания. Что до тебя, то она была уверена, что ты насмеялся над ней с блистательной Дианорой Кледерман, своей давней любовницей.

– Хорошо, согласен. Но согласись и ты, что есть разница между чувством обиды и убийством. Но что спорить? Завтра мы будем в Лондоне и узнаем, возможно, обо всем более подробно… Кстати, ты знаешь всех и вся… У тебя есть какие-нибудь связи в Скотленд-Ярде?

– Никаких! Англия не моя вотчина. Я ценю ее портных, безупречные сорочки, парки, табак, виски, чисто детскую приверженность правилам хорошего тона, но терпеть не могу ее климата, запахов угля, маслянистой Темзы, туманов и Интеллидженс сервис, с которой мне несколько раз приходилось выяснять отношения. А особенно не переношу здешней кухни!

Я не знаю ничего хуже хэгис, это самая отвратительная стряпня, которую мне когда-либо приходилось пробовать…

Обед, во время которого они тщательно избегали блюд английской кухни, прошел в тягостном молчании. Альдо не взял в рот ни крошки. Несмотря на суровость, которую князь обнаружил в суждении об Анельке, думал он только о ней.

Мысль о грациозной девятнадцатилетней женщине-ребенке, сжавшейся в комочек под мрачными зловонными сводами тюрьмы, была для него тем более невыносима, что в течение четырех месяцев он старался похоронить этот образ в глубине своей памяти, задернуть его пеленой забвения, но безуспешно.

Для этого нужно время, а его прошло еще так мало!

Анелька!.. С первой их встречи в Вилановском парке под Варшавой образ ее преследовал Морозини. Может быть, потому, что она вошла в его жизнь одновременно с Симоном Ароновым и по странному стечению обстоятельств, сойдя однажды с северного экспресса вместе с отцом и братом апрельским вечером в Париже, принесла весть о «Голубой звезде».

К этому времени Морозини уже дважды спасал ее от самоубийства. В первый раз она покушалась на свою жизнь, потому что вынуждена была расстаться с Владиславом, студентом-нигилистом, в которого до беспамятства была влюблена, во второй – потому что не хотела становиться женой Эрика Фэррэлса, крупного торговца оружием. Затем была встреча в Ботаническом саду – Анелька обожала сады! – где она сказала Альдо, что любит его, умоляла спасти от ненавистного брака, который был необходим ради сохранения благосостояния ее семьи. Потом было еще много разного, и напоследок он получил от нее записку – она подчинялась воле отца и выходила замуж за ненавистного ей человека, но вечную любовь посылала своему венецианскому князю. Эту записку он, изорвав в мелкие клочки, в тот же вечер пустил по ветру из окна поезда, уносившего его в Венецию.

Не эта ли любовь толкнула ее на убийство? Соблазн поверить в это был силен, и Морозини все слабее и слабее защищался от романтической версии, так льстившей его самолюбию. В любом случае он знал, что, как только окажется в Лондоне, тут же помчится к ней, использует все возможности, чтобы повидать ее и помочь всем, чем сможет.

Навязчивая идея не оставляла его большую часть ночи и весь долгий путь в поезде, который доставил их в Лондон только на следующие сутки. На перрон Кинг-Кросс они с Адальбером сошли разбитые от усталости и покрытые знаменитой английской угольной пылью. С вокзала шофер такси, мужественно пробившись сквозь толщу тумана, который, казалось, можно было резать ножом, доставил их в отель «Ритц».

Фешенебельный отель на Пиккадилли давно полюбился князю Морозини, точно так же, как его парижский тезка на Вандомской площади. Может быть, Альдо пришлась по сердцу архитектура «Ритца», повторявшая изящные парижские здания и аркады улицы Риволи. Но не меньше внешнего вида гостиницы он любил элегантность ее внутреннего убранства, отменное качество любой мелочи, безупречную внимательность персонала и особый неподражаемый стиль. Адальберу по складу его характера ближе был «Савой», опустошавший кошельки американских банкиров и голливудских звезд. «Ритц» перестал пускать на порог эту публику после того, как Чарли Чаплин повел себя в его стенах не самым подобающим образом. На этот раз Адальбер, не желая покидать друга, поступился своими вкусами и не пожалел об этом.

Когда друзья приехали в отель, было как раз время чая.

Целая процессия элегантных женщин и хорошо одетых мужчин направлялась в большую гостиную, где вершилась торжественная церемония чаепития. Торопясь поскорее избавиться от угольной пыли и отдохнуть, Адальбер двинулся прямиком к лифтам, не глядя по сторонам. Но тут Альдо удержал его, легонько потянув за рукав:

– Посмотри-ка туда!

Две дамы шествовали по холлу, направляясь в чайный салон в сопровождении ливрейного лакея, – пожилая опиралась на руку более молодой. Внимание Морозини привлекла старшая из них. Высокая, статная, в бархатной фиолетовой шляпке в стиле королевы Марии, эта дама, несмотря на явные уже морщины, сохраняла благодаря особому строению лица хоть и увядшую, но вполне ощутимую и несомненную красоту.

– Герцогиня Дэнверс! – прошептал Видаль-Пеликорн. – Подумать только!

– Повезло, не правда ли? Если кто-то и знает, что произошло у Фэррэлсов, так именно она. Вспомни, на свадьбе сэр Эрик обращался с ней как с очень близкой родственницей.

– Помню, помню! Наши планы меняются – быстро переодеваемся и скорее на чай!

Четверть часа спустя Альдо и его друг стояли перед молодой женщиной, одетой в черное с белым воротничком платье и исполнявшей в это время дня, когда в гостинице в основном хозяйничали женщины, обязанности метрдотеля. Друзья знали, что доступ к деликатесам чайного стола можно получить только у нее.

– Если вы не заказали столик хотя бы за три недели, я не могу вас пригласить в чайный салон, – заявила с ноткой суровости в голосе молодая женщина.

– Но мы живем в этом отеле, и наш номер был зарезервирован месяц назад, если не больше, – сказал Морозини с самой обаятельной из своих улыбок. – Разве этого не достаточно?

– Вполне возможно, что и так, если вы соизволите назвать ваши имена.

Титул князя в очередной раз возымел свое действие, и молодая дама соизволила улыбнуться. Но Альдо решил на этом не останавливаться.

– Ваша любезность не имеет границ, мадемуазель, – поблагодарил Альдо, – однако я хотел бы попросить вас еще об одном одолжении. Будьте так любезны, посадите нас рядом с дамой, с которой мы имеем честь быть знакомы и которую только что видели входящей в чайный салон.

Женщина строго нахмурила белесые брови.

– С дамой? – переспросила она с оттенком некоторого негодования, давая понять, что речь идет о чем-то здесь неслыханном. – Не в наших правилах…

– Вы не поняли меня, сударыня, – сухо оборвал ее Морозини. – Я полагаю, что правила «Ритца» никоим образом не будут нарушены оттого, что мы выразим свое почтение ее светлости герцогине Дэнверс. Уверяю вас, мы не питаем никаких дурных намерений по отношению к этой даме.

Вспыхнув алым цветом, молоденькая женщина пробормотала туманные извинения, закончив свою фразу приглашением:

– Прошу вас следовать за мной, ваше сиятельство.

Друзьям явно сопутствовала удача. Дойдя до середины украшенной цветами залы с поблескивающими на столах серебряными чайничками, над которыми веял легкий аромат ванили и сладостей, молодая женщина, возможно, желая убедиться, что ее не обманули, остановилась и указала столик рядом со столиком герцогини. В глазах ее поблескивало даже что-то вроде вызывающей насмешки, которая очень забавляла Морозини. Но ей пришлось смириться с той очевидностью, что, прежде чем сесть, иностранцы почтительно поклонились ее светлости. Герцогиня, наведя на них лорнет, удивленно и обрадованно воскликнула:

– Вы здесь, господа? Какое удивительное совпадение!

Не прошло и двух минут, как я вспоминала вас, рассказывая своей кузине, леди Уинфилд, о странном браке бедняжки Эрика Фэррэлса.

– В самом деле странном! А конец его оказался совсем уж необычным, если верить газетам, – подхватил Альдо. – Пишут, что леди Фэррэлс арестована?

– И это так глупо! Совсем молоденькая женщина, почти ребенок! Однако садитесь за наш столик, выпьем чаю вместе, и нам будет удобнее разговаривать.

Друзья встретили предложение герцогини широкими улыбками и не стали скрывать, как оно им приятно. Небо, похоже, и в самом деле к ним благоволило. Метрдотелю пришлось позвать официантов, чтобы принести дополнительные приборы и передвинуть стулья. После взаимных приветствий и представления кузине все наконец уселись.

– Если я вас правильно понял, мадам, – начал Альдо, обращаясь к герцогине на французский манер, – вы не верите в виновность Анельки?

– У меня всегда вызывают предубеждение обвинения, которые выдвигает лакей по отношению к госпоже. Ну если не лакей, так по крайней мере подчиненный.

– А что, был обвинитель?

– Да. Секретарь сэра Эрика, некий Джон Сэттон. И был он весьма категоричен. А тут еще один из лакеев заявил, что леди Фэррэлс принесла аспирин или бог его знает что своему мужу, который пожаловался на головную боль, что она опустила лекарство в виски с содовой, Эрик выпил и тут же упал.

Вскрытие обнаружило стрихнин. Ничего себе эффект от лечения!

– Да уж, – признал Альдо, вспоминая, что писали газеты. – Однако ни в виски, ни в содовой не было яда. К тому же стакан…

– Мало ли что! Кто-то незаметно его подсыпал. Может, кто-нибудь из слуг? – вступил в разговор Видаль-Пеликорн. – Почему бы и не сам Сэттон? Обвинители всегда вызывают у меня подозрение.

– Нет, этого не может быть, – решительно возразила герцогиня. – Секретарь за все это время ни разу не подошел к Эрику и не приближался к подносу со стаканом. Я могу это засвидетельствовать.

– Разве вы там были?!

– Ну конечно! Мы как раз пили аперитив в рабочем кабинете моего дорогого друга перед тем, как идти обедать в «Трокадеро». Иначе как бы я могла утверждать все это с такой уверенностью? Конечно, прессе мало что известно. Начальник полиции Уоррен, который ведет следствие, закрылся, как устрица, и приказал всем держать язык за зубами.

– Тем любезнее с вашей стороны, кузина, что вы так откровенны с этими господами, – заметила леди Уинфилд, с недоверием приглядываясь к обоим иностранцам.

– Не говорите глупостей, Пенелопа. Мы все тут люди одного круга. Видите ли, дорогой князь, против Анельки, – к сожалению, такой юной, – сыграло то, что они с мужем очень громко ссорились. Ссоры бывали постоянно, и в тот ужасный день, как раз перед моим приездом, они в очередной раз очень сильно повздорили. Сэттон слышал, как леди Фэррэлс крикнула: «Клянусь, все будет кончено! Я не стану вас больше терпеть!» Эрик вышел, хлопнув дверью, но когда мы все собрались у него в кабинете, он стал жаловаться на головную боль. И тогда его молоденькая жена, которая, казалось, была в совершение нормальном состоянии и, возможно, даже несколько раскаивалась, предложила ему порошок против мигрени, за которым сама отправилась к себе в спальню. Проявление доброй воли, не так ли? Маленький шаг к примирению?

– Выпив лекарство, сэр Эрик тут же упал мертвым? Не считаете ли вы, что, если бы леди Фэррэлс задумала избавиться от своего супруга, она бы сделала это более изобретательно и уж безусловно не при таком скоплении зрителей? – высказал свое суждение Адальбер, слушавший леди Дэнверс с большим интересом.

– И я, и ее светлость думаем точно так же, – вновь вступила в разговор леди Уинфилд. – Я склонна обвинить в несчастье кого-нибудь из слуг. Кто наливал это несчастное виски? Дворецкий? Лакей?

– Лакей поступил на службу к Фэррэлсам совсем недавно. Поляк, соотечественник Анельки по имени Станислав, он служил когда-то у ее отца. Она случайно встретилась с ним и, узнав, что тот находится в бедственном положении, решила помочь ему, взяв в штат на Гросвенор-сквер. Очень славный мальчик, к слову сказать, свои обязанности исполнял с подобающей скромностью. К несчастью, он исчез раньше, чем приехала полиция.

Морозини при этом известии поперхнулся чаем. Прокашлявшись, он «переспросил:

– Исчез? А Анельку арестовали? Но нужно же было немедленно догнать его!

– Не сомневайтесь, в Скотленд-Ярде знают свое дело!

Полицейские тут же пустились по его следам! Но к сожалению, похоже, что этот Станислав нашел путь к сердцу нашей юной леди, что, конечно, не делает ей чести. Когда инспектор сообщил, что его нигде не удалось найти, она разрыдалась, лепеча, что он, должно быть, испугался, но непременно вернется, что ей было бы больно думать, что он ко всему этому причастен… в общем, лепетала нечто в этом роде, я сейчас уже толком не помню. Но чего не забуду никогда в жизни – так это приступа ярости секретаря. Без малейшего колебания он грубо оскорбил это бедное дитя, заявив, что нет ничего удивительного в том, что она пытается защитить своего любовника. Ужас, настоящий ужас, уверяю вас! Но больше я вас пугать своими рассказами не буду. Просто потому, что больше ничего не знаю. Свидетельские показания брал у меня сам начальник полиции, человек отменной любезности. После он лично отвез меня домой, и должна вам сказать, что больше никаких дел с полицией я не имела, – с удовлетворением сообщила старая дама. Сознание того, что она сыграла в трагедии столь важную роль, доставляло ей живейшее удовольствие. – Однако вы побледнели, князь, – вновь заговорила она. – Кажется, эта трагическая история не оставила вас равнодушным.

Это было мягко сказано. Услышанное потрясло Альдо до глубины души. На миг он даже позабыл, где находится. Адальбер постарался прийти ему на помощь. Еще со своей первой встречи с леди Дэнверс он понял, что герцогиня звезд с неба не хватает, и значит, ее проницательности не приходится опасаться, но он боялся, как бы горячая кровь итальянца не подвигла его на какое-нибудь безумство. Поэтому он поторопился задать вопрос, который должен был немного разрядить атмосферу.

– Газеты ничего не пишут об этом, но я не сомневаюсь, что граф Солманский поспешил на помощь дочери. Отец не может не быть потрясен таким известием, – прибавил он лицемерно.

– Нет, он еще не приехал, но, очевидно, скоро приедет.

Когда разыгралась драма, он находился в Нью-Йорке, где женил своего сына на какой-то там наследнице. Но приехать граф должен. Сейчас он, верно, на борту «Мавритании» держит путь в Ливерпуль. Однако давайте поговорим о чем-нибудь другом, друзья мои! Эта злосчастная история мне горька вдвойне, потому что я очень любила Эрика Фэррэлса! Материнской, я бы сказала, любовью. Я познакомилась с ним, когда он был еще совсем юным. Давайте поговорим о вас, князь!

Я полагаю, что вы приехали в Лондон ради алмаза, из-за которого изведено уже столько чернил и сломано столько копий?

Альдо, уже несколько успокоившийся, подавил вздох.

Сейчас ему было куда приятнее заняться светской болтовней, чем представлять себе Анельку, защищающую лакея, которого Сэттон без малейшего колебания назвал ее любовником спустя четверть часа после смерти мужа. Анельку, в черном платье сидящую на кровати в тюремной камере и думающую об этом Станиславе, который неведомо откуда свалился и которого она взяла в дом Фэррэлса по причине, известной только ей одной. Альдо не верил ни секунды, что это был порыв милосердия по отношению к попавшему в беду соотечественнику. И вдруг в голове у князя промелькнула догадка, вполне возможно, глупая, но настолько важная для него, что он даже перебил герцогиню, которую Адальбер вовлек в увлекательный разговор о египетских драгоценностях.

– Простите меня, ваша светлость. А вы уверены, что лакея звали Станислав?

Лорнет метнулся в сторону Альдо со скоростью пистолетного выстрела.

– Уверена! Что за странный вопрос?

– Но он небезоснователен. А может быть, его звали Ладислав?

– Нет, нет! Вы сами знаете, что все польские имена похожи одно на другое, даже те, на которых не сломаешь себе язык, но я могу поклясться, что звали его Станислав. А теперь скажите мне, почему это так важно?

Трудно уклониться от ответа и не показаться невежливым, особенно если твоя собеседница герцогиня. Альдо предпочел перейти на шутливый тон.

– Да нет, никакой особой важности. Язык опередил мысли, только и всего. Просто я вспомнил, что в Варшаве, где я впервые встретил графиню Солманскую, она часто виделась с неким Ладиславом и, по-видимому, была им увлечена. Фамилии его, на которой как раз можно язык сломать, я не запомнил, – прибавил он со своей самой обольстительной улыбкой.

– Не мучьте себя, не старайтесь вспомнить, милый друг, – снисходительно сказала герцогиня, похлопав Альдо лорнетом по рукаву. – Это все такие мелочи! Поляки – невозможный народ, и мой бедный Эрик поступил бы куда разумнее, оставшись холостяком, что подходило к нему как нельзя лучше.

А теперь я советую вам оставить чашку, в которой вы мешаете чай вот уже четверть часа. Полагаю, пить это уже нельзя.

Так оно и было. Альдо попросил принести ему другую чашку, извинившись за свою рассеянность, и разговор вновь вернулся к египетским ожерельям. Прощаясь после чая, друзья получили от старой дамы приглашение навещать ее без церемоний в ее доме на Портленд-плейс – пропуск, который дорогого стоил.

– Не стоит этим пренебрегать! – воскликнул Адальбер, проводив обеих дам к машине. – Кого там только не встретишь! А это может оказаться не только любопытным, но и полезным. Кстати, что у нас намечено на сегодняшний вечер?

– Располагай им по своему усмотрению. Что касается меня, то я предпочел бы лечь пораньше. Путешествие в поезде измотало меня.

– И поэтому ты предпочитаешь не болтать, а размышлять, не так ли?

– Именно так. То, что поведала нам графиня, меня совсем не радует.

– Можно подумать, ты не знаешь женщин! В общем, я не огорчу тебя, оставив в одиночестве?

– Нисколько! Я хотел бы обдумать кое-что из того, что слышал за чаем. А ты побежишь по девочкам? – осведомился Альдо с характерной усмешкой.

– Нет, по пивным Флит-стрит . Тамошний люд всегда изнывает от жажды, а мне пришло в голову, что нам с тобой недостает знакомств в мире прессы. Может быть, мне удастся обрести там какого-нибудь друга детства, который не сможет отказать в нужной нам информации. Мне показалось, что газеты в последнее время стали чересчур уж скрытны. Как-никак, существуют же анонимные письма, касающиеся «Розы Йорков», – и я думаю, из них можно кое-что почерпнуть.

– Если тебе удастся узнать новые подробности относительно смерти Эрика Фэррэлса, буду тебе очень благодарен.

– Представь себе, это я тоже имел в виду!

Глава 2. ЭКЗОТИЧЕСКАЯ ПТИЦА

Адальбер Видаль-Пеликорн затянул пояс своего плаща так, будто собирался перерезать себя надвое, поднял воротник, втянул голову в плечи и проворчал:

– Никогда не думал, что сделаться другом детства газетчика не первой величины стоит так дорого! Мы обошли с полдюжины пивных, не считая обеда, которым он хотел угостить меня непременно у «Гренадера» и, разумеется, за мой счет! – обедом, которым герцог Веллингтон угощал своих офицеров: говядина в эле, картошка в мундире с маслом и хреном и на десерт пирог с яблоками и ежевика со сливками. И это не считая пива, которое он пил литрами! Он просто выпотрошил меня, негодяй!

– Если тебя это утешит, я могу разделить с тобой расходы, и это будет только справедливо, – не без иронии предложил Морозини.

– Но у этого парня есть и свои хорошие стороны. Например, он обожает Шекспира и каждые полминуты выдает тебе по цитате. Нет, он столь же любопытен, сколь и невоздержан в питье…

Друзья спускались по Пиккадилли в направлении к Олд-Бонд-стрит, где находился ювелирный магазин Джорджа Хэррисона. Пройдет еще два-три часа, и алмаз, из-за которого было изведено столько чернил, отправится в путь: в начале двенадцатого бронированная машина с полицейским нарядом переправит его к Сотби на Нью-Бонд-стрит, иными словами, на сотню метров дальше, где он и будет дожидаться торгов.

Аукцион состоится завтра.

Погода стояла отнюдь не прогулочная, однако на улицах было полно народу. Обычная для Лондона изморось не в силах была загнать под крыши людей, которые за долгие века притерпелись к любым превратностям погоды. Черные шелковые купола в мгновение ока раскрывшихся зонтиков, которым не было числа, плавной волной текли вдоль улицы насколько хватал глаз, будто стадо тонкорунных овец. Ни Альдо, ни его друг никогда не брали с собой зонтов, считая их слишком громоздкими, и предпочитали плащи и каскетки из фирменной мастерской.

– И что же он знает, твой новоиспеченный друг детства? – поинтересовался Альдо. – И как, кстати, его зовут?

– Бертрам Кутс, репортер из «Ивнинг Мэйл». Полагаю, что пока он специализируется на попавших под машину собаках, и это справедливо, потому что он и сам похож на спаниеля, у него такие же длинные уши и он весьма пронырлив. По правде сказать, мне повезло, что я напал на него.

– И как же это произошло?

– Случайно. Я зашел выпить стаканчик в одно заведение на Флит-стрит и стал свидетелем небольшой разборки между хозяином и Бертрамом. Речь шла, как нетрудно догадаться, о долге, оплата которого несколько затянулась, а поскольку наш друг был уже под хмельком, то разговор только запутывался.

Вскоре подошел еще один тип, некто Питер, который, как я понял, тоже работает в «Ивнинг Мэйл», но печатается на первых полосах. Бертрам, желавший еще выпить, попросил ссудить его несколькими монетами. Но тот довольно пренебрежительно отказал, явно ни во что Бертрама не ставя. Оскорбившись, тот заявил: «Напрасно ты так со мной! Вот посмотришь, как я утру тебе нос в деле Фэррэлс!» Питер только посмеялся над ним, выпил свою кружку пива, и, как только он ушел, на сцене появился ваш покорный слуга. Я представился Бертраму как его коллега из Франции, приехавший в Лондон ради аукциона Сотби, и прибавил, что имел счастье видеться с ним несколько месяцев назад в Вестминстере, куда журналистский корпус был приглашен на бракосочетание принцессы Марии. Ты прекрасно понимаешь, что Бертраму и во сне не могло присниться присутствовать при событии такой важности, но он был польщен. После чего я заплатил его долг и предложил ему пообедать. Остальное ты знаешь.

– Как раз остального я и не знаю! Твоему журналисту и впрямь известно что-то важное о смерти Фэррэлса?

– Безусловно, но не так-то легко было из него это вытянуть. Даже пьяный в стельку Бертрам Кутс продолжал цепляться за свою маленькую тайну, как собака за кость. Чтоб уломать его, я пообещал, что расскажу ему все, что узнаю об алмазе, и, разумеется, это не оставило его равнодушным. Поток анонимных писем захлестывает их газету точно так же, как и все остальные. Кстати, среди них немало угрожающих, суть которых сводится к тому, что если алмаз не снимут с торгов, то прольется кровь…

– Очень любопытно, однако…

Альдо замолчал. Фешенебельная улица, которая еще несколько секунд назад была просто оживленной, превратилась вдруг в настоящий людской водоворот. Центром его был магазин, чей скромный внешний вид и строгая старинная отделка, выдержанная в классическом британском стиле, не могли тем не менее скрыть его истинной роскоши – это был один из самых крупных ювелирных магазинов на Олд-Бонд-стрит.

Из толпы послышались крики, а затем полицейские свистки. Все уличные зеваки ринулись туда.

– Без сомнения, это магазин Хэррисона! – воскликнул Морозини, прекрасно знавший эту улицу. – Похоже, там произошло что-то серьезное.

Друзья стали пробиваться сквозь толпу, не слишком стесняясь в средствах – наступая кому-то на ноги, активно работая локтями, расталкивая и тесня соседей, чем навлекли на себя поток брани. Однако результат стоил затраченных усилий – через несколько минут Альдо и Адальбер стояли у дверей магазина, вход в который загораживал дюжий полицейский.

– Я – представитель прессы! – заявил Адальбер, размахивая журналистским удостоверением, немало удивив этим своего товарища.

– Хотел бы я знать, где ты его раздобыл, – прошептал Альдо на ухо своему приятелю.

Однако как бы там ни было, но пропуск, фальшивый или настоящий, не возымел желаемого действия.

– Сожалею, сэр. Но я не могу вас пропустить. С минуты на минуту прибудут представители власти.

– Я могу понять, почему вы не пускаете журналистов, – сказал Альдо со своей обезоруживающей ослепительной улыбкой, – но я друг Джорджа Хэррисона, и он назначил мне встречу. Мы с ним коллеги и…

– Сожалею, сэр. Ничем не могу помочь.

– Позвольте мне по крайней мере поговорить с мисс Прайс, секретаршей.

– Нет, сэр. Вы не увидите никого до тех пор, пока не прибудут из Скотленд-Ярда.

– Но скажите по крайней мере, что произошло?!

Лицо полисмена приняло суровое выражение, как будто к нему обратились с неприличным предложением. Взгляд из-под каски устремился вдаль над головами собеседников и затерялся где-то в конце бурлящей от столпотворения улицы.

И тут же Морозини услышал за спиной шепот:

– Я кое-что видел, и поскольку вы, черт побери, дали мне хороший совет прийти к Хэррисону к одиннадцати, то уж вам-то я расскажу, в чем там дело.

Обернувшись, Альдо заметил Видаль-Пеликорна, тихо .разговаривавшего с коротышкой в потертой фетровой шляпе, и понял, что это и есть незадачливый репортер из «Ивнинг Мэйл».

У невысокого и довольно упитанного репортера было тем не менее вытянутое лицо, в самом деле напоминавшее печального спаниеля, а длинные, почти до плеч, волосы только усиливали это сходство. Рассказывая о своем новом приятеле, Адальбер не упомянул о его возрасте, и Альдо решил, что речь идет о потасканном, видавшем виды завсегдатае баров, а между тем репортер оказался совсем еще молодым человеком.

– И что же вы видели, дружище Бертрам? – спрашивал Адальбер. – Говорите без стеснений, это князь Морозини, мой близкий друг, о котором я вам уже говорил.

Сметливые карие глаза газетчика мигом оценили по достоинству горделивую фигуру венецианца.

– «Думай прежде, чем говорить, и взвешивай прежде, чем действовать», – процитировал он, назидательно подняв палец, и уточнил:

– Монолог Полония, «Гамлет», акт первый, сцена третья! Но я думаю, что я целиком и полностью могу быть откровенным с вами.

– Я предупреждал тебя, что на две трети речь нашего друга состоит из цитат великого Вильяма, – произнес Адальбер. – И все-таки я позволю себе повторить свой вопрос: что же вы видели, дружище?

– Отойдем в сторонку, – предложил Бертрам, увлекая их за собой, к великой радости остальных зевак. – Когда я подошел, здесь стояли две машины, обе черного цвета – благородный «Роллс-Ройс», хотя и несколько устаревший, но в отличном состоянии, и рядом громоздкий «Даймлер», куда более новый. И почти сразу же я увидел, как из магазина выходит старая леди в глубоком трауре, поддерживаемая сиделкой. Леди, наверное, побежала бы, если бы ей позволили ее больные ноги. Она выкрикивала что-то нечленораздельное, и вид у нее был смертельно испуганный. Испугана, казалось, была и сиделка, хоть и старалась сохранить хладнокровие.

Сиделка буквально запихнула хозяйку в «Роллс-Ройс», не дав шоферу времени выйти и открыть дверцу, и крикнула ему, чтобы он немедленно трогался. Машина умчалась на такой скорости, будто за ней гнались по пятам. Погодите, это еще не все, – прибавил репортер, видя изумленные взгляды друзей. – Прошло несколько секунд, и из магазина выбежали двое мужчин. Два очень хорошо, по-европейски одетых азиата. Они столь же стремительно сели в «Даймлер», который мгновенно тронулся с места, а из магазина в это время послышались ужасные, просто душераздирающие крики. Они привлекли внимание двух полисменов, которые утюжат тут тротуар и днем и ночью, те вошли в магазин, и я хотел было войти вслед за ними, но меня прогнали, несмотря на то что «в любой охоте самый страстный тот…»

Как ураган, подлетели две полицейские машины и прервали цитату из «Венецианского купца», однако Бертрам Кутс тут же заговорил снова:

– Смотрите-ка, вот и власти! И немалых чинов! Начальник полиции Уоррен и с ним его вечная тень инспектор Пойнтер. Асы криминалистики! Я предполагал ограбление, но, похоже, тут пахнет кровью. Позвольте! Мне надо приниматься за дело. Увидимся позже! Ну, хотя бы в «Черном монахе».

Это…

Он не успел договорить и мгновенно растворился в толпе, которая стала еще плотнее, чем прежде.

– Ничего, я прекрасно знаю, где это, – сказал Адальбер. – Прошлой ночью он меня и туда водил, но успел уже позабыть. Однако если даже он рассказал нам все, что знает, этой информации ему вполне хватит, чтобы утереть нос коллегам…

Морозини не ответил: он следил взглядом за двумя высокопоставленными полицейскими, которые входили в магазин.

Ему пришло в голову, что таким лучше не попадаться в лапы, но, к несчастью, именно это и произошло с Анелькой…

Внешним видом Гордон Уоррен напоминал доисторическую птицу – высокий, костистый, лысый, с круглыми желтыми глазами и пристальным подозрительным взглядом. Видавшая виды пелерина серо-желтого цвета, что свисала с узких плеч подобно перепончатым крыльям, довершала сходство. Выражение его гладко выбритого лица с тонкими губами и жесткими складками у рта не предвещало никакого снисхождения и сострадания. Начальник полиции словно был олицетворением самого Закона, всевидящего и несгибаемого.

Рядом с этой впечатляющей фигурой инспектор Джим Пойнтер совершенно терялся, несмотря на свои внушительные габариты. В лице его со срезанным подбородком и выступающими вперед резцами было что-то заячье, и когда он трусил вслед за своим шефом, как, например, сейчас, то имел вид охотника, возвращающегося с охоты с добычей.

Уоррен вышел из магазина, и толпу зевак смяла нахлынувшая волна газетчиков, примчавшихся сразу же вслед за полицией. Надо сказать, что Бертрам Кутс мужественно пробился в первый ряд. Шумная ватага обступила начальника полиции, засыпая его вопросами, но он одним властным жестом усмирил бушующие страсти.

– Я мало что могу сказать вам, господа репортеры, – произнес он, – и моя настоятельная просьба не вмешиваться в расследование, которое в силу многих обстоятельств требует деликатности.

– Не преувеличивайте, шеф! – крикнул кто-то из толпы. – Вы уже обвели нас вокруг пальца со смертью Эрика Фэррэлса. У вас неделикатных расследований не бывает!

– Что поделаешь, мистер Ларк! – отозвался Уоррен. – Таковы обстоятельства. Могу вам сообщить только, что мистер Хэррисон только что убит ударом кинжала, а алмаз, который сегодня должны были перевезти к Сотби, исчез. Как только у нас появятся какие-то дополнительные сведения, мы непременно вас проинформируем. А вам что от меня надо? Да-да, вам?

Вопрос был обращен к Бертраму, который с немалой отвагой вцепился в рукав

Уоррена.

– Я… я видел… убийц! – наконец пробормотал он, пересилив одолевавшее его возбуждение.

– Подумать только! А что вы здесь делали?

– Ничего, я… шел мимо.

– Теперь идите со мной. И постарайтесь изъясняться более внятно!

С трудом вырвав Кутса из цепких объятий его коллег, которые, несомненно, собирались подвергнуть его допросу, начальник полиции втолкнул репортера в свою машину, и она тотчас же тронулась с места, провожаемая изумленным взглядом Питера Ларка, который еще вчера с таким пренебрежением отнесся к Кутсу.

– Итак, – прокомментировал его отъезд Видаль-Пеликорн, – если Бертрам умерит свое пристрастие к выпивке, его карьера с сегодняшнего дня может круто взметнуться вверх. Кстати, ты не говорил мне, что знаком с Хэррисоном.

– Знаком – слишком громко сказано, – отозвался Альдо. – Я дважды имел с ним дело и притом заочно, что не помешало мне припомнить имя его секретарши. Вообще-то я очень бы хотел перемолвиться с ней несколькими словами.

Но, к сожалению, даже не знаю, как она выглядит.

– Мне кажется, сейчас неподходящее время, чтобы завязывать с ней знакомство. К тому же долго стоять тут нам не придется.

Полиция и в самом деле принялась разгонять толпу зевак, а служащие магазина опустили в витринах шторы, как если бы рабочий день был закончен.

– Симон Аронов не мог предвидеть столь трагического развития событий, а тем более появления этих невесть откуда взявшихся азиатов. Он великолепно все продумал, но его ловушка была расставлена для владельца настоящего алмаза.

Теперь я просто ума не приложу, как нам его отыскать – аукциона не будет, и тайна алмаза покроется завесой молчания, – с грустью вздохнул Видаль-Пеликорн.

– Если только пресловутый владелец не нанял этих самых азиатов, чтобы уничтожить конкурента, который явно мешал ему, судя по изобилию анонимных писем, разосланных во все газеты. Если хочешь знать мое мнение, то я считаю, что, идя по следу поддельного алмаза, можно напасть на след настоящего.

– Вполне возможно, ты и прав. Но что-то смущает меня в этом гнусном преступлении. Оно и с анонимными письмами не слишком вяжется…

– Почему? В письмах обещали, что прольется кровь, если торги Сотби не будут отменены, и вот кровь пролилась, – вздохнул Альдо.

– Пролилась, да слишком рано! Угрозы касались в первую очередь будущего владельца. – Именно его собирались уничтожить. Я думаю вот что: может, здесь действовал кто-то, кто поверил в подлинность алмаза и решил завладеть им, не вкладывая слишком больших средств?

Морозини не ответил. Вполне вероятно, что Адальбер прав. Может быть, прав он сам, но и в том и в другом случае оба они оказались в очень трудном положении, и было совершенно неясно, как они сумеют теперь выполнить поручение Аронова. Если убийца Хэррисона не будет найден в ближайшее время и если не вернут алмаз, то наверняка необходимо будет связываться с Симоном Ароновым, а то и вовсе придется покинуть Лондон, что, несомненно, делают все богатые коллекционеры, которые сейчас толпами слетелись сюда, привлеченные аукционом. Единственное, что Альдо знал совершенно определенно, так это то, что он все равно не сможет подчиниться обстоятельствам. Подчиниться – значило бы признать себя побежденным, а одна мысль о поражении была ему ненавистна. Кроме того, он и думать не мог о том, чтобы вернуться в Венецию, бросив Анельку одну в ее нынешнем отчаянном положении. А грозила ей ни мало ни много веревка, конечно, если не попытаться спасти ее… Альдо слишком любил эту женщину – а возможно, любит и до сих пор, – чтобы он мог спокойно представить себе, как ее хорошенькая белокурая головка исчезает под грубой мешковиной, прежде чем из-под ног будет выбита табуретка…

– Не стоит и спрашивать, о чем ты думаешь. Твои мрачные мысли написаны у тебя на лбу, – сочувственно проговорил Адальбер.

– Признаюсь, так оно и есть. Но послушай, ты так и не рассказал мне, что поведал тебе «дружище Бертрам» по поводу Фэррэлсов.

– Я расскажу тебе все, пока мы будем завтракать, поджидая нашего друга. Если ты ничего не имеешь против гренок по-валлийски, то я отведу тебя в «Черный монах». Заведение вполне приятное, так что мы сможем разом убить двух зайцев.

Адальбер, еще не закончив фразы, остановил такси, и оно доставило их в Темпл, где между Флит-стрит и всегда оживленным мостом Черного монаха и приютилось небольшое кафе. Назначив свидание именно здесь, Бертрам проявил недюжинную смекалку – наравне с газетчиками это заведение посещали и юристы всех рангов. К тому же и само кафе с его потемневшими деревянными толами и сияющей медной посудой выглядело очень симпатично и вполне располагало к задушевным беседам.

Усевшись на обитый мягкой черной кожей диванчик, стоявший в укромном уголке, Альдо оценил бесспорные достоинства «Черного монаха». Теперь наконец Адальбер был готов поделиться с ним раздобытыми сведениями.

– Вряд ли они тебе понравятся, – произнес он, – поэтому я и хотел, чтобы ты устроился поудобнее…

Юный Кутс, сам того не подозревая, шел навстречу неслыханной удаче, когда в очередной раз отправился бродить по пивным, заливая алкоголем свои неприятности. На этот раз он решил прочесать окрестности дома Фэррэлсов, где как раз накануне произошло убийство. Там он и повстречал столь же юную Салли Пенковскую, свою подругу детства, которая работала у Фэррэлсов младшей горничной. Они оба были родом из Кэрдиффа и выросли на одной улице шахтерского поселка.

Отец Салли, польский эмигрант, женился на англичанке и осел здесь. Как и отец Бертрама, он был шахтером, и оба они погибли в одной и той же аварии в забое, что окончательно отвратило Бертрама от профессии шахтера, которая его и до этого не слишком прельщала. Он уехал в Лондон, мечтая стать журналистом, и в конце концов после множества превратностей добился-таки своего. Долгие годы он ничего не знал о Салли, и вот лондонское утро нежданно столкнуло их лицом к лицу. И само собой разумеется, юная горничная охотно поделилась всем, что ее переполняло, со своим старинным приятелем.

Она оплакивала не Фэррэлса, а исчезнувшего лакея-поляка, который появился на Гросвенор-сквер два месяца тому назад по рекомендации хозяйки дома. Бедная девочка влюбилась в Станислава Разоцкого с первого взгляда, прекрасно понимая при этом, что у нее нет ни малейшего шанса на взаимность. Она была не настолько слепа, чтобы не видеть, что молодой человек, увлеченный обольстительной хозяйкой, попросту не замечает ее.

– Они были знакомы еще в Польше, до замужества миледи, – сообщила Салли Бертраму. – И скорее всего были влюблены друг в друга и, наверное, продолжали любить. Не раз я слышала, как они шептались, когда думали, что никто их не видит. Говорили они, разумеется, по-польски, но я-то польский понимаю. Она просила его набраться терпения и не предпринимать ничего такого, что могло бы скомпрометировать его самого, а ее подвергнуть ненужному риску. Разговоры всегда были очень недолгими, да и я не все могла расслышать, потому что говорили они очень тихо. Но больше всего меня удивило, что, обращаясь к нему, она называла его Владислав…

Нож, зазвенев, выпал из правой руки Альдо, но тот, казалось, этого не заметил. Адальбер подозвал официанта и попросил принести другой прибор. Морозини же застыл и, похоже, обратился в неподвижную статую. Чтобы вернуть друга к действительности, Адальберу пришлось похлопать его по руке.

– Я не сомневался, что мое сообщение произведет должный эффект, – произнес он с удовлетворением. – Ты был тысячу раз прав, когда постарался уточнить у леди Дэнверс имя сбежавшего лакея.

– Можешь назвать это интуицией, но почему-то мне сразу подумалось, что речь идет о том самом поляке, ее первом возлюбленном. Однако мне хотелось бы знать, где отыскала его Анелька и как посмела ввести в дом своего мужа.

Я начинаю думать, что она куда более лжива, чем кажется…

Аппетит у Альдо пропал вконец, он отодвинул тарелку, достал сигарету и слегка дрожавшей рукой поднес к ней зажигалку.

– Погоди! Не стоит спешить со скороспелыми выводами, о которых потом пожалеешь, – постарался успокоить его Адальбер. – Для начала напомни мне, что происходило в Польше. Ты когда-то говорил мне о молодом человеке по имени Ладислав, но, признаюсь, я успел уже все позабыть.

Кто он такой?

– Он тот, из-за кого Анелька дважды пыталась покончить с собой. Я спасал ее: один раз в «Северном экспрессе», а еще раньше в Вилановском парке. В этом парке я и увидел ее в первый раз!

– Теперь припоминаю! Это тот самый бедный студент, нигилист, за которым она мечтала последовать, разделив его нищенскую жизнь… разумеется, до того, как влюбилась в сорокалетнего князя из Венеции, скорее богатого, чем бедного?

– Ты вкладываешь особый смысл в последнее замечание? – сумрачно спросил Альдо.

– Не больший, чем в нем уже есть, – отозвался Адальбер. – По последним сведениям, она любила тебя. И даже написала записку, которую имела дерзость передать тебе под носом у собственного мужа. И если мы примем за истину, что порыв ее был искренним, то я не нахожу объяснений тому, для чего ей нужно было воскрешать угасшую уже любовь.

Добро бы это случилось в Варшаве, но в Лондоне… Я уверен, что этот поляк появился у них в доме не по ее инициативе.

Адальбер смолк и принялся с жадностью пить пиво.

– Дальше! Дальше! – принялся торопить его Альдо. – Ты думаешь, что он стал преследовать ее своими домогательствами?

– Конечно! Вспомни обрывки разговоров, подслушанных Салли! Анелька умоляла его не подвергать опасности ни его дело, ни ее саму! Без всякого сомнения, он явился к ней и пытался потребовать помощи. Вполне возможно, путем шантажа. Ты ведь не знаешь всей правды об их отношениях…

– Разумеется, не знаю, однако мне очень трудно представить себе этого молодого человека в лакейской ливрее. Это с его-то дьявольской гордостью!

– Революционеры все на один лад. Они поносят буржуазию с высоты своей непримиримой идеологии, но во имя своего «дела» готовы на все. Даже начищать ботинки капиталиста, который нажил свои деньги на продаже оружия, как это сделал бедняга Фэррэлс.

– Ты полагаешь, что он принудил Анельку взять его к себе в дом?

– Думаю, что да. Наверняка наплел ей бог знает каких трогательных историй, пробудил всяческие воспоминания, ну и так далее. А затем убил ее мужа и ударился в бега, оставив ее одну выпутываться из этой ситуации.

Слушая Адальбера, Альдо чувствовал, что жизнь возвращается к нему. Все наконец встало на свои места и казалось теперь таким ясным, очевидным. За исключением одной небольшой детали.

– Объясни тогда и следующее: почему же она ограничилась слезами, узнав, что он сбежал? Больше того, умоляла полицейских оставить его в покое, поклявшись, что он совершенно ни при чем, и позволила арестовать себя вместо него?

Мне кажется, что такое ее поведение идет вразрез с твоей версией.

– Если только… Я могу лишь предположить. Впрочем, вот тебе два объяснения: или она находилась под такой страшной угрозой, что тюрьма показалась ей убежищем. Или… она вновь подпала под его обаяние и надеется, что, отведя от него подозрения, тем самым спасает его. Последний вариант означает – прости меня за прямоту, – что ее маленькое непостоянное сердечко устремилось в другую сторону и тебя она больше не любит. Если только не предположить возможность того, что она не любит ни тебя, ни его. Мне кажется, я тебе уже говорил однажды, что, имея дело со славянской душой, нужно быть готовым ко всему.

– Да, говорил. Не стоит повторяться.

Морозини попросил чашку кофе и взглянул на часы.

– Однако твой друг Бертрам не торопится. Ты не будешь возражать, если я оставлю тебя дожидаться его в одиночестве? Мне кажется, ты можешь и один выслушать его новости. Если только ему будет что рассказать.

– А куда направишься ты? Я не сомневаюсь, ты что-то задумал.

– Задумал. Я намерен отправиться в Скотленд-Ярд и попросить аудиенции у мистера Уоррена.

– Ты полагаешь, что он сообщит тебе результаты своих расследований? Не рассчитывай, такие люди не склонны к откровенности.

– Я и не рассчитываю на его откровенность. Единственное, чего я от него хочу, это разрешения повидать Анельку в тюрьме.

Видаль-Пеликорн на секунду задумался, потом кивнул:

– Недурная мысль! Отказ – единственное, чем ты рискуешь. Позволь только один совет – ничего не говори ему о деле Хэррисона.

– Разве я похож на идиота? Это дело я оставляю тебе.

Во всяком случае, на ближайшее время. Встретимся в гостинице.

Выйдя из «Черного монаха», Альдо обнаружил, что дождь усилился, однако он не изменил своего решения и отправился пешком. Первая половина дня была слишком насыщена всевозможными потрясениями, и ему просто необходимо было пройтись. Он надвинул на лоб каскетку, засунул руки поглубже в карманы и размашистым шагом направился к суровому зданию, прозванному Новый Скотленд-Ярд. Это здание, построенное в 1890 году из темного гранита узниками соседней исправительной тюрьмы, стало главной штаб-квартирой знаменитой английской полиции. Выдержанное в форме баронских шотландских замков в виде высокой башни со множеством узких окон, здание как нельзя лучше подходило полиции, напоминая своим видом мрачного сторожа, который в сто глаз наблюдает за городом, страной, империей… Здание внушало еще больший трепет при мысли о том, что в своих недрах оно скрывает «Черный музей» – богатейшую коллекцию всевозможных улик и вещественных доказательств самых разнообразных преступлений.

Сержант, дежуривший у дверей, отнесся и к самому посетителю, и к его просьбе с должным вниманием, выяснил по внутреннему телефону, кому можно препоручить венецианского князя, и, наконец, доверил его одному из своих подчиненных, с тем чтобы тот проводил гостя до нужного кабинета.

Знатному иностранцу необыкновенно повезло: шеф полиции мистер Уоррен не только оказался на месте, но и любезно согласился его принять.

Сбросив свою крылатку а-ля Шерлок Холмс, Гордон Уоррен уже куда меньше походил на птеродактиля. В отлично сшитом сером костюме он выглядел как раз так, как и должен выглядеть человек его положения – крупный чиновник, находящийся при исполнении ответственейших обязанностей, не чуждый манер и обращения истинного джентльмена. Рука, которая указала на стул вошедшему гостю, не отличалась изяществом, но была ухожена и заставляла предположить недюжинную физическую силу у ее обладателя. Другой рукой шеф полиции положил перед собой на стол визитную карточку, которую Альдо вручил своему провожатому.

– Князь Морозини из Венеции? Прошу меня простить заранее, но я не знаю континентальных обычаев – как я должен к вам обращаться: ваше высочество? ваше превосходительство?

– Избави бог, попросту князь, сударь или сэр, – сказал Альдо с легкой улыбкой. – Поверьте, я тревожу вас вовсе не для того, чтобы обсуждать проблемы европейского протокола, господин начальник полиции.

– Благодарю за любезность. Мне передали, что вы хотели поговорить со мной о деле Фэррэлса. Вы друг сэра Эрика?

– Исходя из того, что я имел честь быть приглашенным на его свадьбу, можно сказать и так. Но на самом деле я был скорее другом леди Фэррэлс, которую повстречал в Польше, когда она была еще только дочерью графа Солманского…

Тут же последовал атакующий удар. Вопрос был довольно грубым, хотя тон, которым он был задан, по-прежнему оставался вежливым.

– И, конечно, были влюблены в нее?

Морозини проглотил его с улыбкой, продолжая пристально смотреть в глаза полицейского.

– Может быть. Согласитесь, трудно оставаться равнодушным при виде юного создания, в котором столько прелести и очарования. Особенно если ты итальянец с частичкой французской крови.

– Ну отчего же, на такие чувства способен и англичанин, если только ему не приходится слишком часто смотреть в лица преступников. А уж в какие только личины они не рядятся!

Полагаю, вы пришли сообщить мне, что она невиновна, и предостеречь от судебной ошибки…

– Ничего подобного, – прервал шефа полиции Альдо. – Я полагаю, что человек с вашим опытом не стал бы помещать за решетку столь юное существо – ведь ей нет и двадцати, – вдобавок обладающее таким титулом, из чистой прихоти.

– Благодарю за комплимент, – произнес Уоррен, насмешливо поклонившись. – В таком случае, чем могу служить?

– Я просил бы вас оказать мне любезность и разрешите навестить леди Фэррэлс в тюрьме. Мне кажется, я достаточно хорошо ее знаю, и, вполне возможно, сумел бы получить от нее какие-то объяснения относительно того, что произошло в ее доме.

– Мы прекрасно знаем, что произошло: она дала мужу порошок против головной боли, он растворил его в стакане виски, выпил и упал мертвым. Не забудьте еще, что незадолго до этого супруги серьезно повздорили. Надо сказать, что уже на протяжении нескольких недель семейная жизнь у них не ладилась…

– Меня бы больше удивило, если бы она ладилась, учитывая, как все начиналось. Но не считаете ли вы, что весьма безрассудно сыпать человеку в стакан яд на глазах стольких людей? Леди Фэррэлс нельзя упрекнуть ни в глупости, ни в безрассудстве. Мне кажется, что, прежде чем ее арестовывать, вы должны были бы проверить слугу-поляка. Если мои сведения верны, именно он подал виски с содовой, а затем так стремительно исчез.

– Я и до него доберусь, хотя ни в бутылке виски, ни в содовой мы не обнаружили следов стрихнина.

– Если этот парень хоть что-нибудь соображает, он должен был бы подсыпать яд прямо в стакан, который тоже он подавал. Хорошо бы еще узнать, к каким средствам он прибег, чтобы воздействовать на леди Фэррэлс и проникнуть в дом. Не забывайте, что этот Ладислав – нигилист.

Глаза доисторической птицы под нависшими бровями стали еще более круглыми.

– Ладислав? А разве его зовут не Станислав Разоцкий?

– Фамилии его я не знаю, но зовут его Ладислав.

– Вы заинтересовали меня, князь! Расскажите мне, что вам еще известно, и, вполне возможно, вы увидитесь с леди Фэррэлс.

Морозини рассказал все, что знал о прошлом Анельки и ее воздыхателя. Уоррен, вновь вернувшийся за свой рабочий стол, внимательно его слушал, постукивая ручкой по папке.

Затем он подвел итог:

– Теперь становится понятным, почему она так плакала и отказалась обвинить его. В этом случае она может быть соучастницей, а возможно, и подстрекательницей. Такого обвинения более чем достаточно. Ей вменяют в вину «отравление своего мужа или пособничество отравлению».

– Я надеюсь, в ходе расследования выяснится, что она невиновна. Однако как случилось, что на предварительном « судебном заседании ее адвокат не добился освобождения под залог?

– Тут ей, признаюсь, не повезло. Защищал ее новичок, полный профан, который только и думал, что о своем парике да складках на мантии. По его милости за ней захлопнулись двери Брикстона.

– Но такой человек, как Эрик Фэррэлс, без сомнения, имел своего адвоката?

– Безусловно, но сэр Джефри Харден, адвокат Фэррэлса, сейчас охотится на тигров у какого-то магараджи в Индии.

Для защиты был приглашен один из его стажеров, у которого, как мне показалось, есть связи, но полностью отсутствуют способности. Когда вы увидитесь с леди Фэррэлс, посоветуйте ей нанять другого адвоката. С этим – веревка ей обеспечена.

– А когда я увижусь с ней? Должен ли я понимать ваши слова так, что вы даете мне разрешение на свидание?

– Даю. Завтра вы сможете отправиться к ней в тюрьму.

Вот вам пропуск, – прибавил Уоррен и протянул Альдо листок бумаги, на котором написал несколько строк. – Надеюсь, узнав что-нибудь хоть мало-мальски важное, вы не преминете сообщить нам об этом.

– Обещаю. Единственное, чего я хочу, это помочь леди Фэррэлс, поскольку уверен в ее невиновности… Кстати, в этой связи я хочу попросить у вас совета.

– Да, я слушаю?

– В отсутствие сэра Джефри Хардена, кому бы вы доверили защиту человека… дорогого вам?

Морозини впервые услышал смех птеродактиля. Откровенный звучный смех, который делал этого человека почти симпатичным.

– Я не уверен, что не нарушаю своих полномочий, подыскивая серьезного соперника королевскому прокурору, однако полагаю, я обратился бы к сэру Десмонду Сент-Элбенсу. Он хитер как лиса, зол как черт, а процедуру и законы знает как никто другой. Его желчные филиппики воздействуют на присяжных куда эффективней, чем любые прочувствованные речи, бьющие на жалость. Если кто и способен потрясти суд, то только он. При этом услуги его чрезвычайно дороги, несомненно, потому, что сам он очень богат. Но, полагаю, у вдовы сэра Эрика найдутся средства, чтобы оплатить его услуги. А знаете, чем юнец-адвокат обеспечил своей клиентке пребывание в Брикстоне? Тем, что в заключительной части своей речи заявил, что она готова дать любой залог, чтобы остаться на свободе. Судья, исходя из этих слов, решил, что она сбежит первым же пароходом.

– Я немного знаком с сэром Десмондом, – вздохнул Морозини, вспомнив, какое неприятное впечатление осталось у него об этом человеке. – На днях я присутствовал на похоронах его дяди, лорда Килренена, титул которого унаследовал сэр Десмонд.

– И титул, и – что его особенно порадовало – состояние. Как у любого коллекционера, у него большие траты.

А кстати, о коллекциях. Я же вас уже видел, и совсем недавно. Вы были у магазина несчастного Хэррисона?

У этого человека располагающий взгляд – подумал Альдо. И хотя в вопросе угадывалась некоторая подозрительность, он склонен был отнести ее на счет издержек профессии и решил, что ничем не рискует, ответив на поставленный вопрос прямо.

– Я не думал, что вы меня заметили, – сказал он с улыбкой. – Я в самом деле приходил к мистеру Хэррисону вместе со своим другом, французским археологом, который так же, как и я, питает интерес к старинным камням. Я считаюсь экспертом в этой области. Мы хотели посмотреть на знаменитый алмаз до того, как его отвезут в зал аукциона. К несчастью, когда мы пришли, преступление уже совершилось, и мы смешались с толпой зевак, надеясь узнать, что же произошло. Не скрою, что я сгораю от нетерпения и хотел бы в свою очередь задать вам несколько вопросов.

– Вы намеревались присутствовать на аукционе?

– Конечно… и даже, возможно, принять участие в торгах.

– Черт побери! Вы что же, так баснословно богаты? – усмехнулся Уоррен.

– Скажем, я в меру богат, но у меня есть несколько клиентов, располагающих достаточным состоянием, чтобы заплатить значительную сумму за подобную ценность.

– Раз вы занимаетесь камнями, для вас, очевидно, не секрет, что есть мнение, будто этот алмаз поддельный. Газеты получают множество писем…

– Именно поэтому я и хотел осмотреть его самолично, – сказал Морозини. – Впрочем, это чистое любопытство. Я уже составил свое мнение, которое к тому же подтверждает безупречная репутация мистера Хэррисона: ювелир его уровня не мог ошибиться, приняв подделку за подлинник, – прибавил он с невинным видом.

Альдо испытывал извращенное удовольствие, ручаясь начальнику полиции за подлинность камня, о котором точно знал, что тот поддельный. Начальник же полиции, похоже, поддался очарованию темно-зеленой папки и с рассеянной улыбкой нежно поглаживал ее.

– Впрочем, я нисколько не сомневался в подлинности алмаза, – сказал он внезапно смягчившимся голосом. – Да и убийцы тоже. Я не оставляю надежды, что сумею схватить их в самый короткий срок и аукцион все-таки состоится. Убийство совершили выходцы из Азии, многих из них мы знаем.

Уже отдан приказ о том, что ни один «желтый» не покинет Англию вплоть до нового распоряжения.

– Вы прибегли к крутой мере.

– Почему бы и нет, раз мне даны все полномочия. Сам король изъявил желание, чтобы с этим делом было покончено как можно быстрее. Ведь речь идет о драгоценности, которая в XV веке способствовала возвышению короны!

– От всей души желаю вам удачи! Но расскажите, как Произошло несчастье? Убийцы вломились в магазин?

Гордон Уоррен наконец решился оставить папку, предварительно ободряюще похлопав по ней ладонью.

– Несчастное стечение обстоятельств, – вздохнул он. – Этим утром Хэррисон должен был принять старую леди Бэкингем, которая попросила его о возможности приватно посмотреть старинный алмаз, принадлежавший когда-то ее предку, прославленному герцогу Бэкингемскому, чья любовь к французской королеве могла бы нам стоить еще одной войны, если бы не кинжал Фельтона. Дама эта очень стара, ведет уединенный образ жизни, никого не принимает и живет в окружении своих слуг столь же почтенного возраста. Отказать ей было невозможно, и Хэррисон в ответ на ее просьбу передал, что с готовностью примет ее. В то время как она любовалась алмазом, выставленным в специальной витрине, ворвались двое в масках и с оружием. Они выставили старую даму за дверь, убили Хэррисона и скрылись со своей добычей.

– И вы верите в стечение обстоятельств? – спросил Альдо.

При этих словах глаза инспектора вновь округлились.

– Неужели вы подозреваете, что леди Бэкингем была сообщницей преступников? Разумеется, я послал Пойнтера взять у нее свидетельские показания, но старая леди слегла и находится в таком состоянии, что требовать от нее хотя бы слова было бы варварством. Отвечала на вопросы ее компаньонка, которая сопровождала ее к Хэррисону. Однако, князь, время, которое я мог уделить вам, истекло. Вы сами понимаете, что, ведя два столь серьезных расследования, я вынужден дорожить каждой минутой. Но я с удовольствием приму вас…

Если у вас будет что мне сообщить.

– Искренне надеюсь на встречу и благодарю за то, что вы меня приняли.

Покинув Скотленд-Ярд, Морозини на секунду застыл в нерешительности, раздумывая, чем бы ему заняться. Возвращаться в гостиницу ему не хотелось: Адальбера наверняка там еще не было. И тут ему пришло в голову, что неплохо было бы самому ощутить атмосферу дома, в котором было совершено преступление. Князь остановил такси и попросил отвезти его на Гросвенор-сквер.

– Какой номер? – спросил шофер.

– Точно не знаю, но, возможно, вам известен дом сэра Фэррэлса?

– Конечно, как не знать! Самый непримечательный дом в Лондоне, если в нем совершится преступление, тут же становится знаменитым.

На Гросвенор-сквер, находившемся в самом центре респектабельного квартала Мэйфер, располагалось множество посольств и несколько аристократических особняков, построенных по большей части в георгианском стиле. Квартал находился неподалеку от Букингемского дворца, и особняки эти, которые строились преимущественно в прошлом веке, принадлежали дворянам, служившим по большей части своему сюзерену-герцогу.

– Приехали! – объявил шофер, указывая на самый роскошный из особняков, перед которым в ту же самую минуту остановилось еще одно такси. – Вы сразу выйдете или хотите дождаться, пока то такси отъедет?

– Я подожду.

Человек в дорожном костюме выскочил из второго такси с такой скоростью, что едва не сбил с ног одного из полицейских, которые, заложив руки за спину, с важным видом медленно прохаживались парой по тротуару. Альдо тут же узнал графа Солманского. Тот, по всему видно было, примчался сюда прямо с парохода. После буквально минутного разговора со сторожем граф показал ему какую-то бумагу, очевидно паспорт, и заторопился по лестнице, ведущей к порталу с колоннами, где ему – хоть и не сразу – открыли дверь. Однако, судя по тому, что оставленное им такси не трогалось с места, Альдо понял, что отец Анельки не собирался задерживаться в доме. При сложившихся обстоятельствах было бы странно, если бы отец подозреваемой в убийстве остановился в доме убитого зятя.

Заметив вопрошающий взгляд водителя, Альдо объявил, « что он предпочитает еще немного подождать. Прошло минут десять. Из дверей тем же быстрым шагом вышел граф Солманский. Лицо у него налилось кровью, и было видно, что ему с трудом удается держать себя в руках. Он был в ярости и не мог этого скрыть. На секунду он остановился и несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем спуститься по лестнице.

Затем вставил в глаз монокль, поправил на голове шляпу, не спеша сошел по ступенькам вниз, подошел к такси, сел и тут же уехал.

– Едем следом за той машиной, – распорядился Морозини.

Преследование было недолгим. Они обогнули Гросвенор-сквер, проехали по Брук-стрит и остановились перед гостиницей «Кларидж».

– Что будем делать теперь? – спросил шофер.

Морозини заколебался. Ему хотелось последовать за графом, чтоб удостовериться наверняка, что тот остановился именно здесь. Впрочем, этого не потребовалось: носильщики уже выгружали вещи из доставившего Солманского такси. По всей видимости, этот человек, которого Симон Аронов считал очень опасным, не собирался ничего предпринимать до тех пор, пока Анельку либо признают невиновной, либо вынесут ей приговор.

Он был и в самом деле опасен, этот русский погромщик, присвоивший себе имя благородного поляка, которого сумел спровадить в Сибирь. Симон Аронов, когда они встретились с Морозини на островке-кладбище Сан-Микеле в Венеции, предельно откровенно рассказал князю всю правду о своем злейшем враге. Федор Орчаков, палач-садист, организатор погрома в Нижнем Новгороде в 1882 году, стремился всеми возможными средствами завладеть как камнями с пекторали, так и самой святыней. Не меньше, чем страсть к деньгам, руководила им ненависть к Симону Аронову, человеку, который осмелился вступить в битву с ним самим и его подвижниками, которых Хромой называл черносотенцами.

До сих пор псевдо-Солманский не подозревал о той роли, которую играл Морозини в поиске пропавших камней. Он видел в нем лишь последнего, владельца исчезнувшего сапфира и считал естественным, что тот пустился на поиски похищенной семейной драгоценности. И в этом смысле Морозини, специалист по старинным украшениям, в глазах Федора опасности никакой не представлял, тем более что был влюблен в обольстительную Анельку… Однако Аронов выразился более чем недвусмысленно: если Солманский поймет, что Альдо пытается помешать ему завладеть хоть одним драгоценным камнем, граф обведет его имя в списке тех, кто подлежит уничтожению, красным карандашом.

Подобная перспектива ничуть не смутила князя-антиквара. Он никогда не отступал перед опасностью. К тому же он не сомневался, что этот авантюрист приложил руку и к убийству его матери, княгини Изабеллы. А поскольку Альдо Морозини не был искушен в искусстве плетения интриг, то считал, что чем раньше будут обнажены шпаги, тем лучше.

Сейчас ситуация, в которой оказался граф, позволяла Морозини оставаться сторонним наблюдателем, и он ограничился этой ролью. Не было никакого смысла мозолить глаза своему смертельному врагу, которого на какое-то время сковало по рукам и ногам убийство зятя.

Поэтому Альдо оставил графа устраиваться в гостинице, закурил сигарету и приказал отвезти себя в «Ритц».

Глава 3. У КАЖДОГО СВОЯ ПРАВДА

Построенная в 1820 году тюрьма Брикстон мало напоминала исправительное учреждение. Ее использовали как тюрьму предварительного заключения, где находящиеся под следствием ждали суда. В то же время назвать это место приятным было никак нельзя. Вековые заплесневелые камни источали печаль и сырость. Пройдя все пропускные формальности, Морозини, пока его вели в камеру свиданий, похожую на застекленный шкаф, успел проникнуться его тяжелой, гнетущей атмосферой.

Леди Фэррэлс вошла в сопровождении надзирательницы, которую только юбка и отсутствие усов отличали от дюжего жандарма, и Альдо почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Узница в строгом черном платье, подчеркивавшем ослепительную белизну ее кожи и сияние белокурых волос, среди унылых серых стен казалась прекрасной как никогда. Но это была не прежняя Анелька…

Радость жизни покинула ее. Бледное личико, золотистые глаза, волосы – она была точь-в-точь как статуэтка из золота и слоновой кости, какими прославился скульптор Кипарус, – такая же прямая, хрупкая, холодная.

В глазах ее, обратившихся на посетителя, не вспыхнуло ни малейшего огонька. Она вошла в камеру и села на стул возле стола, а надзирательница осталась наблюдать за ними за стеклянной стеной. Альдо поклонился. Статуэтка осталась неподвижной.

– Так это вы? – наконец произнесла она. – Что вы здесь делаете?

Весь ее тон говорил о том, что Альдо был нежеланным гостем.

– Пришел узнать, чем могу вам помочь.

– Вы не поняли. Я хотела спросить, как случилось, что вы оказались в Лондоне?

– О трагической смерти вашего мужа я узнал еще в Венеции, но не она была причиной, из-за которой я отправился в путь. Я приехал в Шотландию на похороны своего старинного друга и в Инвернесе прочитал в газете…

– ..что я убила Эрика. Не бойтесь слов! На меня они не действуют.

Она пригласила его присесть на стул, стоявший по другую сторону стола.

– Я не боюсь слов, – сказал князь, послушно садясь. – Я боюсь того, что они обозначают, и не могу поверить им. Вы? Убийца? Это слишком!

Легкая пренебрежительная усмешка тронула ее губы.

– Почему бы и нет? Вы прекрасно знаете, что я его не любила. Больше того, ненавидела. С ним дни мои текли в роскоши, зато ночью наступала расплата.

– И тем не менее это не причина для того, чтобы совершать убийство. Да еще открыто: самой принести порошок от головной боли, передать его при свидетелях и вдобавок проделать все это после ссоры. Вы слишком умны для такой оплошности. И потом, зная вас, я скорее представил бы вас с револьвером в руке, стреляющей в Эрика Фэррэлса, чем с обезболивающим лекарством, в котором вдруг оказывается смертоносный яд. Такое на вас не похоже.

– Почему? История вашей Италии знает немало случаев, когда гостю с улыбкой протягивали яд.

– Но этот обычай давно успел позабыться, и потом, вы не Борджиа. С тех пор как вас арестовали, вы не устаете твердить, что невиновны.

– И без малейшего результата, дорогой князь! У меня уже больше нет сил это повторять. Мне возражают, и не без оснований, что стрихнин не мог попасть сам собой в стакан, когда его не было ни в бутылке с виски, ни в воде… Проверили на всякий случай все порошки, какие оставались у меня в спальне – И что, яд был только в том одном, который попал в стакан вашего мужа? А почему бы тогда не подвергнуть анализу бумагу, в которую был завернут порошок?

– И об этом я просила, но обертки не нашли. В комнате горел камин, и кто-то, должно быть, бросил ее в огонь. Эрик смял обертку и оставил ее на подносе.

– Кто же мог это сделать? Как вы думаете?

И вдруг Альдо услышал то, чего никак не рассчитывал услышать: Анелька рассмеялась коротким невеселым смехом.

– Возможно, безупречнейший Джон Сэттон, преданный секретарь Эрика, который обвинил меня в убийстве, как только увидел, что его хозяин упал. Сэттон ненавидит меня.

– Почему? Чем вы ему так досадили?

– Я дала ему пощечину. По-моему, это естественная реакция порядочной женщины, если мужчина затаскивает ее в угол, хватая за грудь и целуя в шею.

Альдо давно знал, что юная полька не стесняется в выражениях и называет вещи своими именами. И все-таки его слегка передернуло. Облик всегда корректного секретаря мало вязался с замашками сатира, и тем не менее Альдо знал, что за британской холодностью порой кроются вулканические страсти.

– Он в вас влюблен?

– Если это можно так назвать. Я чувствовала, что он хочет переспать со мной.

– Вы сказали об этом мужу?

– Он счел бы меня сумасшедшей и только посмеялся бы.

Его привязанность к этому… лакею переходила все границы допустимого. Мне кажется, он скорее отрубил бы себе руку, чем расстался с ним. Без сомнения, у них была какая-то общая тайна. Здесь это называют «труп в шкафу».

– Полагаю, что на совести сэра Эрика, который успешно торговал оружием, была целая гора трупов, поэтому вряд ли он стал бы так беспокоиться из-за одного-единственного.

Расскажите-ка мне лучше о слуге-поляке, которого вы взяли к себе в дом.

Бледная статуэтка вдруг сделалась пунцовой и отвернула головку.

– Откуда вам о нем известно?

Альдо доброжелательно улыбнулся.

– Вижу, вы не утратили умения отвечать вопросом на вопрос. Известно, и все!

И поскольку она сидела молча, отыскивая, возможно, средства для новой атаки, Морозини заговорил сам:

– Расскажите мне немного об этом Станиславе или, вернее, Ладиславе.

Глаза молодой женщины расширились, они выражали крайний испуг.

– Вы настоящий дьявол, – прошептала она.

– Не настоящий… но если хотите, то этот дьявольски способный человек весь к вашим услугам! Послушайте, Анелька, оставьте ваше недоверие и расскажите, как случилось, что ваш бывший возлюбленный попал в дом вашего мужа?

Анелька вновь отвернулась, но в скудном свете мрачной камеры Альдо заметил заблестевшие на длинных ресницах слезы.

– Возлюбленный? Да любил ли он меня когда-нибудь?

Теперь я сомневаюсь в этом… Точно так же, как и в той большой любви, о которой говорили мне вы.

– Оставим сейчас разговор о моей любви, – ласково оборвал ее Морозини. – Не я в Везине сделал выбор и предпочел объятия старика.

– В нем было спасение от разорения всей нашей семьи, и Другого выхода у меня не оставалось. Как не оставалось другого выхода и с Ладиславом, которого я встретила в Гайд-парке, где он, впрочем, подкарауливал меня…

– Откуда он мог знать, что вы там будете? Всем известно, что парки – ваша слабость, но почему он оказался именно в этом? Уж чего-чего, а садов и парков в Лондоне хватает!

– Каждое утро я каталась там на лошади.

– Одна?

– Конечно, одна! Я терпеть не могу сопровождающих, у меня возникает такое чувство, что я под надзором. Разумеется, мне приходилось встречать там знакомых, но я всегда легко от них отделывалась.

– Ас Ладиславом не получилось. Думаю, что здесь сработал эффект неожиданности.

– Именно. Он выскочил из-за кустов чуть ли не под копыта моей кобыле, и я едва не выпала из седла.

– Вы ему обрадовались?

– В первую минуту да. Увидев его, я словно вдохнула воздух моей дорогой родины и во мне пробудились воспоминания о первой любви. И то и другое немало значит для женщины.

– И для мужчины тоже. Но вы сказали: в первую минуту. Радость была недолгой?

– Нет, недолгой. Очень скоро я поняла, что передо мной стоит недоброжелатель, если не сказать – враг. Но поначалу он был необыкновенно любезен. На свой лад, конечно. Он сказал, что приехал в Англию только ради меня, что хотел разыскать меня, потому что глупо расставаться так, как мы расстались.

– Он надеялся возродить ваши прежние отношения?

– Не совсем. Он потребовал – а требовать он стал очень скоро, – чтобы я свела его с людьми, связанными с моим мужем деловыми отношениями. Он заявил, что смертельно оскорблен тем, что я стала женой торговца оружием, и тем не менее собирался использовать его «ради общего дела».

Как я поняла потом, его послали в Англию его друзья-анархисты, снабдив поддельным паспортом и точными указаниями: достать денег для их революции. Мысль вытянуть эти деньги у поставщика пушек показалась им особенно изощренной. Тем более что им нужно было и оружие.

Альдо вытащил из кармана портсигар и предложил молодой женщине сигарету прежде, чем взять самому. Потом он достал зажигалку, дал прикурить Анельке и закурил сам.

– Согласитесь, это сумасбродство какое-то! Он что, хотел, чтобы вы воровали и снабжали его деньгами?

– Да нет же, говорю вам! Единственное, чего он добивался, так это устроиться на службу к Эрику. Он был уверен, что, оказавшись в доме, сам найдет возможность раздобыть необходимые средства.

– Но почему же вы согласились? Мне кажется, единственно допустимым для вас в этой ситуации было вновь вскочить в седло – вы ведь спешились, не правда ли? – пожелать ему всего доброго и, подхлестнув лошадь, ускакать от него как можно дальше!

– Мне бы очень хотелось именно так и поступить. Но я не могла. Прежде чем обратиться ко мне, Ладислав хорошенько укрепил свои тылы.

– Он вас шантажировал?

– Разумеется. Когда ты молода и любишь в первый раз, то допускаешь много неосторожностей. Я не была исключением. Я писала письма…

– Странная прихоть, которая так дорого обходится женщинам! И что он собирался сделать с вашими письмами? Показать их Фэррэлсу? Но ваш муж не был идиотом и понимал, что у вас могли быть в юности какие-то романтические привязанности. И потом, письма юной девушки обычно достаточно безобидны…

– Увы, про мои письма этого сказать нельзя. Я так верила Ладиславу, что рассказывала ему о всех интригах, которые плел мой отец, чтобы заставить Эрика на мне жениться.

– Ох, как это все неприятно, – вздохнул Морозини, поморщившись.

– Там было кое-что и похуже. В то время я находилась под влиянием идей Ладислава и его друзей. Во всяком случае, старалась делать все, чтобы не потерять своего.

– А он был вашим любовником? – несколько растерянно спросил Морозини.

Глаза, которые были устремлены на него, выражали полное простодушие.

– Ну, в каком-то смысле… да. И поскольку я делала все, чтобы угодить ему, то давала обещания, заверяла, что помогу… как это говорили Ладислав и его друзья? – вот, вспомнила: ощипать каплуна-капиталиста. Вы можете себе представить, какое впечатление произвели бы подобные откровения на моего мужа?

– Очень хорошо себе представляю. Могу домыслить, что было дальше: вы тронули сердце Фэррэлса печальной историей кузена, который впал в нищету и чудом обрел…

– Примерно так оно и было. Только я сказала, что это сын моей кормилицы, и Эрик тотчас дал ему место лакея.

– Ну прямо как в романе. Кормилицам в романах отводят особое место, их отпрыски всегда оказываются развращенными негодяями, мерзавцами, но зато чертовски романтичными. И разумеется, он и убил сэра Эрика.

– Да. Думаю, что это входило в его планы. Но он поостерегся мне об этом сообщать.

– Тогда почему, черт побери, вы не рассказали все это полиции и позволили себя арестовать? Вы могли бы разрушить обвинения секретаря!

– Нет, это было невозможно! Моя жизнь оказалась бы под угрозой. Поймите же! Ладислав не один приехал в Англию. У него есть товарищи… ячейка, как они это называют.

Они следят за ним, забирают то, что ему удается выручить, и помогают бежать в случае опасности. Он предупредил меня совершенно недвусмысленно: если я хоть одним словом обмолвлюсь, наведу полицию на его след, мне тогда…

– Тогда вам не придется ждать ни жалости, ни пощады, – медленно выговорил Альдо. – Вас приговорят к смерти.

– Именно так. Поэтому я и утешаю себя тем, что в тюрьме по крайней мере мне некого опасаться. Здесь я нахожусь под защитой.

– Но только не от веревки, которая вас подстерегает.

Поймите же, бедное дитя, что, если не найдется настоящий убийца, вас попросту повесят!

– Нет, я в это не верю. Скоро вернется из Америки мой отец. Он сумеет меня защитить. Он возьмется за дело куда лучше, чем тот юнец, который выступал вместо сэра Джефри Хардена. Отец найдет хорошего защитника.

– Кстати, – произнес Альдо, вытаскивая из кармана записку, – мне порекомендовали очень способного и удачливого адвоката. Здесь написаны его фамилия и адрес.

– Кто вам его порекомендовал?

– Вам покажется это странным, но рекомендация исходила от высокого полицейского чина. К тому же оказалось, что я и сам немного знаю сэра Десмонда Сент-Элбенса.

Большой симпатии он мне не внушает, но говорят, стоит ему облачиться в парик адвоката, он обнаруживает мертвую хватку и не успокаивается, пока не одержит победу. Хотел бы добавить, что обойдется он вам дорого, но, возможно, деньги не главное в создавшейся ситуации.

Анелька взяла бумагу и зажала ее в руке.

– Спасибо, – сказала она. – Я обращусь к нему.

Деньги в самом деле не имеют значения.

В эту минуту в камеру вошла надзирательница.

– Время свидания истекло, сэр…

– Еще одно слово, – попросил Морозини, поднимаясь. – Когда вы увидитесь с вашим новым защитником, расскажите ему все как было. Всю правду до конца. Кстати, как фамилия вашего Ладислава?

– Возински. А почему вы спрашиваете?

– Вам не кажется, что будет лучше, если и его самого, и его банду арестуют? Тогда вам нечего будет бояться. Постарайтесь сохранить надежду, Анелька. Я думаю, что сумею повидать вас еще раз. Скажите, может быть, вам что-нибудь нужно?

– Ванда принесет мне необходимые мелочи…

И не прибавив больше ни слова, не обнаружив хоть каким-нибудь незначительным жестом, что визит был ей приятен, молодая женщина подошла к дожидавшейся ее надзирательнице, которая уже нетерпеливо гремела ключами. Альдо не мог вот так просто расстаться с бедной узницей, он окликнул ее:

– Анелька! А вы уверены, что больше не любите человека, которого так старались защитить?

– Только вы, Альдо, могли задать мне такой вопрос! Но я уже ответила на него в своей записке, и с тех пор в моей душе ничего не переменилось…

И тут свершилось маленькое чудо, на которое бывает способна только любовь, – Альдо показалось, что луч солнца, пройдя сквозь толстые тюремные стены, проник в камеру, осветил и согрел мрачные серые своды. Князь покинул тюрьму в каком-то упоении, ноги словно сами несли его….

Альдо уже подходил к поджидавшему его такси, как вдруг совсем рядом остановилось другое. Широко распахнулась дверца, из такси вылезла немолодая полная женщина и принялась с трудом вытаскивать объемистый и, похоже, тяжелый чемодан. Альдо из присущей ему любезности поспешил ей на помощь.

– Предоставьте ваш чемодан мне, сударыня. Он слишком тяжел для вас!

– Спасибо вам, сударь, – по-английски, но с сильным акцентом сказала женщина и внезапно расплакалась. Присмотревшись внимательнее, Альдо узнал Ванду, преданную служанку Анельки, которая, как видно, привезла ей те самые необходимые «мелочи», о которых она упомянула во время свидания.

– Синьор Морозини, – также узнав его, не могла удержать рыданий Ванда. – Вы… так вы, оказывается, здесь!

Какое счастье, господи! Какое счастье!

Ванда плакала навзрыд, не в силах остановиться.

– Раз уж вы так рады мне, то вытрите ваши слезы, – попытался успокоить ее Альдо. Ему вдруг пришла в голову мысль, которая весьма его озадачила. – Почему вы приехали на такси? – спросил он. – Неужели в доме сэра Эрика нет машины?

– Для моей бедной госпожи в этом доме ничего нет, нет и машины, – возмущенно отозвалась Ванда, почти справившись со слезами и со своим акцентом. – Этот отвратительный мистер Сэттон, секретарь сэра Эрика, запретил мне пользоваться машиной под тем предлогом, что ничем нельзя помогать… убийце! И все это так ужасно…

– Похоже, этот англичанин плохо знает законы своей страны: он забыл о презумпции невиновности. Никто не может считаться виновным до тех пор, пока его вина не будет доказана в суде.

– А почему тогда моя бедняжка сидит в тюрьме?

– Пока идет следствие, она находится в камере предварительного заключения. Этот чемодан, по всей вероятности, предназначается для нее?

– Да. Она просила привезти ей все необходимое. Бедный мой ангелок, она ведь так…

Альдо оборвал панегирик словоохотливой Ванды в честь своей госпожи, который мог затянуться надолго, и направился с чемоданом к дверям Брикстона. Потом он предложил Ванде подождать ее и отвезти домой.

– Нам хватит и одной машины. Вашу я отпущу.

Среди мрака отчаяния, в котором пребывала Ванда, забрезжил лучик надежды.

– Неужели вы и впрямь готовы меня подождать?

– Конечно, и мы перемолвимся с вами по дороге парой слов. Только, пожалуйста, не задерживайтесь слишком долго.

– Где уж там! Мне ведь не разрешают даже с ней повидаться. Я только оставлю чемодан в канцелярии и тут же вернусь.

Не прошло и нескольких минут, как Ванда вернулась и уселась в такси рядом с Альдо, который тоже не стал даром терять времени и тут же заговорил на тему, которая их обоих чрезвычайно волновала.

– Я только что говорил с вашей хозяйкой и сообщил ей имя и адрес хорошего адвоката. Мне кажется, что до сих пор у нее не было никакой защиты.

– Что правда, то правда! Разве можно было запирать ее в эту тюрьму? Если бы не лжец секретарь…

– Я уже успел составить мнение об этом человеке, – прервал Морозини Ванду. – Лучше расскажите мне о сбежавшем Ладиславе. Он, как мне стало известно, не так давно проник в ваш дом под чужим именем. Хотя мне кажется, это было излишней предосторожностью. Сэр Эрик понятия не имел, кто это такой.

– Он-то ничего не знал, но вот господин граф пришел бы в ярость, если бы прознал про все про это. У моей голубки были бы страшные неприятности, узнай ее отец, что в доме служит Ладислав.

– Сейчас, я думаю, ему уже все известно. Я видел вчера, как он приезжал на Гросвенор-сквер. В доме он пробыл недолго, но вышел оттуда совершенно разъяренный, хоть и старался изо всех сил держать себя в руках.

Ванда с содроганием вспомнила о вчерашней сцене, она молитвенно сложила руки.

– Ох, вчера они страшно разругались с Сэттоном в основном из-за того, как неблагородно тот повел себя во всем этом деле, и из-за лакея-поляка тоже. Слава тебе господи, секретарь знал только Станислава Разоцкого, и господин граф ничего не заподозрил о Ладиславе.

– Почему же это «слава тебе господи»? Этот Ладислав вынудил вашу хозяйку взять его на службу, убил ее мужа и сбежал, оставив ее расхлебывать кашу, которую сам заварил.

И вы что же, считаете, что это в порядке вещей?

– Его можно понять. Ладислав Возински – настоящий патриот, у него благородное сердце, если он и убил, то только потому, что хотел защитить ту, которую так беззаветно любит… А он ее, уж мне-то вы можете поверить, любит большой настоящей любовью. И не мог он не слышать того безобразного скандала, который закатил моей голубке ее муж…

– Я знаю, что между ними произошла ссора, но, очевидно, это было не в первый раз.

– Такая яростная ссора – впервые. С некоторого времени моя детка отказалась спать со своим мужем. У нее начались сильные мигрени, и она часто принимала от них лекарства.

Несмотря на всю серьезность разговора, в этом месте Морозини не мог удержаться от улыбки. Во все времена женщины прибегали к мигрени как лучшему оружию против исполнения супружеского долга, чтобы скрыть более глубокие причины.

– Ив этот день у нее опять была головная боль? А время для того, чтобы ложиться в постель, было не слишком подходящим?

– Вот именно! Моя юная леди как раз сидела за своим туалетным столиком и готовилась к вечеру. Должна сказать, что платье на ней было очень уж открытое и была она необыкновенно хороша и соблазнительна. Муж ее к тому времени уже выпил. И ясное дело, загорелся. Выставил меня вон, так что я уже ничего не могла видеть, но зато то, что слышала, было ужасно. Сэр Эрик очень скоро вышел из спальни, лицо его было красным, прямо-таки багровым, и он все старался расстегнуть воротничок, чтобы не задохнуться. Что же до моей невинной голубки, то она плакала, сидя на кровати, почти голышом: от платья остались одни лохмотья… Вскоре сэр Эрик вернулся, чтобы попросить прощения, но она ему не открыла.

Все, что услышал Альдо, без сомнения, было правдой.

То, что ему было известно об отношениях Фэррэлса с Анелькой, и в особенности то, что произошло между ними в день подписания свадебного контракта, подтверждало правдивость рассказа Ванды. Он очень ярко представил себе сцену в спальне, продолжение которой разыгралось в рабочем кабинете сэра Эрика в присутствии леди Дэнверс: сэр Эрик пожаловался на головную боль, и Анелька с подчеркнутой холодностью предложила ему лекарство, которое сама принимала в подобных случаях…

– Она сама пошла за аспирином или послала за ним кого-нибудь? – спросил Альдо.

– Она послала ко мне Ладислава, и я дала ему нужный порошок.

– Но тогда, черт подери, почему ее арестовали? Какое право имел Сэттон обвинять ее? Порошок до нее прошел через две пары рук! Полагаю, что, когда к вам пришли за порошком, вы, недолго думая, взяли из коробки первый попавшийся.

– Конечно! Так я и сказала господину из полиции. Но этот Сэттон отвел господина полицейского в сторону и что-то там нашептал ему. Я уже не слышала, о чем они там говорили.

Все, что я знаю, это то, что моя невинная девочка оказалась в тюрьме.

– Хорошо, что вы мне об этом напомнили, – в голосе Морозини угадывался легкий сарказм. – И мне кажется, сейчас как нельзя более кстати будет, если вы все же объясните, почему так радуетесь тому, что Ладислав ударился в бега, бросив вашу голубку в сырой камере на соломенной подстилке.

– Он ее не бросил! В этом вы можете быть уверены! Он ее любит, любит по-настоящему!

– Да неужели? – воскликнул Морозини, раздраженный тем воодушевлением, с которым говорила об этой любви Ванда. – А вам не кажется, что было бы куда проще не удирать, а взять на себя ответственность за случившееся и всеми возможными способами вырвать Анельку из рук полиции?

– Нет. Тогда их обоих посадили бы в тюрьму. До тех пор, пока Ладислав на свободе, у моей хозяйки остается надежда на спасение. Я уверена, что у него здесь множество друзей. Они сумеет сделать так, чтобы ее освободили, или в крайнем случае устроят ей побег, и тогда они могли бы вернуться в Польшу и жить в любви и согласии на своей родине, которую им никогда и не следовало покидать.

Морозини замолчал. От реальности они перешли к фантазиям, и он понял, что не в силах отвлечь славную, но недалекую женщину от ее мечтаний. Одно было очевидным: между версиями служанки и ее хозяйки лежала огромная пропасть.

– А вы случайно не знаете, где можно отыскать этого Ладислава? – спросил внезапно Морозини.

Ванда, воспарившая в мечтах в заоблачные выси, сурово посмотрела на Морозини, так грубо вернувшего ее на землю.

– А почему вы меня об этом спрашиваете? Уж не хотите ли вы навести на него полицию?

– У меня и в мыслях этого не было, – ответил Альдо, хотя он уже обмолвился о Ладиславе в разговоре с Уорреном. – Мне хотелось бы знать это для самого себя. На тот случай, если он вдруг забудет о своей великой любви к Анельке и займется спасением собственной шкуры, предоставив британскому правосудию решать судьбу вашей юной госпожи.

– Если бы вы знали его поближе, вы бы не говорили таких ужасов! Это самое благородное в мире сердце! Как истинный рыцарь, он посвятил свою жизнь освобождению своей родины, ее подлинному освобождению, избавлению польского народа от нищеты, которая так его угнетает! Поверьте мне, он сделает все необходимое и успеет вовремя. Нужно только немного потерпеть…

Морозини посмотрел на Ванду с нескрываемым удивлением. Нужно было быть предельно наивной, чтобы поверить в чистоту намерений того, кто, по рассказу Анельки, был настоящим шантажистом. Князь никак не мог разделить уверенности Ванды.

Оставшийся путь они проделали в молчании, только Ванда всю дорогу шепотом молилась. Увидев впереди особняк Фэррэлсов, Альдо сказал:

– Прежде чем мы расстанемся, я хочу заверить вас в том, что я очень озабочен спасением вашей хозяйки. Во-первых, потому что уверен в ее невиновности, а во-вторых, потому что люблю ее. В случае, если мне понадобится ваша помощь, могу я на вас рассчитывать?

На лице Ванды отразилось раскаяние.

– Простите меня! Как я могла позабыть, что и вы ее тоже любите! Сколько горя я вам причинила! Конечно, я готова оказать вам любую помощь. Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в церкви возле музея Виктории и Альберта, каждый день я хожу туда к девяти часам на службу. Она недалеко от дома, а польский костел есть только в пригороде. Она вам понравится: по-моему, это итальянская церковь. Народу в ней бывает мало, и там мы сможем спокойно поговорить.

И потом, во время мессы на нас устремлен взгляд господа, – наставительно прибавила Ванда, поднимая палец и указывая на небеса.

– Прекрасно! А если я вам понадоблюсь, позвоните мне в «Ритц». – Альдо вырвал листок, написал номер своего гостиничного телефона и передал его Ванде.

Такси остановилось, женщина собралась выйти, но Морозини удержал ее:

– Вот еще что! Не удивляйтесь, если через четверть часа я позвоню в эту дверь. Мой визит будет не к вам. Я хочу поговорить с мистером Сэттоном.

– Вы хотите поговорить с ним? – почти простонала Ванда, вдруг отчего-то придя в сильное волнение. – Но о чем?

– А это, дорогая, мое личное дело. У меня есть к нему несколько вопросов.

– Он не примет вас.

– Будет очень жаль. Но я ничем не рискую. Идите.

Я сделаю на машине круг и вернусь.

Спустя четверть часа дворецкий с каменным выражением на лице отворил перед Морозини дверь дома покойного Эрика Фэррэлса и, оставив его у подножия изящной лестницы, попросил подождать, пока он сходит и узнает, сможет ли мистер Сэттон принять посетителя. Альдо остался ждать в обществе нескольких римских бюстов со слепыми глазницами, византийского саркофага и вазы с бронзовыми завитушками явно китайского происхождения. Лондонское жилище торговца оружием напоминало его же дом в парке Монсо, но было гораздо более мрачным. Лежавший на всем отпечаток помпезности так называемого грегорианского стиля действовал угнетающе. Среди обилия темно-коричневого бархата с золотым позументом можно было легко задохнуться.

Маленький кабинет, куда спустя несколько минут пригласили войти Альдо, казался чуть более светлым. Такое впечатление, наверное, возникало благодаря множеству бумаг на рабочем столе и яркой лампе, которая их освещала. Вдоль стен тянулись полки, заставленные темно-зелеными канцелярскими папками. В центре этого святилища будто страж стоял, ожидая посетителя, Джон Сэттон, одетый в черное с головы до ног.

Тишина, царившая в этом особняке, производила не менее гнетущее впечатление, чем его помпезность. Ни скрипа, ни шороха, ни шепота. Даже уголь догорал в камине бесшумно, словно чувствовал неуместность малейшего потрескивания.

Секретарь поклонился вошедшему Морозини и сообщил, что счастлив вновь видеть его в добром здравии, – они не встречались с той самой печально знаменитой ночи, когда Альдо приехал на улицу Альфреда де Виньи за выкупом Анельки, – затем он прибавил, указывая гостю на стул, что почтет за честь, если может быть чем-то полезен.

Морозини уселся, тщательно поправив стрелку на брюках.

Доставая из золотого портсигара сигарету и постукивая ею по блестящей поверхности, он пристально взглянул на молодого человека.

– Я хотел бы задать вам всего один вопрос, мистер Сэттон, – наконец сказал князь.

– В последние дни мне только и делают, что задают вопросы.

– Я удивился бы, если бы узнал, что вас об этом уже спрашивали: я хотел бы узнать, почему вы так стремитесь к тому, чтобы на шею леди Фэррэлс накинули веревку?

Задавая этот вопрос, Альдо готов был к любой реакции, но то, что он услышал в ответ, оказалось для него совершенно неожиданным. Джон Сэттон, по-прежнему прямо и безучастно глядя на Альдо, тихим голосом сказал:

– Потому что ничего другого она не заслуживает. Она – убийца, она самая отвратительная из убийц, потому что свое преступление продумала и подготовила заранее.

Сэттон улыбнулся. Горячая романская кровь Морозини мгновенно вскипела от этой сардонической улыбки, и, чтобы сдержать себя, он поднес зажигалку к сигарете, глубоко затянулся и выпустил клуб дыма к лепному потолку.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5