Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Безатказнае арудие

ModernLib.Ru / Научная фантастика / Бэнкс Иэн / Безатказнае арудие - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Бэнкс Иэн
Жанр: Научная фантастика

 

 


Иэн М. Бэнкс

Безатказнае арудие

Посвящается Дейвам

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Потом все словно куда-то исчезло: ощущения, память, «я», даже само представление «быть», на котором зиждется реальность, – все это, казалось, сгинуло в никуда, а вместо них – лишь понимание: ничего этого больше нет; а потом и это потеряло всякий смысл и в течение неуловимого, бесконечного мгновения было только ощущение чего-то – чего-то, не наделенного ни разумом, ни целью, ни мыслью, одним только знанием того, что оно есть.

Потом наступило восстановление: через пласты мысли и развития, обучения и формирования завязывалось и наконец пробудилось нечто индивидуальное, имеющее форму и способное обрести имя.


Жужжание. Жужжащий звук. Внизу что-то мягкое. Темнота. Попытаться открыть глаза. Что-то липкое. Попытаться еще раз. Световая вспышка обрела форму 00. Глаза вроде открылись, разлиплись, но все еще темно. Запахи. Одновременно бодрости и разложения, насыщенные жизнесмертью, будят какое-то воспоминание, недавнее, но и запредельно далекое. Возникает свет; маленькая… искать название цвета… маленькая краснота, висящая в воздухе. Шевельнуть рукой, появляются пальцы. Правая рука. Шуршание – кожа трется о кожу, и возникает осязание.

Предплечье, кисть, пальцы: поднять, придать положение, сфокусировать зрение. Красный лоскуток мягкого света исчезает. Найти его. Рука дрожит, ощущение слабости в руке. Падает туда, где была, – сбоку. Кожа о кожу.

Щелчок.

Жужжащий звук, что-то опять скользит, но уже не кожа о кожу – жестче. Потом свет сзади/сверху. Маленькое красное пятнышко исчезло. Потом движение. Темнота наверху/вокруг уходит назад, теперь лицо шея плечи грудь/предплечья туловище/руки па свету. Глаза моргают на свету. Свет серо-розовый, теперь сверкает; ярко-синее через отверстие в кривой скале наверху/ вокруг.

Ждать. Набираться сил. Пусть глаза приспособятся. Щебетание вокруг, стена вокруг/наверху (не скала – стена), искривляется, закругляется (потолок; крыша). Отверстие в стене, откуда свет, называется окно.

Лежать здесь, повернуть голову; еще одна дыра сверкнула над плечом; доходит до самой земли и называется дверь. Там, за нею, дневной свет, зелень деревьев, травы. Пол внизу под тем, где лежишь, – спрессованная земля, светло-коричневая с маленькими камнями в ней. Щебетание – это пение птиц.

Медленно приподняться, руки сзади, опереться на локти, посмотреть вниз на ноги; женщина, голая, цвета земли.

Земля совсем рядом; вполне можно встать. Привстать больше, поворот (головокружение на миг, потом прошло), потом ноги сбросить в сторону… в сторону с чего?… с лежака, с лежака, который появился из отверстия в стене здания, лежать на лежаке, а потом… встать.

Держаться за лежак, в ногах странное чувство, потом встать нормально, не держась, и потянуться. Потянуться приятно. Лежак уходит обратно в стену; смотреть, как он исчезает, и смотреть, как часть стены опускается, закрывая отверстие в стене, отверстие, откуда появилась. Чувствовать… печаль, почувствовать… и приятно. Глубоко вздохнуть.

Звук дыхания, потом звук кашля и… наконец голос. Прочистить горло, потом сказать:

«Говорить».

Чуть испугаться. Горло и лицо чувствуют голос. Потрогать лицо, ощутить… улыбнуться. «Улыбнуться». Ощутить, как что-то поднимается изнутри. «Лицо». Все поднимается. «Лицо улыбаться». Все то же. «Лицо улыбаться приятно живой дыра красный стена я смотреть дверь дверной проем солнце сад, Я!»

Потом раздается смех, взрывается, наполняет маленькую каменную ротонду и выплескивается в сад; птичка мечется в воздухе среди трепещущих листьев и улетает, оставляя после себя щебет.

Смех прекращается. Сесть на иол в здании. Чувство пустоты внутри; голод. «Смех. Голод. Я голод. Я голодна. Я смеюсь. Я смеялась, я голодна». Встать. «Он». Усмехнуться. «Усмехнуться. Встать и усмехнуться, я. Я учусь. Теперь я иду».

Но повернуться и посмотреть внутрь здания; кривые стены, утоптанный земляной пол, отполированные прямоугольные камни с буквами на них вделаны в стену, некоторые с маленькими крышечкам и/корзиночкам и/державками. Не знает точно, какой из них с лежаком и маленьким красным пятнышком, не знает точно, из какого она появилась. Печаль, немного.

Повернуться снова и идти к двери, выглянуть на небольшую полянку. Деревья, кусты, трава, несколько цветков, ручеек по земле.

«Вода. Я пить. У меня пить, я хочу пить; я попью. Теперь идти попить. Хорошо».

Оставить склеп, где родилась.

«Небо. Голубое. Облака. Прогулка. Дорожка. Деревья. Кусты. Дорожка. Еще дорожка. Снова небо. Холмы. Ой! Ой, тень. Испуг. Смех! Куст побольше. Плоская трава. Жажда; сухой рот; думать хватит пока говорить. Ха-ха!»

2

Утром сто сорок третьего дня года, который по новому стилю назывался последний-второй, Хортис Гадфий III, главный ученый объединенного клана Расчеты/Привилегии, сидя на стальной балке, взирала на почти завершенную громаду разжижающей установки номер два нового кислородного завода Большого зала и покачивала головой.

Она смотрела, как кран перемещает поддон со стальными листами в направлении рабочих, ожидавших груза на самой верхушке сооружения. Над кружевным плетением стрелы крана вращалось массивное тело вентилятора, ворчали двигатели, подавая новую порцию воздуха. Она обвела глазами все это муравьиное мельтешение на стройке нового кислородного завода, где пыхтели, тарахтели и гудели работающие двигатели, где ползали, плавали, катились или просто стояли машины, где потели, напрягались, поднимали и тащили грузы химерики, где трудились и люди – кричали или просто стояли, почесывая головы.

Гадфий провела пальцем по слою пыли на балке, потом поднесла запачканный палец к лицу, размышляя, нет ли в этом мазке какой-нибудь наномашины, которая могла бы за день создать машины, которые создали бы машины, которые создали бы машины, которые дали бы столь нужный всем кислород, причем к концу сезона, а не к концу следующего года. Она вытерла палец об одежду и снова посмотрела на разжижающую установку номер два: ее одолевало беспокойство, будет ли установка работать надлежащим образом, а если будет, то найдутся ли работоспособные ракеты – потребители ее кислорода.

Она повернулась к трем огромным окнам Зала, за которыми (под высоким потолком-облаком, никогда не изливавшим дождя) сияло солнце, высвечивая косыми лучами висящую в воздухе пыль, освещая подернутый дымкой ландшафт в нескольких километрах дальше, поблескивая на башнях и куполах Зала-Сити в двух тысячах метрах под висячим Фонарным дворцом причудливой архитектуры.

Снаружи было светло. В такие дни легко себя убедить, будто в мире пока еще все в порядке, будто нет никакой угрозы, никакой тени на лице ночи, никакой безжалостной, надвигающейся катастрофы Бессистемного масштаба. В такие дни можно убеждать себя, будто все это огромная ошибка или массовая галлюцинация, а зрелище, открывшееся ей прошлой ночью у купола обсерватории над темным Дворцом, было игрой ее воображения, сном, который не исчез или не был как следует оценен по пробуждении, а потому сохранился в виде кошмара.

Она встала и направилась туда, где ее ждали молодой адъютант и научный помощник. Оба вполголоса беседовали среди строительного хаоса кислородного завода и время от времени со снисходительным пренебрежением поглядывали на всю эту низкую возню, потребности в которой обусловлены чисто технологическими соображениями. И Гадфий ничуть не удивилась бы этому – рассуждают, что это взбрело в голову старушке и для чего она торчит на строительной площадке дольше необходимого.

Возможно, ей вообще не было нужды участвовать в совещании на стройке. Научные аспекты строительства давно были согласованы, и теперь вся ответственность лежала на техниках и технологах. Тем не менее ее приглашали на такие встречи из вежливости (и из-за ее высокого положения), и она приходила, если могла, потому что беспокоилась, как бы в спешке они, воссоздавая технологии и процессы, устаревшие тысячи лет назад, не упустили чего-нибудь, не забыли бы какого-нибудь простого факта, не проморгали очевидного, не проглядели серьезной опасности. Такое упущение можно было бы без труда ликвидировать, но времени оставалось так мало, что любая остановка работ могла привести к катастрофе. И если все же, впадая в хандру, она предвидела неизбежность остановок, то была исполнена решимости сделать все от нее зависящее, чтобы, случись такое, это произошло бы не из-за ее халатности.

Конечно, все было бы гораздо проще, не воюй они с кланом инженеров, помещавшимся (и осажденным) в Часовне в тридцати километрах на дальней стороне крепости и на этаже тремя километрами выше Большого зала. У них были и инженеры (точно так же как на другой стороне были перебежчики из кланов криптографов, ученых и других), но в таком ничтожном количестве, что Гадфий, как и многим другим ученым, приходилось брать на себя еще и заботы по практическому обеспечению промышленных работ.

Что же касается желания посидеть и посмотреть на стройку, то объяснялось оно, видимо, одолевавшими ее сомнениями – Гадфий не была уверена, что эти труды будут способствовать выходу из их катастрофического положения, даже если все пройдет в точности по плану. Она, видимо, подсознательно надеялась, что одно только присутствие и масштаб этого промышленного предприятия (и физическая энергия, потребная для его создания) каким-то образом убедят ее: да, во всем этом есть смысл.

Если таково было ее желание, то оно оставалось невыполнимым, и сколько бы Гадфий ни насыщала свое зрение видом стройки, краем глаза она словно видела постоянно, как распространяется туманная темнота, поднимаясь над ночным горизонтом, – некая бесстыдная инверсия рассвета.

– Госпожа главный ученый?

– Да? – Гадфий повернулась и увидела своего адъютанта Расфлина – он стоял в двух-трех метрах от нее.

Расфлин – худой, аскетичный, чопорно корректный в своей адъютантской форме – кивнул.

– Главный ученый, вам сообщение из Дворца.

– Да?

– В Долине Скользящих Камней произошли подвижки.

– Подвижки?

– Необычные. Больше мне ничего не известно. Там требуется ваше присутствие, транспортные средства уже подготовлены.

Гадфий вздохнула.

– Хорошо. Идем.


Пайкер выехал из кислородного завода и направился к Восточной скале. Путь лежал по пыльной петляющей дороге, забитой как машинами, так и химериками. Ухоженная, тщательно спланированная и засаженная деревьями земля, гордость Большого зала на протяжении тысячи поколений, была без малейших колебаний перепахана, когда о возможных последствиях Вторжения было (по всей видимости) доложено королю и его советникам из числа наибольших скептиков; обычно любое промышленное сооружение такого рода прятали в самые глубины крепости, туда, где мало естественного света и неприемлемо уродливые или вредные процессы могут протекать, не оскорбляя взора и не загрязняя воздуха, и где соглашаются жить только самые отчаянные или преступники.

И все же – невзирая на скандал и ряд самоубийств среди садовников и лесничих – когда король решил, что такой завод должен быть построен и построен быстро, причем под самыми окнами Дворца, была прислана землеройная техника (сооруженная специально для этой цели), и плуги, ножи и гусеницы сровняли с землей рощи, озера и просеки, тысячу лет радовавшие все касты и классы.

Главный ученый проводила взглядом кислородный завод, который исчез за лесистым холмом; теперь стройку выдавала лишь туманная дымка, висящая в воздухе над деревьями. Стройплощадка должна была показаться еще раз, когда они поедут по долине к Восточной скале; завод располагался на небольшом плато, а потому его можно было увидеть практически отовсюду на протяжении десятикилометровой длины Большого зала. Гадфий в очередной раз задавала себе вопрос: какова была истинная причина того, что король приказал строить именно здесь? Неужели он стремился убедить своих подданных в серьезности положения и намекнуть, какие жертвы потребуются от них в ближайшем будущем? Гадфий покачала головой, постучала пальцами по деревянному подлокотнику и открыла отдушину в окне, чтобы впустить теплый воздух. Она посмотрела на мужчину и женщину, сидящих напротив нее.

Расфлин и Госкил были с ней вот уже десять лет, когда возникла чрезвычайная ситуация и с наукой снова стали считаться. Расфлин олицетворял собой чиновническую касту и, казалось, гордился тем, что максимально уподоблял себя машине. За все эти десять лет он ни разу не назвал Гадфий иначе чем «главный ученый» или «мадам».

Госкил (пухленькая, растрепанная, в одежде словно бы с чужого плеча и непременно в каких-то пятнах) с годами становилась лишь еще взлохмаченнее, словно в упрек аскетическому аккуратизму Расфлина. Она загрузила несколько файлов на кислородном заводе и теперь сидела с закрытыми глазами, переваривая эту информацию и время от времени издавая непроизвольные звуки – ухала, шипела, фыркала, хмыкала. Расфлин, сжав зубы, смотрел в окно.

– Есть еще какие-нибудь подробности из Долины? – спросила его Гадфий.

– Нет, мадам. – Расфлин помолчал, давая понять, что он на связи, потом покачал головой. – Все как прежде – обсерватория сообщила о чем-то необычном, и Дворец удовлетворил их просьбу о вашем приезде.

– Долина Скользящих Камней? – сказала Госкил, внезапно открыв глаза. Она дунула, откидывая волосы с лица, бросила взгляд на Расфлина. – Я слышала по научному каналу кой-какие слухи о камнях, которые ведут себя очень странно.

– Верно, – сухо сказал Расфлин.

– И как же проявляется эта странность? – спросила Гадфий.

Госкил пожала плечами.

– Не сказано. Есть переданное на рассвете сообщение какого-то младшего сотрудника о том, что камни двигаются и происходит что-то необычное. С тех пор больше ничего. – Она снова бросила взгляд на Расфлина. – Может, информацию закрыли.

Гадфий кивнула.

– Как там в последнее время с осадками и ветрами? Расфлин и Госкил замерли на несколько мгновений.

Первой ответила Госкил:

– Да, осадков было столько, что камни вполне могли поплыть, да и ветров в избытке. Вот только…

– Что? – спросила Гадфий. Госкил пожала плечами.

– То, как об этом сообщил тот сотрудник. Он сказал, что там… можно, я повторю дословно?

Гадфий кивнула:

– Давай.

Госкил закрыла глаза. Расфлин снова отвернулся.

– Так, – сказала Госкил. – … Идентификаторы на месте. Обсерватория Долины Камней и т. д., дальше цитирую: (голос ее изменился, стал распевным) «Что-то странное. Что-то очень странное. О черт! Так, посмотрим. Сначала общие данные. Ветер северо-западный. Скорость четыре, осадки. Вчера три мм, фактор трения долины: шесть. Ой, посмотрите на них. Нет, вы только посмотрите. Это невозможно. Они такого никогда не делали! Подождите, пока я не… (неразборчиво)… вызываю старшего наблюдателя… записываю как есть. Конец передачи». – Госкил открыла глаза. – Конец цитаты. После этого – ничего. С тех пор были попытки выйти на связь с обсерваторией, но безуспешные.

– Когда передано сообщение?

– Шесть тринадцать.

Гадфий посмотрела на Расфлина, который едва заметно улыбался.

– А Дворец после этого на связь с обсерваторией выходил?

– Не могу сказать, главный ученый, – ответил адъютант. Потом, словно пытаясь помочь хоть чем-то, добавил: – Запрос о вашем присутствии я получил в десять сорок пять.

– Так, – сказала Гадфий. – Запроси у Дворца подробности и разрешение связаться с обсерваторией непосредственно.

– Слушаюсь, мадам, – сказал Расфлин, и на его лице появилось выражение, каким вежливо дают понять о выходе на связь.

Высокое положение Гадфий освобождало ее от необходимости иметь имплант – она принадлежала к тем ценным личностям, чей ум освобождался от постоянных интеркоммуникаций, чтобы иметь возможность сосредоточиться на делах поважнее, если только не возникала потребность выйти на базу данных с помощью какого-то внешнего средства связи. Она знала, что должна принимать это, но при всем при том разрывалась между чувством виноватой гордости за свое привилегированное положение и непреходящим разочарованием из-за того, что, когда работа требовала детальной информации, ей часто приходилось полагаться на других. – На Восточном торце мы должны пересесть на клифтер, – сообщила Госкил после секундной паузы. – Для нас будет подана личная машина короля, – сообщила она главному ученому. – Видимо, мы им срочно нужны.

3

Обоз с припасами пробирался по искалеченному пространству разрушенной Комнаты Южного Вулкана; он представлял собой ряд огромных цилиндрических многоколесных тяжелых транспортов, между которыми находились транспортные средства поменьше и химерики. Некоторые из химериков покрупнее (все они принадлежали к роду инкарнозавров) перевозили солдат. Большинство других искусственных животных считались по меньшей мере полуразумными и сами были солдатами с разными степенями защиты, имеющими при себе припасы и вооружение.

Из остальных наземных транспортных средств были полноприводные рамные багги, бронированные камнеходы, одно– или двухпушечные ландромонды и огромные многобашенные танки, известные как бассиналы. В этом конвое, с трудом пробирающемся по пересеченной местности, находилась как минимум шестая часть всего военного транспорта короля, а его действия являли собой либо блестящий фланговый маневр с целью снабжения осажденного гарнизона, охраняющего работы на юго-западном соларе пятого этажа, либо отчаянную и, вероятно, безнадежную попытку одержать победу в войне, мало того что невыигрываемой, но еще и бессмысленной. Сессин пока не решил для себя, что из двух.

Граф Аландр Сессин VII, командующий вторым экспедиционным корпусом, перевел взгляд с медленно ползущего конвоя из машин и животных на каркасы разрушенных зданий вокруг, на обнажившуюся топографию мегаархитектуры и тучу вдалеке.

Он стоял, но пояс высунувшись из башни командирского камнехода, и с трудом удерживал равновесие – местность была сильно пересеченной. Его бронежилет глухо постукивал, ударяясь о ребро люка. Требовалось немалое усилие, чтобы охватить мыслью все это бескрайнее и мрачное величие, и еще одно усилие, чтобы выкинуть из головы очевидное несоответствие этой грандиозности ближайшей задаче, ради которой они должны были трудиться не покладая рук (а вернее, ног, лап, колес и гусениц).

И тем не менее, когда облака пара и дыма рассеивались, эти усилия время от времени доставляли ему удовольствие; при этом он думал, что подобная блажь не слишком отвлекает его внимание, предположительно ценное; пусть более острые глаза и более живые, чем у него, чувства руководят продвижением конвоя в те промежутки времени, когда он позволяет себе взглянуть на мир шире, ведь в конечном счете для чего же еще предназначался (милостью короля) его молчаливый и самодостаточный ум, как не для выхода за границы вульгарной повседневности и обращения к большому миру?

Разрушенная Комната Южного Вулкана на самом деле состояла из множества комнат на нескольких уровнях; все еще сохранившиеся стены образовывали огромную дополнительную куртину в виде буквы «С» диаметром от десяти до тринадцати километров и от одного до шести километров высотой. Местность, по которой конвой двигался с такой изматывающей медлительностью, представляла собой развалины пяти или шести этажей – следствие катаклизма, случившегося в этой части твердыни; сооружение оказалось обрушенным на высоту почти двух больших террас и приблизительно раз в год продолжало сотрясаться землетрясениями меньшей силы. Из сотен трещин и разломов на опасно наклоненном полу комнаты поднимались пар и дым, и если благодатный ветер не проносился вихрем по этому огромному котлу, то в воздухе повисал запах серы.

День выдался умеренно спокойный, и облачка желтоватого дыма и ярко-белого пара, плавающие над искалеченными останками прежнего ландшафта, обеспечивали маскировку для медленного до боли конвоя, пусть при этом они время от времени и не давали видеть оставшийся позади замок во всем его величии.

Сессин оглянулся, бросил взгляд на эту висячую долину – захороненный вулкан образовал в структуре крепости слабое место. Куртины волнистой линией проходили по местности, теряясь в синеватой дали за подернутыми дымкой лесом, озерами и парками наружного двора замка. Еще дальше можно было разглядеть лишь самые неясные очертания холмов и долин тех областей, что составляли Экстремадур.

Сессин подумал, что там, вероятно, тепло: он представил себе запахи летнего пастбища и леса, ощущение воды из бассейна на коже. Здесь же, хотя линия снегов и находилась на целый километр выше, воздух был прохладным, если только его не разогревал гниловатый запах полуспящего вулкана. Сессина, невзирая на все его меха и доспехи, пробрала дрожь.

Он улыбнулся, оглядываясь вокруг. Чтобы попасть сюда, в этот студеный ад, рискнуть своей последней жизнью, выполняя задание, смысл которого он даже не понимал до конца, ему пришлось прибегнуть к долгим и утомительным закулисным маневрам, к чему он обычно относился крайне неодобрительно. Может, я в глубине души мазохист, подумал он. Возможно, эта его склонность на протяжении последних семи жизней пребывала в скрытом (он окинул взглядом вздыбленную землю, по которой они двигались) – спящем – состоянии. Эта мысль позабавила его. Он продолжал обозревать панораму, открывающуюся перед ним на краткие мгновения между летящими облаками.

На одном из окончаний огромной буквы «С» в стороне от замка стояла огромная одиночная почти цельная башня бастиона пятикилометровой высоты, тень от нее шириной в целый километр лежала на развороченной земле перед конвоем. Стены вокруг башни обрушились и с одной стороны исчезли полностью, а с другой являли собой гряду обломков высотой всего в каких-нибудь пять сотен метров. Сочная бабилия, не встречавшаяся нигде, кроме крепости, а здесь росшая повсюду, покрывала все, даже самые ровные вертикальные поверхности густыми висячими зарослями – зеленоватыми, ярко-синими и бледноватыми ржаво-оранжевыми. Этого живучего растения не было видно только вблизи трещин и пробоин в стене, сквозь которые пар извергался особенно активно.

На вершине рваной гряды росли деревья, а сама гряда неровными зубцами опоясывала огромную чашу Комнаты Вулкана, дно которой постепенно поднималось все выше и выше, достигало уровня деревьев, а потом – прямо перед конвоем – переходило в нетронутые стены крепости Серефа, которые (в одних зияли огромные окна и фонари, другие были глухими, третьи – отполированными, четвертые шероховатыми настолько, что их припорашивал снег или покрывали побеги высокогорной сине-зеленой бабилии), пронзая облака, уходили в небеса.

Сессин теперь смотрел вверх, почти задрав голову. Он пытался разглядеть верхушку главной крепостной башни, самой могучей из всех могучих башен Серефы, которая в одиночестве возвышалась над всеми остальными, уходя в разряженную атмосферу, чуть ли не в космос, на двадцать пять километров над поверхностью Земли.

Таинственная вершина замка пряталась в облаках, и Сессин печально улыбнулся про себя, как вдруг обзор ему перекрыло очередное облако пара и зловонного дыма. Граф на мгновение сосредоточился на образе этих огромных стен вдалеке и сморщил нос, когда пары и газы обволокли его медленно двигающуюся машину. Он извлек из отделения на внутренней стороне крышки люка всеполосный полевой бинокль и снова обозрел окрестности, но через бинокль видимость и в особенности ощущение масштаба были совсем другими.

Он утешал себя тем, что находиться в этих облаках пара безопаснее, чем на открытом пространстве. Он спрашивал себя (как и всегда, достигнув определенной точки одной из этих развлекательных панорам), является ли он только наблюдателем или еще и объектом наблюдения.

Он знал, что у короля есть свои шпионы, размещенные в башнях и на высоких стенах, чтобы вести наблюдение за открытыми пространствами внизу и докладывать обо всем замеченном армейской разведке; он не сомневался в том, что инженерам тоже пришла в голову подобная мысль. Он опустил бинокль. Вулканический туман, казалось, не собирается рассеиваться – наоборот, становился все гуще и зловоннее.

Внизу в машине всплеснулся шум, потом кто-то заговорил, словно поступила эхограмма. Конвой должен был соблюдать в пути режим молчания, хотя армия и могла связываться с ним по трансляции. Это означало, что все люди находились в одиночестве в собственных головах или по меньшей мере в собственных машинах. Оказаться в армии означало потерять неограниченный доступ к базе данных; вся информация проходила через армейскую сеть связи.

Невозможность контактировать с близкими расстраивала солдат, непривычных к войне и с младых ногтей имевших возможность связаться с кем угодно через базу, но по крайней мере в большинстве других частей они могли таким образом общаться друг с другом. На время данного задания им было запрещено даже это, так как существовала опасность, что они могут выдать себя, и потому имплантами было разрешено пользоваться только внутри закрытых транспортных средств.

Сессин оглянулся на бульбовидное рыло транспорта с припасами сразу же позади него, перекрывавшего дальнейший обзор, спереди он тоже мог видеть только заднюю часть груженного оружием химерика. Он нырнул внутрь своего камнехода и захлопнул крышку люка.

Внутри камнехода было тепло, пахло маслом и пластиком; за два дня, что прошли со времени их выезда из новопостроенного гидроватора у раздвижной плотины против крепостной башни, он успел привыкнуть к ворчанию двигателя, к характерному машинному запаху внутри. Возможно, ее герметичная, ворчащая краснота чем-то напоминала чрево.

Сессин расположился на командирском сиденье и снял перчатки.

– Люк закрыт, – сказал он.

– Так точно, закрыт, сэр, – кивнула капитан камнехода, повернувшись через плечо.

Водитель рядом с ней крутил баранку машины, не сводя глаз с четкого изображения местности впереди на экране всеполосного дисплея.

– Связь? – спросил Сессин у связиста. Молодой лейтенант кивнул. Его трясло. Вид у него был испуганный, кожа посерела. Что же это за новости такие, подумал Сессин, и у него засосало под ложечкой.

– Получили, сэр, – сказала капитан, не отрывая глаз от экрана. – Новый код – рутина.

– Рутина? – переспросил Сессин, разглядывая перекошенное страхом лицо лейтенанта. Что тут происходило?

– Я… я слышал… – начал связист, потом проглотил слюну. – Я слышал и кое-что еще, сэр. По жесткому каналу машины. Сведения разведки, – заикаясь произнес он. Он облизнул губы и положил трясущуюся руку на консоль аппарата.

Капитан заерзала на своем сиденье, нахмурилась.

– Что?

Лейтенант взглянул на нее, потом сказал Сессину:

– У них наблюдатель на северной стене, сэр. Он сообщает… – Молодой человек заколебался, а потом выпалил: – О воздушной атаке.

– Что? – вскрикнула капитан и, подавшись вперед, стала нажимать на кнопки пульта управления. Потом она откинулась к спинке, руку поднесла к уху, а глаза закрыла.

– О воздушной атаке, сэр, – повторил лейтенант. В глазах у него появились слезы, он поглядел вверх, на люк.

Капитан что-то пробормотала. Водитель принялся насвистывать. Сессин молчал, не зная, что сказать. Он запрыгнул на смотровую платформу и снова откинул крышку люка, не забыв в последний момент вскрикнуть: «Люк открыт!» Снаружи его тут же окутали облака дыма и пара. Он поднял бинокль.

Не успел он поднести тот к глазам, как услыхал два выстрела внизу, в машине, затем еще два. Камнеход накренился и вильнул вправо.

Сессин нырнул в люк и, делая это, понял, что, возможно, совершил страшную ошибку.

Рука Сессина потянулась к его собственному пистолету. Он ощутил тошнотворно-сладковатый запах горелого мяса и увидел перед собой искаженное ужасом лицо связиста, наводящего на него пистолет.

Два тела в передней части камнехода безжизненно раскачивались – машина преодолевала какое-то препятствие. Лейтенант уперся свободной рукой в потолок машины и втянул носом воздух. Сессин выкинул одну руку вперед, другой вытаскивая пистолет.

– Эй…

– Извините, сэр!

И тогда мир вспыхнул и Сессин почувствовал сильнейший удар в нижнюю челюсть. Он упал, зная, что умирает, он падал в облаке дыма, ударился о пол, он уже не чувствовал боли, и шум уже не доходил до его ушей, в нем не осталось ни дыхания, ни способности дышать, и прошло еще одно страшное мгновение, и он ощутил, как молодой лейтенант склонился над ним и приставил пистолет к затылку, и он еще успел подумать: «За что?» – и умер.

4

Праснулся. Аделся. Пазафтракал. Поговорил с муравьем Эргейтс каторая сказала, ты, мистер Баскул, ф паследние время фсе работал, работал и работал, можна и атдахнуть. Йа сагласился и тагда мы ришили, что нужно павидать мистера Золипарию в глазном йаблаке горгульи Розбрит.

Йа ришил, что нужна сначала сагласавать это с надлижащими властями, чтобы избежать вазможных неприятнастей (вроде тех, чта были в прошлый рас), и патаму йа атправился к наставнику Скалопину.

Канечно, малодой Баскул, гаварит он, абязанастей у тибя сиводня пачти никаких так что можишь взять выхадной. Сваи утриние паситения ты уже сделал?

Канечшна, сказал йа, что было ни сафсем так, даже сафсем ни так, если уш па правди, но йа всегда смагу это сделать па пути.

А эта у тибя что в каропке? спрашивает он.

Эта муравей, гаварю йа и памахиваю каропкой перит йево лицом.

Так это твой малинький дружок, да? Йа слышал, что у тибя есть звирек. Покажи-ка мне иво.

Эта ни звирек, это друк. Вы были правы ф первый рас, и эта ни он, а ана. Сматри.

Ой, какая харошинькая, гаварит он, а это давольна странна слышать пра муравья, если хатите знать, но он так вот и сказал.

А у ниво… у ние имя есть? спрашивает он.

Да, гаварю йа, ие завут Эргейтс.

Иргейтс, гаворит он, милинькае имячко. Ты пачему ие так назвал?

Нипачему, гаварю йа, это ие настаящие имя.

А, панятна, гаварит он и смотрит на меня таким странным взглядам.

Ана и гаварить может, гаварю йа иму, хатя йа ни думаю, что вы ие сможити услышать.

(Шшш, Баскул! гаварит Эргейтс, и йа нимного краснею.)

Гаварит? Ана и сичас гаварит? спрашиваит наставник Скалопин улыбаясь сваей снисхадительнай улыбачкай. Да ладна уж, гаварит он и гладит миня па галаве (аткравенна гаваря, мне эта ни очинь нравитца, но приходитца миритца. Так а чем эта йа? Ах да, он миня гладит па галаве и гаварит), изжай (гаварит), только чтоп к ужину назат.

Дагаварились, биззаботна атвичаю йа, дажи ни думая ничиво такова.

Нисусь мима кухни к миссис Блайк штобы пасматреть на ние маими бальшими предаными глазами и улыбнутца прасительнай улыбкай, стеснительной, ропкой и запастись у ние жрачкай. Ана тожи гладит миня па чирипушки – што эта такое с людьми?

Из манастыря ухажу полдивятава и иду наверх. Сонце светит внутрь через бальшие окна па фсиму агромнаму залу и пряма мне в глаза. Что до миня, так ни черта оно ни тимнеет, но все так гаварят, так что наверна так ано и есть.

Сажусь в машыну, што идет на югава100к к гидроватеру по горнай дароге, прицепился сзади насредини где буфир; кагда машына астанавливается на станциях, выхлап нимнога душит, но все лутше, чем ехать в кабини и разгаваривать с вадителем, каторый тожи тибя может пагладит па галовки, нет уж лутче так.

Йа люблю эту горную дарогу, патамушта можна пасматреть внис на пол зала и даже увидить там такие круглые штуки – ручки йащикаф этава бюро, как йесли бы размер был бы нармальный, а ни такой БАЛЬШОЙ как йесть. Мистер Золииариа канешна гаварит, что никагда не была никаких гигантаф, и йа иму верю, но инагда пасмотришь на зал са фсеми иво тарами как шкафы какие и тарами как стулья и диваны у стен и сталы и кресла и фсе такое там и сям и начинаишь думать, кагда жи сюда вирнутца бальшие редьки? (Редьки эта йа сам придумал и гаржусь сваей выдумкай, а значит эта словечка ребята и девочки. Да, так а чем эта йа? Ах да, йа висю сзади машыны, каторая идет па горнай дароги.)

Муравей Эргейтс в своей каропке в левам нагрудном кармане маей куртки с уймай карманаф, фсе для надежнасти застегнуты. Как ты там, Эргейтс? шипчю йа, а машина падпрыгиваит на ухабах.

Йа ф иарятки, гаварит анна. Мы типерь где?

В машыни, гаварю йа типа полуправды.

Висим сзади у машыны? спрашываит ана.

(Ат этава муравья ничево не скроишь.) Ты эта счиво ришила? спрашиваю йа уклончива.

Пачиму ты на любом транспарти ездиш самым апасным образам? спрашивает ана, не абращая внимания на мой вапрос.

Но йа же Баскул Сарвигалава, так миня завут! Йа молот и эта только первая мая жизнь, гаварю йа смиясь. Баскул Ходок-малчун, эта йа. Ни I, ни II, ни VII и никакой такой йерунды, милачка. Такшта можишь считать што йа ваашце биссмертный; а кагда жи висти сибя как удалец-маладец как йесли ни да таво кагды ты ищо ни разу ни умрала?

Ну тут Эргейтс гаварит (и па ней видна что она стараитца сдерживатца), если даже ни гаварить а том што проста глупа кидатца дажи адной жизню из васьми и а том што в типершней чризвычайной ситуатсии видимо глупа палагатца на эфективнае функтсианиравание ира-иеса реинкарнатсии, ты вить ищо должин думать и а маей бизапаснасти.

Йа думал што ты с какой высаты ни упади тибе ничиво ни будит изза саатнашение размера и массы к площади паверхнасти с учетам атнасительнай виличины ма-лекул воздуха, гаварю йа йей.

Штота врода таво, саглашается ана. Но йесли ты призимлишься неправильна, то впалне и миня можеш раздавидь.

А как нужна правильна приземлятиа кагда падаишь с такой высаты, гаварю йа свешиваясь черис край ветер у миня треплит воласы а йа сматрю вниз на вирхушки диревьев лиснова пола тут никак ни меньше пары сотни футаф.

Ты ни хочшь понимать а чем гаварю, гаварит Эргейтс муравей и па голасу слышна что ана сердитца.

Йа задумался. Знаишь чиво? говорю йа.

Кагда мы сядим на гидраватер навирху, то мы наедем внутри. Как тибе?

Твая щедрасть миня про100таки паражает, гаварит ана.

(Эта ана так нада мной издеваитца, йа уж знаю.)


Вагон гидраватера из старых диривяных он все время трищит и пахнет канатным маслам лакам и пустыми йемкостями для вады и внизу над днищем все время раздаютца жуткие удары, кагда машина палзет па стине зала. Пол начти весь занят шестью балыпими ваеными машынами, ани пахожи на касмические карабли с калесами. Их ахраняют ваеные рибята, они играют в пинкель-флип и йа думаю присаединитца к ним патамушто в пинкель-флип йа играю класно и йа наверна смок бы их убалтать, иатамушта вид у миня такой юнай и нивиный, а на самам деле йа каво хочишь аблапошу, но тут Эргейтс гаварит, А тибе ни пара нанисти эти визиты как ты абищал брату Скалопину? И йа гаварю, да пажалуй.

Йа ходок такшта эти визиты видать придетца зделать.

Йа нахожу тихае мистечко у двирей где ветер врываетца внутрь и сажусь и аткидываюсь назат и пачти закрываю глаза и падключаюсь к крипту где миртвицы.


От вершины гидроватера йа иду через сортировочную станцию на карнизи окала крышы зала и вхажу в стену черес разные праходы и танели и сажусь в трубопоест внутри стины направляющийся в дальний канец бальшова зала. Йа выхожу на углавой станцыи и паднимаюсь па ступенькам на галирею снаружи стины, что идет из аранжиреи с зиленай галубой и фсякай другой бабилой. Отсюда йа магу паглядеть на тирасы и деревеньки на крышах крепосных зупцоф с маленькими палянками на байнитцах, а если ваапще пасматреть вниз то можно увидеть плоскую зиленую далину, саатветстующая внутриниму пириходу, но йа так думаю, што фея эта тирминалогия тибе ничево не гаварит если ты ни разбираишься в замках.

А ваапще вит впичатляющий и инагда даже можна увидеть арлоф птиц Рух симургаф барадачей-йагнятникоф чаик и других бальших странава вида птиц каторые парят в воздухе придавая всиму месный каларит + дальши и нижи есть ищо стены башни крытый пириходы и крутыи крышы (некаторыи из них тоже с тирасами), а ищо нижи лиса и халмы ва дваре замка, патом вдалике куртина, а ищо дальши фсе падернута дымкай. (Гаварят што с самава верха абитаимава замка можна даже море увидить, но йа хатя и видил иво на икрани, но сваими глазами йа иво так никагда и ни видел.)

На старам шаткам лифти йа паднимаюсь па чимта вроди танеля сриди висячих бабилоф и скора аказываюсь на углу бальшова зала и места пат свесам крышы где висят астролаги/алхимики и висят как рас точна сказано, асобинна мистер Золипария, эта важный пажилой джентльмен и извесный палучил свои партаменты в адном ис самых главных мест ва фсем гораде – ф правам глазном йаблаке севернай горгульи Розбрит.

Горгулья Розбрит смотрит на север но патамушта ана на углу и там ничево не мешает то оттуда видно и на ва100к где па утрам далжно вставать сонце и праявляютца все ниприятнасти приближающевася втаржения, каторае гаварит: Эй, там, привет, скора будим гасить свет.


Ниажиданае затруднение; мистера Золипарии кажитца нет на мести. Стаю на верхушки шаткой лесницы внутри тела Горгульи Розбрит и стучу и калачу в маленькую круглую дверь партаментов мистера Золипарии, но как ни стараюсь, никаково атвета. Нижи миня прилипилась деревяная нлащатка (тоже кстати шаткайа. Йа так думаю што в горади астролагоф/алхимикоф фсе довольно шаткойе), но теперь там какаято старушка скрибет эту чертаву плащатку какойто жуткой гадастью, ат каторай дерево плащатки чуть ли ни растваряитца и становитця ищо более шатким. Но бида ф том, што пары этай гадасти паднимаются вверх пряма мне в нос и у миня тикут слезы ис глас.

Мистер Золипария! кричу йа. Это Баскул.

Нужно было тибе иму саапщить что ты приедишь, гаварит Эргейтс ис сваей каронки.

Мистер Золипария не любит фсякие эти новомодные фстроеные инпланты, гаварю йа ей чихая. Он дисидент.

Мог послать для ниво саапщение черес кавонибудь другова, гаварит Эргейтс.

Да да да гаварю йа раздражаясь ищо сильнее аттаво што ана права. Наверно типерь мне нужно васпользатца маими сопственымы черт бы их драл инплантами, чиво йа стораюсь ни делать кроми как чтобы натключитца к миру миртветцов патамушта хачу быть дисидентам как мистер Золипария.

Мистер Золипария! кричу йа ищо рас. Йа обернул шарф вокруг носа и рта изза товочто пары все иаднимаютца с плащатки.

О, удалбацца и ни жить.

Тут что ктото пользуетца салянай кислатой? гаварит Эргейтс. Па дериву? Голас у ние нидаумивающий.

Ничево аб этам ни знаю, гаварю йа, но тут старушка драит лесничную плащатку какойто ванючей гадастью.

Странна, гаварит Эргейтс. Йа была уверина што он на мести. Йа думаю тибе лутчше спуститца, но тут дверь аткрываитца и йа вижу мистера Золипарию в большом палатенце, а астатки иво валос фсе мокрый.

Баскул! кричит он мне, как жи йа ни дагадался што эта ты! Патом он снидаит взглядам старушку внизу и машит мне рукой штобы йа захадил и йа взбираюсь на самый верх и захажу в глазное йаблако.

Сними сваи туфли парень, гаварит он, если ты наступил на ту дрянь на плащатке, то испортишь фсе май кавры. А когда с этим покончишь, можишь занятца делам и падагреть мне нимного вина. Он шленаит проч заварачиваясь в палатентце и аставляя посли сибя лужи на палу.

Йа начинаю снимать туфли.

Вы принимали вану, мистер Золипария? спрашивай ю йа иво.

А он токо смотрит на миня в атвет.


Мистер Золипария, йа и муравей Эргейтс сидим на балкони радужки правава глазнова йаблака горгульи Розбрит, паглащая саатветственна вино, чай и микраскапическуйу крошечку черствава хлеба. Мистер Золипария сидит в кресле, каторае и само нимнога как глазное йаблако падвешано к риснице навирху. Йа на табаретке рядам с пирилами, а Эргейтс вйедаитца в хлеп, што ей дал мистер Золипария (а йа его чутьчуть увлажнил плефком), а эта целый агромный ламоть ей такой нивжисть не съесть, но ана атрывает крошки и заправляет их сибе в рот пиредними нагами штобы можно была праглатить. Йа слышал как Эргейтс сказала Спасиба мистеру Золипарии кагда он дал ей гарбушку, но йа ни сказал иму што ана умеит гаварить и он вроди как ие ни услышал.

Йа внимательна слижу за Эргейтс патамушта тут ветрино и хатя пат балконом йесть штото вроди сетки и йесли Эргейтс упадет то ни разобьетца, но ана можит правалитца сквоз сетку и даже если и ни убйетца, то патиряитца. Ана такая леганькайа што можит далитеть да самава двара замка, и как мне там ие искать?

Не биспакойся, гаварит Эргейтс. Йа очинь высако-скарастной муравей и сама тибя найду.

(Йа ничиво ни гаварю в атвет патамушто гаварит мистер Золипария и это было бы нивежлива.) Аткраве-на гаваря йа бы предпачел чтобы Эргейтс сидела у миня в кармани, но ана гаварит што хочит надышать воздухам и патом йей нравитца вит.

… эта симвал ни мощи или неуйазвимасти, а какойто закаснефшей ынпатенции и крайней уязвимасти, гаварит мистер Золипатрия, апять имейа в виду замок, што он чаЮО делаит.

Мы живем в глупасти, Баскул, никагда аб этом ни забывай, гаварит он мне, а йа киваю и прихлебываю чай и сматрю как Эргейтс йест свой хлеп.

Ни случайно древний ссылались на жывых и мертвых, гаварит он, атхлебывая ищо вина и кутайась в свой халат (тут немного халаднавата). Жыть значит двигатца, гаварит он. Падвижнасть эта фее. А такии вот штуки (он делает взмах рукой) это признание паражения. Черт пабери, да фсе эта ничуть ни лутше хосписа.

А што такое хоспис? спрашиваю йа, патомушто ни знаю этава слова и ни хачу включать инпланты (и должен признатца хачу штобы мистер Золипария знал аб этом).

Баскул, ты впалне можишь пользоватца теми приспасаблениями што тибе придаставили, гаварит мистер Золипария.

Ах да, гаварю йа. Йа забыл. Йа диманстративна закрываю глаза. Ни пользавался этим какоето время, сказал йа. Так, ну вот, хоспис… прежди фсиво места куда приходят умирать.

Да, сказал мистер Золипария с раздраженым видом. Ну вот йа изза тибя забыл. Патирял мыесь.

Вы гаварили, что замак как хоспис.

Этата йа помню.

Йа очинь извиняюсь, гаварю йа.

Эта ни имеит значения. Смысл таво што йа гаварю, гаврит мистер Золипария, ф том што абустраиватца падобным вот образам, ф таком вот зарание настроенном на иаражение агромнам и устрашающим нечилавечи-скам сааружении это проста абьявлять а том что твой прагрес закончился, а бес прагреса нам канец.

(Мистер Золипария очинь верит в прагрес, хатя насколька йа панимаю в наши дни эта давольна старамоднайа идея.)

Так значит никаких гигантоф никагда и не была? гаварю йа.

Баскул, гаварит мистер Золипария, аткуда эта адержимасть идеей а гигантах? Он наливаит сибе в стакан иию вина, от ниво идет пар на халодном воздухи. Йа сматрю на Эргейтс, пака он занят этим, делаю крупный план, чтобы пасматреть на ис лицо. Йа вижу ее глаза и усики и вижу как ее рот пирижевываит иахожий на ризину хлеп. Кагда мистер Золипария ставит стакан назад на 100л, йа вазвращайусь к ниму.

Дела ф том, гаварит он и апять вздыхаит, што кагда-то гиганты и ф самам деле были. Гиганты ни в том смысли што они были физичски больши на своим силам и спасобнастям и амбитциям. Ани были больши чем мы нрафствино. Они пастроили это место, они пастроили иво из скал и материалоф каторые мы ни можим делать и абрабатывать. Они эта пастроили в некатарам смысле ни бес цели, но он да нилепасти грамадный с точки зрения иво назначения. Они иво пастроили ат нечива делать. Им проста была интересна што палучитца. Но ани двигались, а мы эта фсе што асталось и типерь это место кишыт жизнйу, на так кишыт личинками и гниющий труп; мы многа двигаемся, но никакой живасти в нас нет, эта фсе прашло.

А как жи нащет крепасть-башни? гаварю йа. Уш аната вроди жива-живеханька.

Ах Баскул, гаварит он и паднимаит взглят в нибиса. Эта крепасть застоя, крепасть абиздвиженасти. Сколь-ка тибе рас нада нафтарять?

Ах да, гаварю йа. Так значит фсе эти у каторых жи-васть была улители на звезды, да мистер Золипария?

Да, улители, гаварит он, и што им ищо аставалось? Но вот чиво йа ни панимаю, так эта пачиму они аставили нас вот так рас и нафеигда и пачиму мы утратили всякую спасобнасть связыватца с ними.

И што в ваших книгах ничиво такова пра эта нету? спрашиваю йа иво. Нигде нету?

Пахоже нигде ничево, Баскул, гаварит он. Пахоже нигде. Некатарые из нас пытались искать ответы на эти вапросы и делали эта ищо во вримена незапамятный, но мы с тех пор так ни на шак и ни прадвинулись. Мы искали ф книгах фильмах файлах пленках дисках чипах биосах галаграмах накапитилях – на фсех хранителях информации извесных чилавечеству. Он отхлебываит вина. Но ничиво от тех вримен, Баскул, гаварит он и вит у ниво пичальный. Ничиво. От тех вримен о каторых мы хатим знать ничиво ни асталось. Он пажимаит нличами. Ничиво.

Йа ни знаю чиво сказать, кагда мистер Золипария становитца такой грусный и пичальный. Люди вроди ниво уже бох знаит скоко времени пытаютца выяснить штонибуть аб этам. Некатарые ищут во фсяком старье вроди книг, а другие черес крипт, где как считаитца есть фее, но проста там ничиво ни найти. А если находишь, то аттуда ни вирнутца.

Йа какта рас сказал мистеру Золипарии это фсе равно што искать иголку в ЮОги сена, а он атветил Скарее уж как искать апридиленую малекулу вады в акиани, но дажи и такое сравнение приуминыиаит труднасть задачи на нескоко нарятков.

Йа думал а том, што смагу нырнуть ф крипт (панастаящиму глубако) и вирнутца с сикретами, которые ищит мистер Золипария. Но мала таво што для этава требуитца сирьезная работа с инплантам (а йа хачу, штобы мистер Золипария думал бутта йа как правила пользуюсь сваими инплантами токо для ходок и больши ничиво), так к таму жи йа уже эта пробовал и ничиво ни палучилась.

Панимаити, там адин тока хаос.

Крипт (или криптосфера, или база данных – это фсе адно) это место где здесь фсе и праисходит, и чем глубжи ты туда уходишь тем меньши шансав вирнутца. Эта как акеан и растваримае сазнание, эта как нырнуть в кислату ниже анредиленай глубины. Он на фсю жизнь калечит тибя если нагрузишься глубако, ты вазвраща-ишшея весь сморщиный и умирающий, а уйдешь ищо глубжи так вапще ни вирнешея, но эта если и ф самам дели уйдешь очинь глубако. Ты проста полнастью дизинтегрируишея как личнасть и фсе.

Нет, канечна ты фсе ищо жив и здароф, ты вазвращаишся ф физичискую риальнасть и ничуть ни хужи чем был (абычна; если тока пагружение не было ниудачным и у тибя ни начались глюки крюки трюки кашмары хмары удары и ваапще фее), но вот крипткопия што ты туда паслал, ана исчезаит нафеигда, можишь пацилавать ее в зат на пращанье это чистый факт.

Эргейтс играет са сваей идой, ана сваими пиредними нагами и зубами придайст хлебным крошкам фсякие смешные формы и больши уже ни хочит есть. Вот сичас она делаит малинький бюст мистера Золипарии, а йа думаю интиресна видит ли он што ана делаит или он так уж протиф иплантаф и фсяких нофшестф вапще, что иво глаза ни асиащины зумиром и он ни можит увиличивать как йа.

Как ты думаишь, похош? спрашивает она у миня.

У мистера Золипарии задумчивый вит и он смотрит вникуда или в атмасферу; вдалике за стараживой башней парят стаи птиц, можит он на них смотрит.

А йа ришаю рискнуть и шипчю Эргейтс:

Очинь харашо. Ни хочишь вирнутца в каропку?

Што ты там гаваришь, Баскул, гаварит мистер Золи-пария.

Ничиво, мистер Золипария, гаварю йа. Йа проста аткашлился.

Ничиво ты ни аткашлился, ты штото сказал нащет вирнутца в каропку.

Ниужели? гаварю йа делая нивиный вит.

Йа думаю ты ни миня фсе же имел ввиду, гаварит он нахмурифшись.

Да нет жи канешна мистер Золипария, гаварю йа. Па правди гаваря йа эта сказал Эргейтс, гаварю йа, ришиф выложить фсе начистату. Йа строга сматрю на ние гражу пальтцем и гаварю, Вазвращайся ф сваю каропку немедлена, непаслушный муравьишка. Извинити, мистер Золипария, гаварю йа иму, а Эргейтс быстро изминяит бюст над каторым работаит изабражая миня с агромным носом.

И она когданибуть отвичаит? спрашиваит мистер Золипария улыбаясь.

О да, гаварю йа. Она очинь разгаворчивае малинькое сущиство. И очинь умнае.

Она што и правда гаварит, Баскул?

Канешна. мистер Золипария, она ни игра маиво ваабражения и никакой там нивидимый друк, клянусь вам. У миня был нивидимый друк, но он исчес кагда паявилась Эргейтс на прошлай нидели, гаварю йа иму, чуфствуя сибя нимного смущенным и наверна краснея.

Мистер Золипария смиетца.

И где жи ты нашол сваиво малинькава друшка? спрашиваит он.

Она выпалзла из щели, гаварю йа, и он снова смиетца, а йа смущайусь ищо больши и сильна патею. Вот чертоф муравьишка, выставляит миня дураком. На этам бюсти она делаит мне лицо такое здаровое и глупае и лапрежниму ни хочит вазвращатца в каропку.

Эта ана миня нашла, мистер Золипария, гаварю йа. Выпалзла из щели в трапезной ва время ужина в прошлый День кароля. На следущий день йа взял ие с сабой сюда, штобы ана вас увидела, но ф тот рас она пря-талсь у миня ф кармани, сказаф бутто ана застенчивая и чуствуит сибя нилофко с пастароними. Но ваапщето она гаварит и слышыт што йа гаварю а иногда нраиз-носит слава каторые и мне самаму неизвесны, клянусь вам.

Мистер Золипария киваит и пановаму с уважениим глядит на муравья Эргейтс. Можит она микро-конструкт, Баскул, гаварит он мне, ани паювляютца иногда хатя абычна и ни гаварят, а если и гаварят то ниразборчива. Памоиму по закону ты должен сдавать такии вещи властям.

Йа эта знаю мистер Золипария но ана мой друк и не сделала мне ничево плахова, гаварю йа, и патею ищо сильнее патамушто ни хачу тирять Эргейтс и жалеюу што сказал о ней брату Скалопину такак ни думал што люди падчиняютца таким строгим правилам, но вот мистер Золипария гаварит што падчиняютца и што мне типерь делать? Йа сматрю на ние, ана папрежниму работает над этим дурацким бюстам и теперь делаит мне агромныи клыки, вот видь ниблагадарная дрянь.

Успакойся, Баскул, успакойся, гаварит мистер Золипария. Йа ни гаварю што ты должин пиридать ие властям, йа проста гаварю што есть такой закон и если ты хочишь сахранить ие у сибя то лутше памалкивай а том што она умеит гаварить. Ничево другова йа ни имею ввиду. Ну и патом ана такайа малинькайа и милайа и ие так про 100 спрятать. Если за ней харашо сматреть то фсе будит в парятке. Можно йа?… начинаит гаварить он, но патом смотрит паверх миня и иво глаза лезут из арбит. Што за хирня, гаварит он, и йа проста патрясен патамушто пикагда ни слышал штобы мистер Золипария ругался, а патом над балконам паявляится тень и слышытца шум как ат бальших крылйеф и сильнай ветир и (прежди чем йа успел штолибо зделать кроми как начать паварачиватца) фамадная птица серая и болши чилавека внизапна садитца на нирила балкона, хватаит каропку, хлен складываит крылья и с крикам ныряит внис. Эргейтс только вскрикиваит, а йа вскакиваю на наги и мистер Золипария тожа и йа вижу как птица апускаит голаву и клюйот то что держит в кагтях – ест хлен! А Эргейтс между кактей птицы! Между коктим и корачкай хлеба, ие малинькие усики раскачиваютца и 1 нага тожа раскачиваитца, а патом йа тиряю ие из вида патамушто расстаяние уже очень вилико, и йа слышу как Эргейтс кричит «Баскул!..», и йа тожа кричу и мистер Золипариа кричит, но балыная птица взмывает вверх и исчизаит за кромкай крышы, и Эргейтс тожи, а йа бизутешин.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

«Лицо».

Она уставилась на свое отражение в воде, потом выпила еще немного, потом подождала, пока рябь уляжется, и посмотрела на свое лицо, потом выпила еще немного.

«Жажды больше нет. Встань. Оглянись. Голубое. Белое. Зеленое. Еще зеленое. Красное белое желтое голубое коричневое розовое. Небо облака деревья трава цветы кора. Небо голубое. У воды нет цвета, она прозрачная. Вода показывает что у нее с другой стороны. Под углом. Именно. Отражает. Сияет. Отражение. Цветражение. Розовотражение. Краснопоражение. Г-м-мм. Нет.

Пора идти дальше».

Она двинулась по тропинке, проложенной через поляну, звук воды в ручье все время оставался неподалеку.

«Летающие! Ох, какие! Красивые. Называются птицы. Птицы».

Она прошла через рощицу. Теплый ветерок шуршал в листьях. Она остановилась посмотреть на цветок на кусте у самого берега ручья. «Еще красивое». Она притронулась к цветку, потом наклонила голову, вдыхая аромат. «Пахнет сладко».

Она улыбнулась, ухватила цветок за стебель под бутоном и вроде бы собралась сорвать. Потом нахмурилась, задумалась, оглянулась и в конце концов опустила руки. Прежде чем пойти дальше, она легонько погладила бутон. «Пока».

Ручей исчез в отверстии на травянистом склоне. Тропинка переходила в ступеньки, серпантином ведущие вверх. Она заглянула в темень туннеля. «Черное. Запах… сырости». Потом направилась по ступенькам на вершину склона и увидела там тропинку пошире, петляющую между высоких кустов и низких деревьев.

«Хруст хруст. Ага, гравий. Ноги. У-у у-у у-у. Иду по зеленому. Боли нет… Лучше».

Вдалеке за высоким хребтом виднелась башня.

«Здание».

Потом она увидела что-то такое, что заставило ее остановиться; она смотрела какое-то время, не отводя взгляда; кусты, выстриженные в форме огромного квадратного замка с четырьмя квадратными башнями, зубцами, подъемным мостом, сложенным из голых, переплетенных стволов деревьев, и рвом, где видны серебролистые растения.

Она встала у края этого лжерва, посмотрела на неспокойную серебристую поверхность, потом перевела взгляд на стены замка, в которых тихонько шуршал ветер. Она покачала головой. «Нет воды. Здание? Не здание».

Она пожала плечами, повернулась и пошла дальше, продолжая покачивать головой. Еще минута ходьбы вдоль травянистого края длинной аллеи, и она оказалась между рядами огромных голов, взирающих друг на друга через гравиевую дорожку.

Каждая из этих голов была в два-три раза выше ее и была образована несколькими различными кустарниками и другими видами растений, которые давали светлые и темные тона, ровную или морщинистую кожу и всевозможные цвета волос. Губы были из листьев пыльно-розового цвета, белки глаз – растение, которое использовалось для имитации воды во рву, окружающем кустарниковый замок позади, глазная радужка получала свой цвет от пучков крохотных цветов нужного оттенка.

Она остановилась и какое-то время изучала первое лицо, потом улыбнулась. Она двинулась в направлении башни вдалеке и остановилась, только когда одна из голов начала говорить.

– … говорит, что можно не беспокоиться, и я думаю, он прав. Мы же, в конце концов, не какие-нибудь первобытные. То есть я хочу сказать, что это всего лишь пыль. Всего лишь большое пылевое облако. И еще один ледниковый период – это вовсе не конец света. Энергия у нас будет. Под землей находятся уже целые города, в каждом есть свет и тепло, и постоянно строятся новые. У них там парки, озера, неплохая архитектура и никакого недостатка в удобствах. Возможно, за время Вторжения мир изменится, а когда оно закончится, несомненно станет совсем другим. Многие виды и артефакты придется сохранять искусственно, а ледники повлияют на географию планеты, но мы выживем. Даже если все пойдет по худшему сценарию, мы можем погрузиться в анабиоз и проснуться на вычищенной, выдраенной планете и встретить яркую свежую весну! Неужели это так ужасно?

Она стояла, понимая только половину слов, с разинутым ртом. До этого она была уверена, что головы ненастоящие. Они были искусственные, как и замок. Но эта вот, оказывается, могла говорить голосом более низким, чем у нее самой. Она спрашивала себя, надо ли что-то ответить, но решила, что голова обращается не к ней. Потом голова заговорила другим голосом, ближе к ее собственному:

– Если все так, как ты говоришь, то ничего ужасного. Но я слышала, что все может обернуться гораздо хуже. Говорят, что мир замерзнет, что все океаны затвердеют, что интенсивность солнечного света уменьшится до лунного и все это продлится тысячу лет. Другие говорят, что солнце померкнет, а потом снова вспыхнет. Пыль вызовет солнечный взрыв, и вся жизнь на земле погибнет.

– Понимаешь, – сказал первый, более низкий голос, – некоторые говорят, что мы замерзнем, а другие утверждают, что зажаримся. А истина, как всегда, лежит посредине между крайностями, а в результате, возможно, вообще ничего не изменится и все останется почти как есть, а так оно чаще всего и происходит. Я остаюсь при своем мнении.

Она решила, что должна что-нибудь сказать.

– Я тоже остаюсь при своем мнении, – сообщила она голове.

– Что?

– Кто?…

– Беда! Здесь кто-то есть…

Изнутри головы послышались какие-то шумы, потом из кустарникового лица – из середины щеки – появилось лицо настоящее, крупнее и мощнее, чем ее лицо, а над верхней губой у него виднелись редкие волоски.

– Мужчина, – сказала она себе. – Хэлло.

– Что за черт, – сказал мужчина, широко открыв глаза. Он смерил ее взглядом с головы до ног. Она посмотрела на свои ноги и нахмурилась.

– Кто там? – спросил другой голос из головы.

– Девушка, – сказал мужчина через плечо. Он ухмыльнулся и снова смерил ее взглядом с головы до ног. – Голая девушка. – Он рассмеялся и снова оглянулся. – Немного похожа на тебя. – Послышался шлепок, он сказал «ой!» и исчез.

Она наклонилась, размышляя, не заглянуть ли внутрь головы, откуда доносились шепот и шорох.

– Кто она такая?

– Понятия не имею.

Из головы появились мужчина и женщина. Одетые. Мужчина держал легкий коричневый пиджак.

– Брюки, – сказала она, указывая на яркие панталоны женщины, заправлявшей блузку.

– Не стой разинув рот, – сказала женщина мужчине, который стоял, улыбаясь ей. – Дай ей свой пиджак.

– С удовольствием, – сказал мужчина и протянул ей пиджак. Он отряхнул листья с рубашки и из волос.

Она посмотрела на его рубашку, потом надела пиджак, не без неловкости, но действуя правильно. Рукава пиджака, издававшего запах муксуса, были длинны, и ее ладони исчезли в них.

– Хэлло, – сказала она еще раз.

– Что ты тут расхэллокалась?! – сказала женщина. Кожа у нее была бледная, а волосы – золотистые.

Мужчина был высок. Он поклонился, ухмылка не сходила с его губ.

– Меня зовут Джил, – сказал он. – Джил Велтесери. – Он указал на женщину. – А это Лючия Чаймберс.

Она кивнула и улыбнулась женщине, на чьем лице в ответ мелькнула улыбка.

– А как зовут меня? – спросила она у мужчины.

– Как?… Не понял?

– Как зовут меня, – повторила она. – Ты – Джил Велтесери, она – Лючия Чаймберс. А кто я?

Несколько мгновений они молча смотрели на нее. Женщина опустила глаза и смахнула какую-то пушинку с блузки. Спокойным голосом нараспев она произнесла:

– Ду-роч-ка.

Мужчина весело рассмеялся.

– А-га, – сказал он.

2

Ветер незатупляющимся острием рассекал воздух, как проволочный нож, распиливал горло и легкие Гадфий с каждым ее затрудненным сиплым вдохом. Долина представляла собой абсолютно плоское, почти однообразное пространство шириной в четыре километра, расположившееся наклонно под потемневшим пурпурным небом; от головокружительной белизны начинали слезиться глаза. Пронзительный сухой ветер гулял под сводом цвета синяка и с причитаниями носился над стерильными пластами соли, поднимая пылевидные сухие частицы, которые превращали воздух в пескоструй для кожи.

Я – рыба, подумала Гадфий и, вероятно, рассмеялась бы, если бы могла сделать вдох. Рыба, извлеченная из теплых жидковатых глубин и брошенная на эту высокую соляную корку берега. И вот она лежит здесь, хватая ртом иссушающий воздух, и умирает под тонкой пленкой атмосферы, под небосводом, на половине которого среди белого дня ярко и немигающе светят звезды.

Она сделала знак ассистентке, та подала маленький кислородный цилиндр. Гадфий глотнула из маски холодную порцию газа, заполнившего ее легкие до самых дальних уголков.

Утром побывала на строительстве кислородного завода, а днем опробую их будущий продукт, подумала она. Она кивком поблагодарила помощницу и возвратила цилиндр.

– Пожалуй, нам лучше вернуться, главный ученый, – сказала женщина.

– Сейчас. – Гадфий подняла козырек с глаз и снова уставилась в бинокль.

Соленая пыль и песок кружились вихрями, образуя перед ней завесу, а от холодного ветра слезились глаза. Серо-черные камни вблизи обсерватории были похожи на гигантские хоккейные шайбы. Каждый камень имел в диаметре около двух метров, в высоту – полметра и предположительно был из чистого гранита. Они двигались но этой долине уже в течение тысячелетия, скользя по местами отполированной до блеска поверхности соленой чаши, – случалось это каждый раз при выпадении снега и последующем ветре. Снег и лед, образующиеся здесь, превращались в воду с помощью системы трубопроводов, протянутых под долиной, и солнечного света, отраженного зеркалами на двадцатом уровне крепость-башни, – сверкающей громады в трех километрах к северу.

Долина Скользящих Камней являла собой плоскую крышу комплекса гигантских комнат на восьмом уровне крепости; эти огромные, почти пустые и практически необитаемые пространства располагались словно по окружности огромной втулки; внешняя стена постройки с юго-юго-востока до запада была прорезана километровой высоты окнами. Всегда считалось, что мощная система углубленных трубопроводов и зеркал башни не допустит накопления в долине льда такой толщины, что крыша обрушится, хотя никто так и не знал, зачем крышу сделали горизонтальной. Неизвестно было также назначение камней и то, почему схема их движения отличается (хотя и незначительно, но совершенно очевидно) от той, по которой они должны были бы двигаться в соответствии с расчетами, проведенными на точнейших компьютерных программах и реальных моделях, доподлинно воспроизводящих среду их нахождения.

Мобильная обсерватория (трехэтажная сфера на восьми длинных ногах-опорах, оснащенных двигателями и колесами, напоминающая громадного паука) вот уже сотни лет следовала за этими таинственными камнями по долине, собирая данные в колоссальных объемах, но не внося ничего существенного в понемногу стихающие споры о происхождении и назначении камней. Кое-что удалось узнать, когда несколько столетий назад был проведен частичный анализ одного из камней, хотя новая информация и сводилась главным образом к тому, что при откалывании кусочков камня крепость-башня с двадцатого уровня посылает луч (причем как днем, так и ночью), так четко сфокусированный, что исследователь мгновенно испаряется. Естественно, что новоприобретенная информация вела в тупик.

Гадфий посмотрела туда, где Долина Скользящих Камней переходила в темно-багровое небо. По лицу ей, словно бритвой, резанул ледяной порыв ветра, и пришлось закрыть глаза. Соль, как песок, набивалась под веки. Она ощущала вкус соли, нос изнутри обжигало.

– Ну, ладно, – сказала она, с трудом вдыхая сухой воздух. Затем повернулась спиной к перилам, и ассистентке пришлось поддерживать ее по пути в шлюз.


– Круг начал образовываться в шесть тринадцать сегодня утром, – сообщила им старший наблюдатель. – Его формирование завершилось в шесть сорок две. Задействованы все тридцать два камня. Расстояния между камнями ровно по два метра, что равно их диаметру. Они образовали идеальный круг с точностью выше десятых долей миллиметра. Коэффициент отклонения от прогнозировавшегося движения на период образования нынешней конфигурации составил шестьдесят процентов. В прошлом он никогда не превышал двенадцати и трех десятых процента, а за прошедшие десять лет не выходил за пределы пяти процентов.

В столовой обсерватории сидели Гадфий, ее адъютант Расфлин и помощница Госкил, старший наблюдатель мобильной обсерватории Клиспейр и трое из четверых младших наблюдателей.

– И мы находимся точно в центре долины? – спросила Гадфий.

– Да. И опять с точностью до десятых долей миллиметра, – ответила Клиспейр – хрупкого вида преждевременно состарившаяся женщина с клочковатыми белыми волосами. Сорока годами раньше Гадфий знала ее по университету. И тем не менее, несмотря на возраст, она, как и другие наблюдатели, могла работать без дополнительного кислорода и подкачки, тогда как Гадфий это было не по силам. Она, Расфлин и Госкил могли сейчас дышать свободно только потому, что в обсерватории для их удобства чуть повысили давление. К тому же, говорила она себе, они всего за два часа поднялись с высоты около тысячи метров до восьми километров над уровнем моря, и обычные человеческие существа страдали бы тут от высотной болезни, к которой у нее был генетический иммунитет, – маленькое утешение.

– Но эта фигура все же образовалась не вокруг лаборатории.

– Нет, мадам. Мы стояли приблизительно в четверти километра отсюда почти строго на север и ждали ветра после вчерашних осадков и таяния. Камни начали двигаться в четыре сорок одну по модели «тэ-восемь», с коэффициентом отклонения один. Они изменили направление…

– Может быть, визуальная демонстрация будет… нагляднее, – прервала ее Госкил.

Сидевшие за столом наблюдатели обменялись смущенными взглядами.

– К сожалению, – сказала Клиспейр, откашлявшись, – эта конфигурация образовалась во время профилактики системы слежения. – Она извиняющимся взглядом посмотрела на Гадфий. – Мы, конечно же, очень маленькое и, возможно, незначительное исследовательское подразделение, и я не знаю, в курсе ли вы моих отчетов за последние несколько лет. Я сообщала об учащении поломок оборудования и просила увеличить финансирование, но…

– Понятно, – нетерпеливо сказал Расфлин. – У вас явно нет имплантов, мадам, но я полагаю, кто-нибудь из ваших сотрудников зафиксировал происходящее на свой инструментарий.

– К сожалению, нет, – со смущенным видом сказала Клиспейр. – Как оказалось, все наши сотрудники из Привилегированных.

Расфлин был потрясен. Рот у Госкил слегка приоткрылся.

Клиспейр, виновато улыбнувшись, развела руками.

– Ничего не поделаешь – таковы реалии.

– Значит, визуальной записи у вас нет, – сказал Расфлин, вкладывая в свою интонацию недоумение и раздражение.

Госкил, дунув, отбросила прядь волос с лица, вид у нее был мученический.

– Положение неприемлемое, – согласилась Клиспейр. – Наблюдатель Койр, – она кивнула в сторону одного из двух молодых мужчин, который застенчиво улыбнулся, – отснял кое-что на свою камеру, но…

– Можно посмотреть? – спросил Расфлин, постукивая пальцами по столешнице.

– Конечно, только…

– Мадам, с вами все в порядке? – спросила Госкил у Гадфий.

– Да… то есть вообще-то нет… – Гадфий уронила голову на свои руки, лежащие на столе, что-то пробормотала и замерла.

– Господи!

– Наверно, нужен кислород…

– К сожалению, давление в обсерватории нельзя поднимать выше нынешнего уровня, а мы привыкли к… наше упущение. О господи!

– Спасибо. Мадам, кислорода.

– Пожалуй, нам надо отправляться назад…

– Пусть сначала полежит немного.

– Моя комната, конечно же, в вашем распоряжении.

– Ничего, я в порядке, – слабым голосом проговорила Гадфий. – Голова немного разболелась.

– Идемте. Если вы ей поможете… вот так.

– Я принесу кислород.

– Пожалуй, нам надо…

– … ей всегда все самой нужно увидеть.

– Ничего страшного.

– Вот сюда.

– Не делайте из этого трагедии… Очень неловко… Мне ужасно жаль.

– Мадам, прошу вас, экономьте дыхание.

– Ах да, извините. Очень неловко.

– Осторожно, ступеньки.

– Не торопитесь.

– Теперь сюда. Вы уж извините, здесь мало места. Позвольте, я…

Гадфий в маленьком помещении оглушали громкие голоса и другие звуки; она позволила уложить себя на узкую кровать, а на лицо ей снова надели кислородную маску.

– Позвольте, я с ней останусь. А вы посмотрите, что записал наблюдатель Койр. Я уверена, другие смогут ответить на все ваши вопросы…

– Вы уверены? Я могла бы…

– Не волнуйтесь, милочка. Пусть одна пожилая дама поухаживает за другой.

– Если вы уверены…

– Конечно же.

Потом она услышала щелчок и хрипловатое шипение – дверь затворилась. Гадфий открыла глаза.

Она увидела над собой нерешительно улыбающееся лицо Клиспейр.

Гадфий обвела комнату настороженным взглядом.

– Здесь безопасно, – прошептала Клиспейр, – если только мы не будем кричать.

– Клисп… – сказала Гадфий, садясь и протягивая руки.

Они обнялись.

– Рада тебя снова видеть, Гадфи.

– И я тоже, – прошептала Гадфий. Потом она взяла руки Клиспейр в свои и взволнованно заглянула в ее глаза. – Ну так рассказывай, подружка, что случилось. У нас был контакт с башней?

Клиспейр не смогла сдержать улыбки, в которой, впрочем, сквозила тревога.

– Что-то вроде того, – сказала она.

– Рассказывай.

3

Граф Сессин умирал много раз. Один раз в авиакатастрофе, раз во время несчастного случая с батискафом, раз от руки убийцы, раз на дуэли, раз от руки ревнивой любовницы, раз от руки ревнивого мужа любовницы и раз от старости. И вот он вторично умер от руки наемника. Теперь наемником оказался мужчина, причина убийства была графу неясна, и – что самое главное – это была его последняя смерть. Теперь он был мертв физически и навсегда.

Местом первого инкриптового воскрешения Сессина была виртуальная версия его апартаментов в штабе Аэрокосмического клана в Атлантической башне; обычно возрождения примимортис[1] осуществлялись в привычной для них спокойной атмосфере в присутствии образов друзей и семьи.

Для своих последующих воскрешений он избрал необитаемый и уменьшенный в масштабе макет Серефы: именно здесь он и очнулся на кровати в одиночестве и, судя по всему, превосходным весенним утром.

Он лежал на кровати и поглядывал вокруг. Шелковые простыни, парчовые занавески, картины, написанные маслом, ковры на полу, стены, обитые деревянными панелями, высокие окна. Он чувствовал себя до странности спокойным и чисто вымытым.

Он провел рукой по розоватой шелковой простыне, выравнивая складки, потом закрыл глаза, пробормотал: «Speremus igitur» и снова открыл глаза.

Улыбка его была печальной.

– Ну вот, – сказал он.

Почти с первых дней появления того, что называлось Виртуальной Реальностью, существовало непреложное требование: даже самая глубокая и коренным образом измененная и исправленная виртуальная среда (в первую очередь именно такие среды) должна включать периоды сна (пусть и усеченные), а к концу каждого из них спящий должен видеть сновидение, где ему предложат опцию возвращения в реальность. Сессину, конечно же, такой возможности перед теперешним пробуждением не предлагалось, и повторение его личного кода для быстроты полного пробуждения лишний раз подтверждало, что происходившее не было частью произвольного виртуального сценария; большая реальность для него была уже невозможна – он имел дело с имитацией. Теперь он попал в крипт окончательно – окончательно и бесповоротно.

Сессин поднялся с кровати, дошагал до высоких окон и вышел на балкон. Воздух был свежий и прохладный, дул сильный ветер. Его пробрала дрожь, он поднял правую руку к лицу – посмотрел на пупырышки гусиной кожи, потом представил себе, что ветер прекратился. И ветер прекратился.

Он представил себе, что ветер подул снова, но теперь не холодный; через мгновение он почувствовал резкий чистый ветер в ноздрях и прохладу на обнаженной коже, но теперь дрожь уже не пробирала его.

Он подошел к перилам. Балкон располагался в одном из верхних пределов уменьшенной крепости и выходил на запад. На западной части внутреннего двора лежала тень замка, а темный силуэт крепость-башни едва касался подножия куртины. Как и распорядился Сессин, никого вокруг не было видно, даже птиц и зверей. Небо, холмы вдалеке и сам замок выглядели полностью убедительно.

Он представил себя на крепость-башне.

/и оказался там; внезапно очутился на ярко разукрашенных деревянных подмостках на вершине самой высокой башни замка – над ним были только древко с развевающимся флагом (его клана). Обзор отсюда был гораздо лучше – Сессин мог видеть океан далеко на востоке. Под перилами начиналась наклонная черепичная крыша, простирающаяся до круговой зубчатой стены.

Он ухватился за деревянные перила с такой силой, что костяшки пальцев у него побелели, потом присел и осмотрел перила – в форме перевернутой буквы «U» – снизу. Красная краска снизу была убедительно шероховатой, с маленькими пузырьками ровной затвердевшей краски около угла, образованного вертикальной и горизонтальной частью перил. Он прижал к одному из пузырьков ноготь большого пальца и с силой надавил на него. Когда он отвел палец, на полусфере краски отпечаталась канавка.

Он быстро поднырнул под перила, оттолкнулся и прыгнул, упал на наклонный черепичный склон крыши, перевернулся вокруг оси, больно ударился плечом и, перелетев сквозь зубцы, кувырком понесся к крутому скату крыши далеко внизу. Ветер все сильнее ревел у него в ушах но. мере приближения к нему крыши.

«Глупость какая», – сказал он, хватая ртом тугой воздух.

Он отменил травму плеча и решил… лететь; крыша внизу наклонилась, и он заскользил в сторону, рассекая воздух над замком.

Если бы он разбился насмерть об эту выстланную черепицей крышу, то это привело бы к еще одному – почти немедленному – новому рождению в той же кровати, с которой он только что поднялся; восьми жизням базовой реальности соответствуют восемь жизней здесь. Если ты желаешь закончить их, то будешь оставаться без сознания на протяжении траура и пробудишься на замедленный реальный и субъективный час, чтобы побеседовать с одним из скорбящих родственников и друзей; за этим сразу же следует уничтожение. Такой выбор довольно редок, но тем не менее он остается для тех, у кого депрессия или тоска простираются и за пределы смерти.

Летел он точно так, как помнил об этом по детским снам; это потребовало от разума безумного напряжения – все равно что крутить педали велосипеда, хотя твои ноги при этом и не двигаются. Если прекратить эти виртуально-сонные усилия, то начнешь медленно падать на землю. Чем сильнее крутишь педали, тем выше поднимаешься. Ни усталости, ни страха он не чувствовал – только удивление и опьянение.

Какое-то время Сессин летел вокруг замка: сначала он был голый, потом надел брюки, рубашку, смокинг. Он опустился на балкон спальни, в которой проснулся.

На столике у кровати его ждал легкий завтрак. Прежде на этом этапе (во всех своих других возрождениях с самого первого) он ел, потом предавался по полной утренней программе занятиям любовью с горничной – он помнил ее со своего позднего детства, и она была первой женщиной, к которой он вожделел, а также одной из немногих, которую не смог отблагодарить. Однако на сей раз он отменил завтрак, нарастающий голод и появление горничной. Не собирался он проводить несколько следующих личных месяцев и в библиотеке замка, перечитывая книги, слушая музыку, смотря фильмы и записанные пьесы и оперы, наблюдая дискуссии воссозданных древних (или принимая в них участие), воссозданные исторические происшествия или виртуальные вымыслы.

Он представил себе древний телефон у своей кровати и поднял трубку.

– Але? – Голос был приятный и бесполый.

– Хватит, – сказал он.

Замок исчез – он даже еще и трубку не успел повесить.


До его похорон оставалось еще достаточно времени.

На этом этапе (как и все мертвые, высокого или низкого положения, Привилегированные или нет) он должен был получить окончательное свидетельство суда крипта, свирепо беспристрастного. Как сказано в пословице: крипт глубок, а душа человеческая мелка. И чем мельче была душа, тем меньшая ее часть сохранялась в базе данных как независимая сущность; лишенные собственных мнений, с коэффициентом самобытности, близким к нулю, растворялись почти полностью в океанических глубинах информационных потоков крипта, насыщенных предшествующим знанием; после этого оставалась лишь тонкая пленка воспоминаний и краткое описание точной формы их бренной оболочки, а избытки их существ уничтожались криптом, который не выносил никакого дублирования.

Если вдруг потребуется снова вызвать эту личность к жизни в мире базового уровня, то ее можно будет в точности воспроизвести по имеющейся в крипте базе данных мыслящих типов.

Считалось, что неизбежность такого приговора стимулировала людей к работе над собой в обществе, которое, казалось, вполне могло функционировать почти без какого-либо человеческого участия.

Сессину (даже не принадлежи он к Привилегированным), который на протяжении нескольких жизней усердно работал над собственным развитием, было гарантировано как практически, так и теоретически продолжение личностного существования в базе.

Даже если бы ему предстояла принудительная инкорпорация (а именно такая судьба со временем ждала всех малых мира сего), у него все равно хватило бы времени на то, что он задумал. Три дня в физической реальности до его похорон равнялись более чем восьмидесяти годам в ускоренной временной среде крипта. Времени достаточно, чтобы прожить еще одну жизнь после смерти, и вполне хватит, чтобы провести расследование причин убийства – если того пожелает умерший.


– Все данные со времени вашего убийства были, естественно, зафиксированы вашей биосистемой и переданы на записывающее устройство командирской машины и на компьютер. Компьютер был уничтожен вместе с машиной, когда ваш убийца принялся обстреливать из орудия камнехода транспорты конвоя, чем вызвал на себя ответный огонь. Что же касается записывающего устройства, то оно уцелело. Кроме того, поняв, что машина подвергается нападению, система передала свою функцию записи состояния на ближайшие машины конвоя, и эти распечатки совпадают с данными, имеющимися в самом записывающем устройстве. Таким образом, мы с высокой степенью вероятности можем допустить, что ваши последние воспоминания точны.

Конструкт главного крипт-юриста Аэрокосмического клана формировался таким образом, чтобы отвечать потребностям клиентов; в случае Сессина это означало, что крипт-юрист принял облик высокой, весьма привлекательной женщины, только вступившей в средний возраст. Длинные черные волосы убраны назад и связаны пучком, лицо почти без косметики, мужская одежда корпоративного стиля конца двадцатого века, говорит со спокойной уверенностью. Сессину это даже показалось забавным – именно такой образ идеально подходил для него и как слушатель, и как объект внимания. Ни вранья, ни лишних движений или жестов, ни ложного панибратства, ни жульничества, ни малейших попыток произвести впечатление или заискиваний. Учтено было и то, что он не умеет надолго сосредотачиваться и быстро начинает испытывать скуку – говорила женщина быстро. А в паузах он мог представлять ее раздетой (но поскольку она была самостоятельной сущностью в крипте, такая игра воображения приносила плоды ничуть не в большей мере, чем если бы они вдвоем были реальными людьми базовой реальности).

Он подумал, что конструкт мужского пола справился бы с задачей ничуть не хуже, но Сессину нравились умные, сообразительные, уверенные в себе женщины, и он презирал типовые модели таких конструктов, потому что расхожие представления требовали от них казаться немного уязвимыми, по-девичьи капризными, а это предположительно заставило бы его почувствовать, что, несмотря на свою очевидную действенность и материальность, такая женщина является легкодоступной сексуально и уж никак не ровней ему.

Они сидели в хранилище Банка Англии времен Эдуарда VII. Сиденья под ними были сделаны из золотых брусков и обложены для мягкости слоями больших белых пятифутовых банкнот; перед ними стоял стол на колесиках, на каких обычно перевозят слитки. Примитивные электрические лампочки мигали на металлических стенах, в которых отражались стоики и штабеля золотых плиток. Сессин позаимствовал этот образ из литературы виртуальной реальности начала двадцать первого века.

– Что у нас имеется на моего убийцу?

– Его звали Джон Илсдрун Четвертый, лейтенант. Ни в происхождении, ни в поведении за последнее время ничего необычного. С его имплантами успели «поработать», и если он сохранится где-либо в годной к употреблению форме, то не в общем теле крипта. Мы проводим углубленную проверку всех его жизней и контактов, но на это потребуется несколько дней.

– А что за послание он получил?

– Расшифрованная эхограмма гласит: «Veritas odium parit».

– «Истина порождает ненависть». Настоящая криптография.

Конструкт позволил себе улыбнуться.

В базовой реальности с момента его смерти не прошло и пяти минут, и большую часть этого времени он был без сознания; набор данных, в которых была зашифрована его личность, перед активацией приводился в соответствие с тщательно и всесторонне проверенными данными со времени и места его убийства; остатки командирской машины, где были убиты он и остальной экипаж, все еще догорали на растрескавшемся полу Комнаты Южного Вулкана. Конвою еще предстояло соответствующим образом перегруппироваться после предательской атаки молодого лейтенанта. Содиректоры Сессина по Аэрокосмическому клану были срочно вызваны на виртуальное заседание, которое ожидалось через субъективные полчаса, а на заседание в базовой реальности в Атлантической башне – через реальные два часа (в субъективном выражении через два года и три месяца); тем временем связались с его женой, которая пока не ответила.

– Проследите путь закодированного послания. Как оно сумело попасть в защищенные военные сети?

– Это расследуется. Юридические согласования, все довольно сложно.

Сессину это было понятно. Военных будет не так-то легко убедить открыть свою базу данных для внешнего расследования.

– Я хочу запросить срочную аудиенцию у Адиджина.

– Вызываю дворец, королевские апартаменты… офис монарха… есть связь… кабинет личного секретаря его величества… вызов проходит… конструкт личного секретаря на линии в реальном времени. Заменить?

– Заменяйте.

Женщина исчезла, мгновенно превратившись в маленького худого человечка, облаченного в черный фрак, с длинной палкой в руке. Он обвел взглядом хранилище, встал, слегка кивнул головой, приветствуя Сессина, потом снова сел.

– Граф Сессин, – сказал он. – Король попросил меня передать вам, что он был потрясен, узнав о вашем убийстве. Он просил также выразить его глубочайшее сочувствие вам и тем, кто у вас остался. Еще он просил меня заверить вас, что будет сделано все возможное для искоренения ответственных за это грязное преступление.

– Спасибо. Я бы хотел как можно скорее получить аудиенцию у его величества.

– Его величество сможет уделить вам немного времени между другими встречами через двадцать реальных минут – приблизительно четыре месяца субъективных.

– Тогда я должен просить о срочной встрече.

– Я понимаю ваше потрясение, понимаю, что вы чувствуете, граф Сессин. Но его величество проводит сейчас важную встречу с представителями наступающих сил Часовни, обсуждаются условия мирного соглашения. Мы проинформировали его о вашей смерти, а он выразил вам соболезнования, о которых я только что сообщил. На это ушло все время, допустимое дипломатическим протоколом. Мы не можем больше прерывать переговоры с делегацией инженеров, не рискуя вызвать у них подозрения и не ставя под угрозу достижение соглашения.

Сессин задумался. Секретарь сидел, терпеливо улыбаясь ему. Взвешивая слова, Сессин заговорил снова.

– Меня беспокоит то, что сообщение, которое, судя но всему, было сигналом к моему убийству, было встроено в военную шифрограмму, посланную из штаба армии, а значит, что либо взломана система передачи информации, либо в штабе – не ниже чем на среднем уровне – сидит предатель. – Он помолчал, давая возможность высказаться секретарю, если тот пожелает, потом продолжил: – Король санкционировал полномасштабное военное расследование?

– Расследование санкционировано.

– На каком уровне?

– На уровне, соответствующем вашему положению, граф. На самом высоком уровне.

– С полным доступом к базам армии?

– Это невозможно. Тактические причины физически не позволяют армии без предварительной подготовки допускать к своим сетям посторонних. Необходимо все согласовать, получить разрешения в различных инстанциях, иначе будет включаться автоматическая блокировка системы безопасности. На все эти процедуры потребуется реальное время. Запросы уже посланы, однако…

– Спасибо, личный секретарь. Соедините меня с высшим военным командованием пятого уровня и заменяйтесь.

Конструкт успел напустить на себя раздраженный вид, прежде чем замениться на молодого солдата в полной униформе.

– Граф Сессин.

– Это пятый уровень? – Сессин нахмурился. – Я полагал…

Молодой солдат быстро извлек парадный меч из ножен и тем же движением полоснул им над столиком, отделяя голову Сессина от плеч.

«Что?!» – подумал тот, потом все помутилось перед его глазами.


Он проснулся в одиночестве в спальне, располагавшейся в башне Серефы уменьшенного масштаба; судя по всему, стояло превосходное весеннее утро.

Он лежал на кровати и поглядывал вокруг. Шелковые простыни, парчовые занавески, картины, написанные маслом, ковры на полу, стены, обитые деревянными панелями, высокие окна. Он чувствовал себя вымытым и обеспокоенным.

Закрыв глаза, он произнес «Speremus igitur» и снова открыл глаза.

Он улыбнулся встревоженной улыбкой. «Так-так», – сказал он.

Он поднялся с кровати, оделся в то, что было на нем раньше, и вышел на балкон.

Внимание его привлекла точка вдалеке, где-то над куртиной. Вокруг нее было что-то вроде светового ореола, тонкий, неясный след за ней…

Он видел, как точка увеличивается, потом представил себя на крепость-башне.

/Он снова стоял на ярко разукрашенной деревянной платформе, над ним на ветру развевался флаг. Он увидел, как ракета пробила кровлю крыши внизу и исчезла в башне, в которой он стоял несколько секунд назад. Башня взорвалась; на балкон вырвалось бледно-желтое пламя, разметав по всему уровню камни. Рухнувшую от взрыва крышу подбросило; словно стая вспугнутых птиц, разлетелась во все стороны черепица.

Прямо через балконные окна. Сессин был удручен и ошарашен.

Он не видел и не слышал, что ударило его сзади, лишь уловил взрыв света и оглушающий удар.

Он проснулся в кровати один; судя по всему, стояло превосходное весеннее утро.

Он полежал несколько секунд, потом представил себя на вершине крепость-башни.

/Он увидел первую ракету, пролетающую над куртиной на западе. Он повернулся и увидел другую, приближающуюся с востока. Они летели на одном с ним уровне и быстро приближались. Он вспомнил ощущение, которое испытал, когда услышал выстрелы внутри камнехода, и нырнул внутрь – узнать, что происходит. Он представил себе вид, открывающийся из внутреннего двора замка,

/потом из башни на южной куртине,

/потом на северной,

/потом из комплекса восточных ворот, /потом с низких холмов внутри замка. Все сооружение задрожало и исчезло в сотрясшей его серии взрывов, огненных вспышек. Высоко в воздух взмыли обломки камней и дерева – черные в окружающем их пламени.

– Сессин?

Он повернулся и увидел образ первой своей жены – она стояла на тропинке за ним, хорошенькая, как в день их первой встречи. Она никогда не называла меня…

Она набросилась на него с куском рояльной струны – он и двинуться не успел. Обхватила его, опутала, продемонстрировав силу, никак не свойственную человеку.


Он проснулся в кровати один. Что это? Что происходит? Кто?…

Свет в окне, что-то…

Глупец!

Потом свет повсюду.


Он проснулся на кровати.

– Аландр, – выдохнула молодая горничная рядом с ним, потянулась к нему.

Он был на палубе яхты клана, стоявшей вечером на якоре вблизи Стамбула; внизу темнел Босфор, наверху виднелись арки мостов-близнецов. Сердце его колотилось. Он быстро оглянулся. Никого. Он поднял взгляд вверх. Что-то вывалилось из-за перил моста… он стал представлять себе… потом снова весь город осветился атомно-ярким светом…


Он проснулся.

– Ала…

/Он лежал в кровати в своей квартире в штабе Аэрокосмического клана в Атлантической башне.

На него смотрел врач, лицо которого показалось ему знакомым, смотрел с сожалением. Молодой доктор разрядил пистолет, наведя его точно между глаз Сессина.

Он проснулся. – Ал…

/Он был в яслях цитадели клана Сиэтл. Над ним склонилась нянька. Его плач был вспорот ножом. И что-то внутри его вскрикнуло: Семь!


Он проснулся.

Он был в номере отеля – маленьком, безвкусно отделанном. Занавеси были задернуты, в номере горел свет. Он сидел. Сердце его стучало, холодный пот покрывал тело. Он отменил ложные физические симптомы своей паники, а потом начал представлять себе, что находится где-то не здесь… но больше бежать ему было некуда, а поскольку он не знал, где находится, то решил, что это место ничуть не хуже других и можно побыть здесь некоторое время.

Что произошло? Что затевалось?

Он поднялся и подошел к окну, осторожно отодвинул краешек занавески, оставаясь при этом за стеной. Он предполагал, что, как только он выдаст свое местонахождение, на него сейчас же обрушится град пуль или еще одна ракета.

Он увидел темный город, порт в огромном тусклом пространстве, сплошь усеянном маленькими огоньками. Вдалеке за кранами и причалами плескалась темная вода. На равном расстоянии друг от друга в сумерках за чернильной водой виднелись огромные столбы, возникающие из широкого и низкого моря, как невероятно идеальной формы скалы, уходящие ввысь, к черному как смоль небосводу, который он скорее вспомнил, чем увидел.

Он по-прежнему был в Серефе, точнее под ней, на контейнерном уровне. Порт назывался Ублиетт.[2] На узкой улочке внизу все было тихо-спокойно. За тенями высоких узких зданий напротив светились какие-то огни, а в самом порту он видел корабли у причалов, краны, медленно ползущие туда-сюда над ними, и некое движение в лужицах тускловатого желтого света на самих пристанях.

Он отпустил занавеску, оглядел комнату. Здесь почти ничего не было – небольшая кровать, стул, стол, ширма, шкафчик у кровати. Табличка на внутренней стороне двери гласила, что это седьмой номер на седьмом этаже гостиницы Спасения.

В ящике шкафчика он нашел бумажный конверт.

С надписью: Аландр Жованкс.

Так его звали до повышения.

Внутри лежал сложенный лист со словами: «Прочти меня».

Он прочел.

4

Баскул, йа знаю, што тибе эта тижало, но боха ради, иаринь, это всего лишь муравьишка.

Эта был неабыкновеный и уникальный муравей, мистер Золипария, гаварю йа ему, чуфствуя себя винава-тым ф том, што с ней праизашло.

Мы внутри глазнова йаблока северной горгульи Розбрит в кабинете мистера Золипарии. У мистера Золипарии в кабинети йесть такая штука называитца тили-фон куда можно гаварить (я дажи и ни знал, што у нива йесть такая, на правди гаваря, мне кажитця что он дажи смущон изза этава). Йа настаял и он свизался с ахраной штобы саапщить о праисшествии, хатя он им тока и сказал, што птица украла ценую древнюю каропку, а ни муравья. (Ваапщета каропка никакая ни древняя вофси, но эта ни имеит значения.) Йа попытался вызвать ахрану сам, как тока эта случилась, но ис прошлава опыта йа знайу што ани миня ни слушают патамушта йа маладой.

Мы надеялись, что птица, каторая украла Эргейтс была ис тех што акальтцованы с камирой и фсем таким, или ис тех за каторыми видетца пастаянае наблюдение в рамках праграмы маниторинга дикай природы или ф какихнибуть научных целях, но мы проста выдавали жилаимае за действительнае и нам канешна жи сказали што эта нитак. Ахраник спрасил коикакии дитали, но мистер Золипария ни очинь иадеитца што што-нибудь иалучитца.

Ты ни должин сибя ни ф чем винить, эта был нисчастный случай, Баскул.

Йа эта знаю, мистер Золипария, но йа мок придатваратить этат нисчастный случай, йесли бы был внимательнее, наблюдательнее и ваапще прилежнее. Ну как йа мок дапустить штобы ана йела этат хлеп так вот на пирилах? Асобина ищо и патаму што йа вить видил этих птиц вдалике. Вить падумайти – хлеп! фсе знайут што птицы любят хлеп! (Я шлепаю сибя по ладонью по лбу, подумаф, каким жи идиотам йа был.)

Это йа винават, Баскул – вить йа хазяин и ваапще эта случилась в маем доми. Йа тоже должин был быть придусматрительние, но што сделана таво ни воротить.

Правда, мистер Золипария? Вы и ф самам дели так думаити?

Што ты хочишь этим сказать, маладой Баскул?

Йа вить ходок, мистер Золипария, не забывайти. (Тут йа прищюриваюсь, штобы показать иму, што йа эта впал-не сирьезно.) Эти птицы…

Нет, Баскул! Ты ни имеишь права эта делать! Ты сума спятил или ваапще? Ты тока сибе мазги заплитешь йесли папробуишь.

Йа тока улыбайусь.

Йа ни знаю што вы знаити а том чиво делают ходоки, но сичас самае время вам расказать, йесли вы ни знайте (те кта знают впалне могут прапустить 5 или 6 следущих апзацсв и патом вернутца к прадалжению истории).

Ходок главным образам закидываит удачку в крипт и вытаскиваит какогонибуть старика или старуху и задает им вапросы и атвичаит на их вапросы. Эта штота вроди архиалагическава иследавания и социальнай работы, йесли сматреть на эта трезва и игнарировать то, что люди называют духовнай стараной фсиво этава.

Канешна там в крипте фсе давольна мрачна и неприятна, и бальшинство редек (а эта ребята и девчонки вы помнити) дажи надумать баятца а том, штобы с мертвыми паабщаться, йа уш ни гаварю а том штобы пригласить их сибе в голаву и иметь с ними какии дела. Для нас ходоков эта дела абычнае и никаких праблем истествино йесли ты видешь себя астарожно (считаитца што ходоков ни так уш и многа, хотя в аснавном эта изза таво што называится истественая убыль).

Так фсе дела ф том што ходоки используя свой природный дар праникают в крипт частична штобы узнать штонибудь ис прошлава а частична штобы исполнить абизатильства и завищания саатветствующиво ордина. Мой ордин называитца Бальшыи Малый Братья Багатых и мы изначальна искали в крипти души тех людей, каторые были такими багатыми што мама ни гарюй, но наши абязанасти с тех пор слихка расширились и типерь мы гаварим с любыми старыми пирдунами йесли тока им йесть чиво интиреснава сказать.

Вот как типерь фсе апстаит. Чем глубже уходишь ф крипт, тем нияение и грязнее там дила, так што чем больши времени прашло с тваей смерти, тем больши ты атрываишься ат риальнасти и ф канце канцоф даже если ты хочишь сахранить какоито падобие челавеческай формы, то фсе равно тибе не па силам такая сложнасть, а поели этава можит дажи случитца што тибя перивидут в животнае царства; твая личность (такая, какой ана становитца к этаму времени) переноситца в пантеру или птицу Рух или симурга или ката или акулу или арла или чиво угодна. Ваапщета эта с щитается чемта вроди привилегии. Многие редьки думайут што нет ничиво лутче чем стать птицей или чемта в этам роди.

Эти животный канечна же напрежниму включены в крипт их сопствиными инплантами и патаму их мазги патенциальна даступны ходоку, хатя тут фсе нипредсказуима штобы ни сказать апасна. Нипредсказуима патамушто никто этим ни занимаитца. Опасна паскольку то што ты пытаишея сделать в качистве ходока в таких апстаятильствах это папытатца вместить свой мозг чилавеческих размераф в голаву птицы. Для этава требуитца мастирство, но йа фсигда исхадил ис тиории, что паскоку май мысли выходят так сказать с падкруткай то асобино мне удайетца работа с двумя разными образами мыслей аднавримена, а патаму йа впал не ниплоха справляюсь с этай задачей – стать птицай и перилететь в их область крипта.

Вы уже наверна поняли што имена эта йа и сабира-юсь сделать, а мистер Золипария вофеи не в васторги ат этай идеи.

Баскул, прашу тибя, гаварит он, пастарайся быть бла-гаразумным. Вить эта фсиво тока муравей. А ты пака тока начинающий ходок.

Канешна мистер Золипария, гаварю йа. Но зато йа ходок, каторый ищо дажи ни начал абманыватца. Йа выдающийся ходок. Йа такой класный ходок што йа точна знаю што смагу найти эту птицу.

И што тагда? кричит мистер Золипария. Этат идиотский муравей можит уже мертф. Можит эта птица уже ее слопала! Зачем тибе мучить сибя штобы узнать аб этам?

Йесли так, то йа хачу знать, но йа не думайю што вы правы. Йа так думаю што эта птица не уранила и надейусь запомнила в каком мести, или…

Баскул, ты растроин. Пачиму бы тибе проста ни вернутца ф свой ордин, папытатца успакоитца и тагда фсе эта…

Мистер Золипария, тиха гаварю йа, йа вас благадарю за заботу, но фсе равно зделаю то што задумал што бы вы ни гаварили. Но фсе жи вам спасиба.

Мистер Золипария смотрит на миня иначи, ни так как прежди. Йа иво фсигда любил и йа фсигда уважал иво с тех самых пор как он аказался одним ис людей к кому миня паслали, когда поняли, што йа гаварю фпалне нарамальна вот тока думаю нимнога ни так + йа склонин делать то, што он мне гаварит – и имена он сказал, Вазможно ты станишь харошим ходоком, и ищо он пред-лажил, штобы йа вел днивник, каторый вы и читаити типерь, но сичас мне фсе равно што он думаит или па крайний мери мне ни важна как плоха мне будит если йа ни паследую иво савету, патамушта йа знаю: йа проста должин эта сделать.

Ах дарагой мой Баскул, гаварит он и качаит галавой. Йа ни самниваюсь, ты сделаишь то о чем гаваришь и очинь прискорбно кагда живой чилавек сабираитца сделать такое ради такой ничтожнай твари как муравей.

Эта ни муравей, мистер Золипария, атвичаю йа чуствуя сибя ужасна взрослым. Эта йа.

Мистер Золипария трисет галавой. Эта ты и никакова чуства меры черт побири, вот што эта такой.

Все адно, гаварю йа. Ана была маим другам, она налагалась на миня, думала што са мной ана в бизапаснасти. Йа сделаю адну папытку. Йа чуствуйу што обязан сделать эта для ние.

Баскул, прашу тибя, ты тока надумай…

Ни вазражаити йесли йа здесь присяду, мистер Золипария?

Ну йесли ты аканчатильна ришил, то здесь пажалуй лутче чем гделиба в другом мести, но мне фсе эта ни нравитца.

Ни биспакойтись мистер Золипария. Это в буквальнам смысли ни больши сикунды.

Йа чемнибуть магу намочь?

Да. Дайте мни эту вашу ручку. Так. Йа типерь сяду вот здесь – йа сел на кортачки в кресле так штобы пад-бароткам в калении и сунул ручку в рот.

агда учка ыпадит и маво рта, начинаю йа гаварить иму.

Ничиво ни нанимаю, Баскул.

Йа вытаскиваю ручку иза рта. Йа тока гаварил, что кагда ручка выпадит из маиво рта, пусть ана удариця а кавер, а патом тряханити миня и крикните, Баскул, праснись!

Баскул, усни, гаварит мистер Золипария.

Праснись! Кричу йа. Не усни, а праснись.

Праснись, павторяит мистер Золипария. Баскул, праснись. Он трисет галавой и иво фсиво трисет. Ах Баскул, божи мой, Баскул.

Йесли вы так уш биспакойтись, мистер Золипария, паймайти ручку прежди чем ана ударитца а кавер и разбудити миня. А сичас дайти мне адну минуту… Йа устраивайюсь штобы была удобние. Эта займет феиво сикунду, но нужна штобы тибе была камфортна, штобы ты был гатоф и спакоин.

Так. Йа гатоф.

Эта фсе будит очинь быстра, мистер Золипария. Вы гатовы? Йа снова суйу ручку в рот.

Ах Баскул, ах божи мой.

Начинаю.

Ах мой божи мой.

И вот йа атправляйусь в землю мертвых и уже фта-рой рас за день, тока на этат рас фсе куда как сирьезние.


Эта фсе равно што пагружатца в небо на другой ста-ране земли, не прайдя сначала черис землю. Эта фсе равно што вплывать в землю и небо аднавримена, фсе равно што станавитца линией, а ни точкай, пагружатца в глубины и васхадить на высоты, а патом выпускать ветки как дерива, как платан, как агромный куст савиршена ииримишафшийся с зимлею и небам, а патом чуфствуишь-сибя так, бутта все эти частички уже больши ни проста частички земли или малекулы воздуха, а бутта фсе ани вдрук стали малинькими афтаномными системами сами па сибе; книга, библиатека, чилавек; мир… и ты са фсем этим саединен, невзирая ни на какие барьеры словна ты клетка мозга в глубине зирнистай серай кашицы мозга полнастью закрытая но саидиненая с другими клетками заполниная их камуникациоными сигналами и отпущеная на свабоду феей этай замурованай мешанинай.

Трахтарарах; праносисся сквось верхний ачевиднаи слаи каторыи саатветствуют внешним уравням мозга – рацианальным, разумным лихко панимаемым слаям – в первый из углубленных этажей, пат чирепную каропку, пат кару, пат фотосферу, пат очивиднае.

И ват здесьта нужна быть астарожным; эта фсе равно што аказаться ночью в ни очинь благаприйатнам рай-они бальшова темнава горада тока послажнее гаразда паслажнее.

Здесь важна правильна думать. Больши ничево ат вас ни требуитца. Вы далжны правильна думать. Вы далжны быть смелам и асматрительнам вы далжны быть благаразумным и савиршена сумашетшим. На самае глав-нае вы далжны быть умнам и быть изабритатильнам. Вы далжны уметь нользаватца всем што йесть вакруг вас и в этамта фся и суть. Крипт эта то што называитца саатнасящийся сам с сабой а эта значит што (да апридиленава мамента) он азначаит имена тошто вы ат пиво хатите и проявляит сибя перет вами так штобы вы магли эта нанять наилутчим образам. Так што на самам дели ат вас зависит, как вы им васпользуитись. Дела в вашей изабритательнасти и вот пачиму аткравена гаваря эта инфармационая срида для маладых людей.

Ну да йато знал што мне нужна, а патаму и думал птица.

И вдруг йа аказался ф какомта темнам здании над нияеными мигающими агнями горада с бальшими миталическими скульптурами птиц жуткава вида; йа слышал многа птичьих крикаф и карканья вакрук, но самих птиц не была видна, тока шум от них, а пат нагами штота хрустящие и мяккае и пахнет кислатой (или щелачью – адно ис двух).

Йа принюхался и осторожна пашол впирет, а патом запрыгнул на адну из бальших миталических птиц и присел на ней крылья раскинул ф стораны и сматрю сквось темнату горада испищреную точками агней сматрю ни мигая ни увижу ли какова движения и апускаю голаву время ат времини и засовываю ие сибе пат крылья с прутикам што диржу у сибя ф клюви так бута чищу сибя или штонибуть.

Увидел кот маиво прабуждения в форми кальца у миня на левай наге. Хараша што он там йесть на фсякий случай йесли што пайдет ни так и/или мистер Золипария абмишулитца.

… Так и аставался там какоито время, сидел терпелива и сматрел.

Так чиво тибе нада? – сказал гол ас сверху и сзади.

Ничиво асобинава, сказал йа ни паварачиваясь. Йа чуствовал ветачку у сибя в клюви, но гаварить изза ние была ничуть ни труднее.

Тибе наверна штота нада иначи тибя бы здесь не было.

Эта правда, сказал йа. Йа тут ищу коекаво.

Каво?

Патирял друга. Однонасестницу. Хачу ие найти.

У нас у фсех друзья каторых мы хатели бы найти.

Эта случилась тока што. Полчиса назат. Ие унесли с севирнай горгульи Розбрит.

Севирнай што?

Эта значит… (эта сложна – нада выхадить на верхний уравинь данных, тагда как йа нахажусь в нервам круги пагружения, но мне удаетца)… такая архитиктурнае украшение, сказал йа (палучилась). Розбрит. На севера-запади бальшова зала.

И кто ие унес?

Барадач-йагнятник, сказал йа (до этава йа дажи ни знал пра такова.)

Так. И што ты за эта дашь?

Йа вить здесь, правда? Йа ходок. Вот тибе мае слова. Йа тибя ни забуду йесли ты мне паможишь. Пасматри в миня йесли хочишь, убидись што йа гаварю правду.

Ни слипой.

Йа и ни думал што ты слипой.

Эта птица – ты видил на ней какиинибуть приметы?

Эта был барадач-йагнятник больши мне ничиво неизвестна, но их наверна была ни такуж и многа в севи-розападнай части бальшова зала 1/2 часа назат.

Барадачи-йагнятники в паследние время какиита страные, но йа паснрашиваю.

Спасиба.

(трипитание крыльеф, а патом:)

Ну щитай тибе павизло…

… патом был жуткий птичий крик и карк и мне пришлось павирнутца и пасматреть и йа увидил агромнуйу-приагромнуйу птицу в воздухи за и надо мной, а у ние в кактях была другая птица – разорваная. Бальшая птица была красначерная на чернам и страшная как смерть и йа чуфствовал патоки воздуха ат ие крыльеф на маем лице. Ана висела в воздухи, крылья вытянуты и так бьют, што про100 ужас, бутта каво распяли, и так трисла мертваю птицу ф сваих кактях, што ие крофь хлистала мне в глаза.

Ты задайешь вапросы, дитя? фскрикнула птица.

Йа пытаюсь найти друга, сказал йа, делая вит што мне ни страшна. Йа развирнулся на чом сидел штобы быть лицом к красначернай птице. Ветачку фсе ищо диржал у сибя ф клюви.

Она падняла адну ногу – три кактя вверх адин внис. Видишь эти три кактя? сказала ана.

Ну. (Ваапщета пара сматыватца, но йа диржу пат кантролем пути отступления и думаю о кольце у миня на ноге с кодом прабуждения.)

Йесли ты на счет три ни убирешься атсюда в риаль-насть то пажалеишь, гаварит красная птица. Ты миня понял? Начинаю считать: 1.

Йа вить тока ищу друга.

2.

Эта фсиволишь муравей. Йа тока ищу малинькава муравья каторый был маим другам.

3.

Што тут у вас ваще за хирня такая праисходит? Пачиму никакова уважения к… (и йа типерь сердита кричу и раняю ветачку ис клюва).

И тагда агромная красная птица выдвигаит впиред сваю акрававлиную ногу бутта она у ние устроина как тилископ, тянитца к маей галаве абвиваитца вакрук ние и прежди чем йа успиваю чиволибо сделать сплющиваит миня и йа чуствую как миня залавливает в материю миталическай птицы на каторай йа сижу и черес здание, частью каторава и йавляитца эта птица, и черес горот и черес фсе и черес землю внис и фсе нижи и нижи и нижи но хужи тошто йа чуствую што кальцо на маей наге с кодам прабуждения исчезла патамушта иво сарвала эта бальшая красная птица кагда ударила миня, а йа канечна же никак ни магу вспомнит этава нраклятава кода прабуждения и тем временим ухажу фсе дальши и дальши и дальши внис и думаю: Вот вить чорт…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

– Это, наверно, она. Доброе утро, юная дама.

– Доброе утро, юная дама.

– Что-что?… Ах нет, хотя я и польщен.

– Разве вы не юная дама?

– Не юная и ничуть не дама. Меня зовут Пьетер Велтесери. Насколько я понимаю, ваше имя вам может быть и неизвестно, но…

– Неизвестно.

– Так и есть. Что ж, позвольте мне приветствовать вас на нашей земле и в нашем доме – и то и другое называется Дженабилис. Прошу вас, садитесь… То есть я хотел… Может, все же лучше стул? Вон там, за вами. Видите? Вот так.

– Ах, не на пол – на стул.

– Ну вот, хорошо. А теперь… вы меня извините?… Джил, я вижу срам этой молодой дамы, и, несмотря на мои преклонные года, я смущаюсь, хотя возбуждает это скорее воспоминания, нежели плоть. Можем мы дать ей еще какую-нибудь одежду? Что-нибудь прикрывающее побольше, чем твой пиджак, который не прячет вообще ничего?

– Извини, дядя.

– … Что это ты на меня так смотришь?

– Брось, Лючия, можешь ты ей дать что-нибудь свое?

– Мочь-то могу. Но она еще даже не помылась, и вообще. Видели, какие у нее подошвы? Ну ладно, хорошо…

– … Подружка моего племянника принесет вам что-нибудь из одежды. Я подумал, может, она отведет вас… хотя бог с ним. Может быть, хотите подойти к окну, вот сюда? Вид английского сада в особенности приятен для глаза. Джил, может быть, наша молодая гостья хочет что-нибудь выпить?

– Я займусь этим, дядя.

Второй мужчина – конечно, не дама, ведь дамами называют женщин, таких, как она сама (ей пришлось поискать слово, чтобы передать то, что она теперь чувствовала; слово нашлось – смущение), – второй мужчина, пожилой и слегка сутулый, с морщинистым лицом, кивнул на одно из окон, и они оба направились туда, а первый мужчина, молодой, на секунду закрыл глаза. Из окна открывался вид на сад камней и цветов, разбитый в необычной манере – частью живописно-беспорядочный, частью геометрически правильный. Небольшие гусеничные машины резво ползали между клумб, подрезая кусты, удаляя завядшие бутоны.

Чуть позже в комнате появилось нечто на колесиках: оно тихонько жужжало и везло поднос, на котором стояли четыре стакана, бутылки и невысокие графины с чем-то внутри. Потом появилась Лючия Чаймберс с одеждой и отвела ее в боковую комнату, где показала, как надеть шорты, трусики и рубашку.

Несколько мгновений они смотрели на свои отражения в высоком зеркале.

– Совсем улетела? – тихим голосом спросила Лючия Чаймберс.

Она взглянула на Лючию Чаймберс.

– Потому что если да, то я хочу знать, на чем именно.

– Улетела, – повторила она, нахмурившись (и глядя на себя, нахмуренную, в зеркало). – Залетела, ты имеешь сказать? То есть я хочу сказать, ты хочешь сказать?

– Оставим это, – вздохнула другая женщина. – Давай-ка выкатывайся отсюда. Может, старику удастся из тебя что-нибудь выудить?


– Я думаю, что она, наверно, асура, – сказал за ленчем Пьетер Велтесери.

Целое утро он терпеливо задавал девушке вопросы, пытаясь выяснить, какие у нее есть воспоминания. Ему удалось узнать, что она появилась из клановой усыпальницы несколькими часами ранее. По всей видимости, ее искусственно возродили тем способом, каким возрождают члена семьи, если ко времени его запланированного воссоздания среди членов клана не обнаруживается беременных. Она родилась внезапно, в одиночестве и сразу во взрослой форме, и потому, на его взгляд, представляет собой уникальное явление. У нее обширный словарь, но она, похоже, не уверена в том, как им пользоваться, хотя впечатление такое, что ее лингвистические навыки значительно развились всего за два часа их разговора.

Джил и Лючия какое-то время поприсутствовали на этом мягком допросе, потом им это надоело, и они отправились купаться. На ленч все собрались снова, но если Пьетер рассчитывал произвести впечатление на племянника и Лючию нововыявленными языковыми навыками их гостьи, то его, похоже, ждало разочарование. Большое количество пищи словно вышибло из ее головы все мысли о разговорах.

Они сидели в одном углу обеденного стола. Окна были раскрыты на веранду, и занавеси слегка раскачивались.

Пьетер и молодые любовники расположились друг напротив друга, а их чудаковатая гостья – во главе стола. Под воротник ее блузки засунули огромную салфетку, другую положили на колени. Она хмурилась, вздыхала и опускала голову чуть не вровень со столом, пытаясь орудовать ножом, вилкой и ложкой для поглощения еды с тарелки.

Джил и Лючия обменялись взглядами. Пьетер посмотрел, как молодая женщина за столом старается расправиться с клешней омара, действуя не тем концом тяжелой ложки, и вздохнул.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4