Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нагой обед

ModernLib.Net / Современная проза / Берроуз Уильям С. / Нагой обед - Чтение (стр. 5)
Автор: Берроуз Уильям С.
Жанры: Современная проза,
Контркультура

 

 


Молодой человек спрыгивает с задних рядов к столу и, выхватив скальпель, надвигается на пациента.

Д-Р БЕНВЭЙ: «Эспонтаньо! Остановите его, пока он мне больного не выпотрошил!»

(Эспонтаньо – таким словом в корриде называют человека из публики, который выскакивает на арену, выхватывает запрятанную накидку и пытается проделать несколько пассов перед быком, пока его не успели оттащить с арены)

Ординардцы возятся с эспонтаньо, которого, в конце концов, вышвыривают из зала. Анестезиолог пользуется сумятицей, чтобы спереть крупную золотую фиксу изо рта больного…

Я прохожу мимо комнаты 10, из которой меня перевели вчера… Роды, полагаю… Горшки с кровью, тампонами и безымянными женскими субстанциями, которых хватит на то, чтобы загрязнить целый континент… Если кто-нибудь придет навестить меня в мою прежнюю комнату, то подумает, что я родил чудовище, а Госдепартамент теперь пытается это скрыть от общественности…

Музыка из Я – Американец… Пожилой господин в полосатых штанах и визитке дипломата стоит на платформе, обтянутой американским флагом. Разложившийся тенор в корсете – не вмещаясь в костюм Дэниэла Буна – поет Звездно-Полосатое Знамя по аккомпанемент всего оркестра. Он поет и слегка шепелявит…

ДИПЛОМАТ (читая с огромного свитка телеграфной ленты, который все увеличивается и запутывается у него в ногах): «И мы категорически отрицаем, что какой бы то ни было гражданин Соединенных Штатов Америки мужского пола…»

ТЕНОР: «О фкавы, видиф ты…» Голос у него ломается и выстреливает пронзительным фальцетом.

В радиорубке Техник мешает бикарбонат соды и срыгивает в ладонь: «Чертов тенор – ловкий жулик!» кисло бормочет он. «Майк! Рампф.», крик завершается отрыжкой. «Обруби этого пердуна понтяжного и выдай ему лиловый билет. Он уволен с этого момента… Поставь вместо него эту Лиз, атлетку, которая раньше мужиком была… Она, по крайней мере, тенор не по совместительству… Костюм? Откуда я, к ебеням, знаю? Я тебе не хлыщ-модельер из костюмерной! Чего еще? Весь костюмерный отдел закрыли по соображениям безопасности? Что я вам, осьминог? Давай поглядим… Как насчет номера с индейцем? Покахонтас или Гайавата?… Нет, так не годится. Какой-нибудь гражданин обязательно ляпнет, что нужно вернуть ее индейцам… Униформа Гражданской войны, китель с Севера, а штаны с Юга, чтоб как бы показать, что они снова вместе? Она может выйти как Буффало Билл или Пол Ревер, или тот гражданин, что никак не хотел валить с руля, то есть судно подкладывать не хотел, или как Пехтура, или Дохляк, или как Неизвестный Солдат… Так лучше всего будет… Накрой ее памятником, так на нее глазеть никому не придется…»

Лесбиянка, спрятанная в Триумфальной Арке из папье-маше, набирает воздуху в легкие и испускает неимоверный рев.

«О скажи, вьется ли Звездный наш Флаг…»

Здоровенная прореха распарывает Триумфальную Арку сверху донизу. Дипломат подносит руку ко лбу…

ДИПЛОМАТ: «Что любой гражданин Соединенных Штатов Америки мужского пола родил в Интерзоне или любом другом месте…»

«Над землчю СВОБОООООООООООООДЫ…»

Рот Дипломата шевелится, но никто его не слышит. Техник зажимает уши руками: «Матерь Божья!» вопит он. Его вставная челюсть начинает дрожать, как варган, неожиданно вылетает у него изо рта… Он раздраженно щелкает зубами, пытаясь ее поймать, промахивается и прикрывает рот ладонью.

Триумфальная Арка рушится с душераздирающим, оглушительным треском, обнажает под собой Лесбиянку, стоящую на пьедестале, облаченную лишь в суспензорий из леопардовой шкуры с неимоверными подкладными грудями… Она стоит там, глупо улыбаясь и поигрывая своими огромными мускулами… Техник ползает по полу контрольной рубки в поисках своей челюсти и орет неразборчивые приказы: «Шверх жвуковое фто-то! Жаткни тефь там!»

ДИПЛОМАТ (отирая со лба пот): «Какое бы то ни было существо какого бы то ни было типа или наружности…»

«Над страной храбрецов.»

Лицо Дипломата серо. Он шатается, запутывается в свитке, валится на перила, из глаз, носа и рта хлещет кровь, умирая от кровоизлияния в мозг.

ДИПЛОМАТ (едва слышно): «Департамент отрицает… не-американски… Он был уничтожен… в смысле, никогда не был… Категор…» Умирает.

В Контрольной Рубке приборные панели взрываются… огромные ленты электрического серпантина с треском проносятся по всей комнате… Техник, обнаженный, тело обожжено дочерна, шатаясь, бродит, будто фигура из Gotterdammerung, вопя при этом: «Шверх жвуково!! Эй вы чам!!!» Окончательный взрыв звука обращает Техника в угли.

Ночи доказал

Что наш флаг так же горд…

Заметки О Привычке. Ширяюсь Эвкодолом каждые два часа. У меня есть место, где я могу скользнуть иглой себе прямо в вену. Она остается все время открытой, как красный, гноящийся рот, вспухший и непристойный, накапливает медленную капельку крови и гноя после сеанса…

Эвкодол – химическая разновидность кодеина, дигидрооксикодеин.

Эта дрянь торкает больше как кокс, чем как марфа… Когда двигаешься Кокой в главный канал, к голове стремительно приливает чистое наслаждение… Через десять минут хочется еще одного сеанса… Удовольствие от морфия – в потрохах… После шпиганки вслушиваешься в себя… А марафет внутривенно – электрический разряд сквозь мозг, активирующий связки кокаинового наслаждения… У кокса нет синдрома соскока. Это – нужда одного лишь мозга, нужда без тела и без чувства. Нужда призрака, по которому землица плачет. Стремление к коксу длится всего лишь несколько часов, ровно столько, сколько стимулируются коксовые каналы. После этого о нем забываешь. Эвкодол же – как комбинация мусора и кокса. Если нужно сварганить какое-нибудь действительно адское говно – доверьтесь немцам. Эвкодол, как и морфий, в шесть раз сильнее кодеина. Героин в шесть раз сильнее морфия. Дигидрооксигероин должен быть в шесть раз сильнее героина. Вполне возможно разработать наркотик, формирующий такую привычку, что одного сеанса хватит на пожизненную наркоманию.

Продолжение Заметок О Привычке: Беря в руку струну, я непроизвольно тянусь левой рукой за перетяжкой. Этот жест я принимаю за знак того, что могу шоркнуться в единственную годную вену на левой руке. (Движения при перетяжке таковы, что обычно вы перетягиваете ту руку, которой тянетесь за жгутом) На краю мозоли игла скользит внутрь гладко. Я ощупываю вокруг. Вдруг тоненький столбик крови выстреливает в шприц, на какое-то мгновение острый и плотный, как красный шнурок.

Тело знает, в какие вены можно шоркаться, и передает это знание спонтанными движениями, которые вы совершаете, готовясь к шпиганке… Иногда игла шевелится и указывает, словно прутик лозоходца. Иногда послания я вынужден ждать. Но стоит ему прийти, как я постоянно натыкаюсь на кровь.

Красная орхидея расцвела на дне пипетки. Он с секунду посомневался, затем надавил на резиновый пузырек, наблюдая, как жидкость хлынула в вену, как бы засосанная неслышной жаждой его крови. В пипетке осталась переливающаяся тоненькая пленка крови, и белый бумажный воротничок весь пропитался ею, как бинт. Он нагнулся и набрал в пипетку воды. Когда он выжимал из машинки воду, зараза шарахнула его в живот – мягкий сладкий удар.

Опустил взгляд на свои грязные штаны, не менял их несколько месяцев… Дни скользят мимо, нанизанные на шприц длинной ниткой крови… Я забываю секс и все острые наслаждения тела – серый, привязанный к мусору призрак. Мальчишки-испанцы зовут меня El Hombre Invisible – Человек-Невидимка…

Двадцать отжиманий каждое утро. Употребление мусора удаляет жир, оставляет мускулы более-менее нетронутыми. Наркоману, кажется, нужно все меньше и меньше ткани… Возможно ли будет выделить сжигающую жир молекулу мусора?

Больше и больше статики в Аптеке, бормотанья контроля, как телефонная трубка, снятая с крючка… Потратил весь день до 8 вечера, чтоб нахнокать две упаковки Эвкодола…

На исходе и вены, и деньги.

Откидон продолжается. Вчера ночью проснулся от того, что кто-то сжимает мне руку. То была моя другая рука… Засыпаю за чтением, и слова принимают значение шифра… Одержим шифрами… Человек заражается цепочками болезней, выдающих зашифрованное послание…

Ужалился на глазах у Д.Л. Нащупываю вену в босой левой ноге… У торчков нет стыда… Они непроницаемы для отвращения остальных. Сомнительно, чтобы стыд мог существовать в отсутствие сексуального либидо… Стыд торчка исчезает вместе с его несексуальной общительностью, которая также зависит от либидо… Наркоман относится к своему телу безлично, как к инструменту поглощения среды, в которой он обитает, оценивает свою ткань холодными руками лошадника. «Ширяться сюда бестолку.» Мертвые рыбьи глаза шарят по изувеченной вене.

Пользуюсь снотворным нового типа, называется Сонерил… Сонным себя не чувствуешь… В сон сдвигаешься без перехода, резко выпадаешь прямо в середину сновидения… Я много лет провел на зоне, страдая от недоедания…

Президент – торчок, но не может принять это прямо из-за своего положения. Поэтому он шмыгается через меня… Время от времени мы входим в контакт, и я его подзаряжаю. Эти контакты выглядят, для случайного наблюдателя, как гомосексуальные практики, но действительное возбуждение не сексуально в первую голову, а климакс – момент разрыва, когда перезарядка завершена. В контакт вводятся восставшие пенисы – по крайней мере, мы пользовались этим методом в начале, но контактные точки изнашиваются, как вены. Теперь мне иногда приходится проскальзывать своим пенисом под его левое веко. Разумеется, я всегда могу заразить его Осмотической Подзарядкой, которая соответствует подкожному впрыскиванию, но это означает признать поражение. О.П. испортит настроение Президенту на много недель и вполне может повлечь за собой атомные заморочки. И Президент платит высокую цену за свою Окольную Привычку. Он пожертвовал всем контролем и зависим, как нерожденное дитя. Окольный Наркоман страдает от целого спектра субъективного ужаса, неслышного фотоплазменного неистовства, омерзительной агонии костей. Напряги нарастают, чистая энергия без эмоционального наполнения, в конце концов, продирает все тело, швыряя его в стороны, будто человека в контакте с высоковольтными проводами. Если его связь подзарядки намертво обрезана, Окольный Наркоман впадает в настолько яростные электрические конвульсии, что кости его расшатываются, и он умирает с собственным скелетом, изо всех сил пытающимся выкарабкаться из своей нестерпимой плоти и бежать по прямой к ближайшему кладбищу.

Отношения между О.Н. (Окольным Наркоманом) и его С.П. (Связным Подзарядки) так интенсивны, что они в силах терпеть общество друг друга лишь очень краткие и нечастые промежутки времени – я имею в виду, помимо встреч для перезарядки, когда все личное общение затмевается процессом подзарядки.

Читаю газету… Что-то насчет тройного убийства на рю де Рьма, Париж: «Сведение счетов.»… Продолжаю ускользать… «Полиция идентифицировала автора… Пепе Эль Кулито… Маленькая Срака, уменьшительно ласкательная кличка.» Что, в самом деле так написано?… Пытаюсь поймать слова в фокус… они распадаются бессмысленной мозаикой…

ЛАЗАРЬ, СТУПАЙ ДОМОЙ

Роясь в поблекшей пленке на съемной границе – в вялой серой местности, зияющей зловонными провалами и испещренной отверстыми дырами торча, Ли обнаружил, что молодой планкеша, стоящий в его комнате в 10 часов утра, вернулся с Корсики после двух месяцев водолазания и соскочил с иглы…

«Пришел повыпендриваться своим новым телом,» решил Ли, содрогаясь от утренних ломок. Он знал, что видел – ах да, Мигель, спасибо – три месяца назад, сидя в Метрополе, отключился над черствым желтым эклером, которым два часа спустя отравится кошка, решил, что усилия, затраченного на то, чтобы увидеть Мигеля вообще в 10 утра, вполне достаточно и без невыносимой работы по исправлению ошибки – («что это за ебаная ферма?»), что, к тому же, потянет за собой нынешний вид Мигеля в сильно попользованных областях, как некоего громадного, неудобного зверя, лежащего поверх остальных вещей в чемодане.

«Ты великолепно выглядишь,» сказал Ли, стирая более очевидные признаки отвращения неряшливой, повседневной салфеткой, при виде серой жижи мусора, проступающей на лице Мигеля, изучая узоры изношенности, как если бы и сам человек, и его одежда много лет перемещались по закоулкам времени, а космическая станция, где можно было бы привести себя в порядок, им так никогда и не попалась…

«Кроме этого, к тому времени, как я мог бы исправить ошибку… Лазарь, иди вон… Уплати Чуваку и ступай домой… К чему мне лицезреть твои старые телеса, взятые напрокат?»

«Ну что ж, клево, что ты соскочил… Оказал себе любезность.» Мигель плавал по комнате, гарпуня рыбу рукой…

«Когда там, то о гарике вообще не думаешь.»

«Тебе так лучше,» сказал Ли, мечтательно оглаживаяшрам от иглы на тыльной стороне руки Мигеля, медленными завихрениями пальца водя по изгибам и узорам гладкой лиловой плоти…

Мигель почесал руку… Выглянул в окно… Его тело шевелилось крохотными гальванизированными рывками по мере того, как зажигались мусорные каналы… Ли сидел и ждал. «От одного сеанса еще обратно никто не садился, пацан.»

«Я знаю, что делаю.»

«Все всегда знают.»

Мигель взял пилочку для ногтей.

Ли прикрыл глаза: «Слишком утомительно.»

«А, спасибо, было здорово.» Брюки Мигеля опали на лодыжки. Он стоял в бесформенном чехле плоти, из бурой становившейся зеленой, затем бесцветной в утреннем свете, комьями отваливавшейся на пол.

Глаза Ли шевелились в веществе лица… маленький, холодный, серый проблеск… «Убери за собой,» сказал он. «И без этого грязи хватает.»

«О, э-э, конечно,» Мигель загоношился с совочком.

Ли спрятал пакет героина.

Ли жил на постоянном трехдневном оттяге с, разумеется, определенными, э-э необходимыми перерывами, чтобы подкинуть дровишек в огонь, снедавший его желто-розово-бурое желеобразное вещество и не подпускавший излишек маячащей плоти. В начале плоть его была просто мягка – так мягка, что его до кости ранили пылинки, сквозняки и шуршавшие мимо полы пальто, в то время как непосредственный контакт с дверями и стульями дискомфорта, казалось, не вызывал. Ни одна рана не заживала в его мягкой, неуверенной плоти… Длинные белые щупальцы грибов обвивали обнаженные кости. Затхлые ароматы атрофировавшейся мошонки окутывали его тело мохнатым серым туманом…

Во время его первой жестокой инфекции закипевший градусник сверкнул ртутной пулей прямо в череп медсестре, и та пала замертво с исковерканным воплем. Врач окинул его одним взглядом и захлопнул стальные шторы надежды на спасение. Он приказал немедленно вышвырнуть с территории больницы и пылающую постель, и ее обитателя.

«Он, наверное, сам свой пенициллин вырабатывать умеет!» проворчал врач.

Но инфекция выжгла плесень… Ли теперь жил с разными степенями прозрачности… Хоть он и не был в точности невидимкой, но разглядеть его, по меньшей мере, было сложно. Его присутствие не привлекало особого внимания… Люди прикрывали его проекцией, либо отмахивались от него, как от отражения, от тени: «Какая игра света или неоновая вывеска.»

Теперь Ли чувствовал первую сейсмическую дрожь подступавшего Старого Верного Холодного Ожога. Он выпихнул дух Мигеля в коридор добрым, твердым щупальцем.

«Господи!» сказал Мигель. «Мне пора!» Он выскочил наружу.

Розовые языки гистамина пыхнули из раскаленной сердцевины Ли и покрыли собой всю его болезненную периферию. (Комната была огнеупорной, стены из железа обожжены и усеяны лунными кратерами) Он вмазался по-крупной и фальсифицировал свой распорядок.

Он решил навестить коллегу, НеГодного Джо, которого подцепило во время приступа Шпиг-утота в Гонолулу.

(Примечание: Шпиг-утот, буквально, «попытка подняться со стоном…» Смерть посреди кошмара… Состояние, поражающее выходцев из ЮВ Азии мужского пола… В Маниле около двенадцати смертельных случаев Шпиг-утота рагистрируется каждый год.

Один из поправившихся рассказывал, что у него на груди сидел «маленький человечек» и душил его.

Жертвы зачастую знают, что умрут, выказывают страх того, что их пенис войдет в тело и прикончит их. Иногда они хватаются за пенис в состоянии вопящей истерики, зовя других на помощь, чтобы пенис не сбежал и не пронзил им тело. Эрекции, вроде тех, что обычно происходят во сне, считаются особенно опасными и способными вызвать начальный приступ…Один человек разработал хитроумное приспособление в духе Руба Голдберга для предотвращения эрекции во сне. Он он умер от Шпиг-утота.

Тщательные вскрытия жертв Шпиг-утота не выявили никаких естественных причин смерти. Часто наблюдаются признаки удушения (вызванного чем?); иногда незначительные кровотечения из поджелудочной железы и легких – недостаточные для смертельного исхода и также неизвестного происхождения. Автору пришло в голову, что причина смерти – неверно направленная сексуальная энергия, заканчивающаяся эрекцией легкого с последующим удушением…[1])

НГ жил в постоянном страхе эрекции, поэтому его привычка все скакала и скакала вверх. (Примечание: Хорошо известный утомительный факт, печально известный, скучный и замысловатый факт заключается в том, что любому подсевшему из-за какой бы то ни было неспособности вообще будет выставлен, в периоды нехватки или лишения[2] неслыханно раздутый, геометрически прогрессирующий, множащийся счет)

Электрод, подсоединенный к одному из яичек, затлел на мгновение, и НГ проснулся от запаха горящей плоти и потянулся за заряженным шприцем. Он свернулся зародышем и скользнул иглой себе в позвоночник. Затем вытянул иглу, тихонько вздохнув от удовольствия, и осознал, что в комнате находится Ли. Из правого глаза Ли, волнообразно колыхаясь, выдвинулся слизень и написал на стене радужно переливающейся жижей: «Моряк – в Городе, скупает ВРЕМЯ.»

Я жду перед входом, когда в девять часов откроется аптека. Двое мальчишек-арабов подкатывают мусорные баки к массивной деревянной двери в побеленной стене. Пыль перед дверью исчерчена струйками мочи. Один из мальчишек склонился, перекатывая тяжелый бак, штаны натянуты на его поджарой юной попке. Он смотрит на меня безразличным, спокойным взглядом животного. Я просыпаюсь как от толчка, осознавая, что мальчик может быть настоящим, а я просохатил стрелку, назначенную у меня с ним на сегодняшний день.

«Мы ожидаем дополнительных уравниваний,» говорит Инспектор в интервью Вашему Корреспонденту. «Иначе наступит,» Инспектор задирает одну ногу типично нордическим жестом, «кессонная болезнь, не так ли? Но, вероятно, мы сможем обеспечить подходящую декомпрессионную камеру.»

Инспектор расстегивает ширинку и начинает выискивать мандавошек, то и дело подмазываясь мазью из маленького глиняного горшочка. Интервью явно подошло к концу. «Вы не уходите?» восклицает он. «Что ж, как сказал один судья другому: „Будь справедлив, а если не можешь, то суди от фонаря“. Сожалею, что не в состоянии соблюдать привычные непристойности.» Он протягивает правую руку, всю в вонючей желтой мази.

Чей-то Корреспондент бросается вперед и сжимает испачканную руку обеими своими. «Было очень приятно, Инспектор, невыразимо приятно,» произносит он, сдирая с рук перчатки, комкая их и швыряя в мусорную корзину. «Представительские расходы,» улыбается он.

ШУМНАЯ КОМНАТА ХАССАНА

Позолота и красный плюш. Бар в стиле рококо, обрамленный розовой раковиной. Воздух насыщен сладкой злой субстанцией, вроде разложившегося меда. Мужчины и женщины в вечернем платье посасывают слоеные разноцветные ликеры сквозь алебастровые трубочки. Ближневосточный Воротила сидит нагой на табурете у стойки, покрытый розовым шелком. Он слизывает теплый мед с хрустального кубка длинным черным языком. Его половые органы сложены идеально – обрезанный хуй, черные с отливом волосы лобка. Губы его тонки и лилово-сини, будто губы пениса, а глаза пусты от насекомого спокойствия. У Воротилы нет печени, поддерживает себя исключительно сладостями. Воротила толкает стройного светловолосого юношу на тахту и со знанием дела раздевает его.

«Встань и повернись,» приказывает он телепатическими пиктограммами. Он связыват мальчику руки за спиной красным шелковым шнуром. «Сегодня вечером мы дойдем до конца.»

«Нет, нет!» вопит мальчик.

«Да. Да.»

Хуи извергаются неслышным «да». Воротила раздвигает шелковые занавеси, за которыми перед подсвеченным экраном из красного кремния стоит виселица из тикового дерева. Она располагается на возвышении, украшенном ацтекскими мозаиками.

Мальчик валится на колени с протяжным «ООООООООХ,» обсераясь и обссыкаясь от ужаса. Он ощущает тепло говна между бедер. Огромная волна горячей крови вздувает его губы и гортань. Тело его сжимается в зародыши сперма горячей струей бьет в лицо. Воротила зачерпывает горячей благоухающей воды из алебастровой чаши, задумчиво подмывает мальчику жопу и хуй, вытирает его мягким синим полотенцем. Теплый ветер играет по телу мальчика и волосы его полощутся свободно. Воротила просовывает руку мальчику под грудь и ставит его на ноги. Держа за оба прижатые к телу локтя, подталкивает его вверх по ступенькам под самую петлю. Он останавливается перед мальчиком, держа петлю обеими руками.

Мальчик смотрит в глаза Воротиле, пустые, словно обсидиановые зеркала, пруды черной крови, дыры между кабинками сортира, смыкающиеся на Последней Эрекции.

Старый сборщик мусора, лицо утонченное и пожелтевшее, точно китайская слоновая кость, выдувает Таски из своей гнутой медной дудки, будит испанца-шмаровоза, у которого встал. Спотыкаясь сквозь завесу пыли, говно и дохлых котят, выходит блядь, неся охапки мертоврожденных зародышей, рваные гондоны, окровавленные тампоны, говно, завернутое в яркие красочные комиксы.

Обширная тихая гавань с радужно переливающейся водой. Сполохи заброшенных газовых скважин на дымном горизонте. Вонь нефти и канализации. Больные акулы рассекают черную воду, отрыгиваются серой из гниющих печенок, не обращают внимания на окровавленного, сломанного Икара. Нагой Мистер Америка, сгорая от неистовства костяного себялюбия, выкрикивает: «Моя жопа посрамит Лувр! Я пержу амброзией и сру какашками из чистого золота! Мой хуй извергает мягкие брильянты в свете утреннего солнца!» Он сигает с безглазого маяка, целуя и дроча перед лицом черного зеркала, скользит по наклонной с загадочными гондонами и мозаикой тысячи газет сквозь утопленный город из красного кирпича, чтобы осесть в черную жижу с жестянками и пивными бутылками, гангстерами в бетоне, пистолетами, расплющенными и бессмысленными, чтобы избежать инспекции табельного оружия снедаемыми любопытством экспертами по баллистике. Он обслуживает медленный стриптиз эрозии окаменелыми чреслами.

Воротила накидывает петлюна голову мальчика и затягивает узел, лаская его за левым ухом. Пенис мальчика ушел в себя, яйца туги. Он смотрит прямо перед собой, глубоко дыша. Воротила обходит боком вокруг мальчика, пихая его в задницу и оглаживая гениталии иероглифами насмешки. Он заходит мальчику за спину и после серии толчков пропихивает хуй ему в жопу. Потом стоит и вращает бедрами.

Гости шикают друг на друга, перепихиваются и хихикают.

Внезапно Воротила сталкивает мальчика вперед, в пустоту, прочь от собственного хуя. Он придерживает мальчика за кости таза, перебирает своими стилизованными иероглифическими руками и, дотянувшись до шеи мальчика, переламывает ее. Тело мальчика содрогается. Его член восстает тремя сильными рывками, подтягивая вверх лобок, немедленно извергает семя.

Зеленые искры взрываются у него в глазах. Сладкая зубная боль пробивает ему шею вниз по позвоночнику до самой промежности, сотрясая тело спазмами упоения. Все его тело выжимается наружу через хуй. Заключительная конвульсия мечет огромную струю спермы поперек красного экрана, будто метеорит.

Мальчик падает, мягко и нутряно засасываясь в лабиринт грошовых галереек и непристойных картинок.

Его жопа прямо выстреливает острой какашкой. Пердеж сотрясает его стройное тельце. Сигнальные ракеты взрываются зелеными купами на другой стороне реки. Он слышит слабое тарахтенье моторки в сумерках джунглей… Под неслышными крыльями комара-анофелеса.

Воротила снова натягивает мальчика себе на хуй. Мальчик извивается, насаженный, точно рыба на острогу. Воротила раскачивается у мальчика на спине, тело его пульсирует жидкими волнами. Кровь струится у мальчика по подбородку изо рта, полуоткрытого, сладкого и надутого в смерти. Воротила плюхается вниз с жидким, насытившимся шлепком.

Конурка с синими стенами без окон. Грязная розовая штора закрывает дверь. По стене ползают красные жуки, собираются по углам. Нагой мальчик посреди комнаты тренькает на двухструнном уде, ощупывает взглядом арабеску на полу. Другой мальчик развалился на постели, покуривая кайф и обдувая дымом свой напряженный хуй. Они играют на постели гадальными картами, чтобы посмотреть, кто кого ебет. Жульничают. Дерутся. Катаются по полу, рыча и плюясь, как юные животные. Проигравший садится на пол, уперев подбородок в колени, зализывает сломанный зуб. Победитель сворачивается на постели, делая вид, что спит. Всякий раз, когда второй мальчик подбирается поближе, лягает его. Али хватает его за лодыжку, зажимает ее под мышкой, рукой перехватывает ляжку. Мальчик отчаянно брыкается, стараясь попасть Али в лицо. Вот зажаты и вторая лодыжка. Али нажимает и ставит мальчика на лопатки. Хуй мальчика вытягивается вдоль живота, паря и свободно пульсируя. Али закидывает его руки себе за голову. Сплевывает на хуй. Второй глубоко вздыхает, когда Али вводит свой хуй внутрь. Рты трутся друг об друга, размазывая кровь. Резкий затхлый запах взломанной прямой кишки. Нимун загоняет внутрь как клин, выжимая спермь из второго хуя длинными горячими струйками. (Автор наблюдал, что хуи арабов имеют склонность быть широкими и клинообразными)

Сатир и нагой парнишка-грек в аквалангах выделывают балетные па в поисках чудовищной вазы из прозрачного алебастра. Сатир ловит парнишку спереди и вихрем разворачивает к себе. Они движутся рывками рыб. Парнишка выпускает серебристую струйку пузырьков изо рта. Белая сперма извергается в зеленую воду и лениво парит вокруг извивающихся тел.

Негр нежно поднимает утонченного китайского мальчика в гамак. Он закидывает ноги мальчика ему за голову и оседлывает гамак. Он проскальзывает своим хуем в мальчиков изящный тугой зад. Он нежно раскачивает гамак взад и вперед. Мальчик вопит, зловещим высоким воем непереносимого восторга.

Яванский танцор в изысканном вращающемся кресле тикового дерева, установленном в гнезде между двух ягодиц из известняка, стягивает американца-мальчика – рыжие волосы, ярко-зеленые глаза – себе на хуй ритуальными движениями. Мальчик сидит, насаженный на него лицом к танцору, вращающему себя круговыми движениями, испуская жидкую субстанцию на кресло. «Уииииииииииии!» визжит мальчик, когда его сперма брызжет на тощую смуглую грудь танцора. Одна из капель ударяется в уголок танцорова рта. Мальчик запихивает ее пальчиком внутрь и смеется: «Чувак, вот это как раз я и называю всасыванием!»

Две арабские женщины со зверскими рожами стащили шортики с маленького светловолосого французского мальчишечки. Они ебут его красными резиновыми хуями. Мальчишечка рычит, кусается, брыкается, заходится в рыданиях, когда его петушок встает и прыскает.

Лицо Хассана вспухает, наливаясь кровью. Губы его лиловеют. Он сдирает с себя костюм из банкнот и швыряет его в открытый сейф, закрывающийся бесшумно.

«Зал Свободы здесь, народы!» орет он со своим липовым техасским акцентом. Десятигаллонная шляпа и ковбойские сапоги все еще на нем, он пляшет Разжижительскую Джигу, заканчивая гротескным канканом под мелодию Она Обдала Волной Жара.

«Да будет так! И не закрыта ни одна дыра!!!»

Пары в барочно изукрашенных сбруях с искусственными крылышками совокупляются в воздухе, вопя, как сороки.

Воздушные акробаты исторгают друг у друга семя в пространстве одним уверенным движением.

Эквилибристы искусно отсасывают друг у друга, балансируя на опасных шестах и стульях, клонящихся над бездной. Теплый ветер несет с собой запах рек и джунглей из туманных глубин.

Мальчики сотнями пикируют сквозь крышу, подрагивая и брыкаясь на концах веревок. Мальчики виснут на разных уровнях, некоторые под самым потолком, а другие в нескольких дюймах от пола. Утонченные балийцы и малайцы, мексиканские индейцы с суровыми невинными лицами и ярко-красными деснами. Негры (зубы, пальцы, ногти на ногах и лобковые волосы позолочены), японские мальчики, гладкие и белые, как китайский фарфор, венецианские парубки с тициановскими волосами, американцы со светлыми или черными чубчиками, спадающими на лоб (гости нежно откидывают их наверх), дующиеся светловолосые поляки с карими глазами животных, арабские и испанские уличные мальчишки, австрийские мальчики, розовые и нежные, с легкой тенью светлых волос на лобке, скалящиеся немецкие юноши с ярко-голубыми глазами вопят «Хайль Гитлер!», когда под ними проваливается крышка люка. Соллубис срет и хнычет.

Г-н Богато-Вульгарный жует свою гавану, похотливый и мерзкий, раскинулся на флоридском пляже в окружении жеманных блондинчиков-плашкетов.

«У этого гражданина есть Латах, которого он импортировал из Индо-Китая. И вот прикидывает он повесить этого Латаха и отправить своим друзьям телевизионную короткометражку на Рождество. Цепляет он, значит, две веревки – одна как бы на растяжку, а другая – самое то, что надо. Латах же этот поднимается в состоянии кровной вражды, надевает свой костюм Деда Мороза и делает все с точностью до наоборот. Наступает рассвет. Гражданин нацепляет одну веревку, а Латах, как это у Латахов обычно бывает, нацепляет другую. Когда дверцы люка опускаются, гражданин виснет взаправду, а Латах стоит с карнавальной резинкой. Ну, и понятно, имитирует каждое подергивание и каждый спазм. Кончает три раза.»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7