Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ямато-моногатари

ModernLib.Net / Древневосточная литература / без автора / Ямато-моногатари - Чтение (стр. 2)
Автор: без автора
Жанр: Древневосточная литература

 

 


Ору хито кара я

Мори сугинураму

Даже под дерево

В горной деревушке, где льет

Беспрестанно осенний дождь,

И туда капли дождя просочились,

Верно, какой-то человек ветви сломал[97]

так он написал, и стихи его выражают сожаление о том, что император не одаряет его своей милостью. Император соизволил взглянуть и сказал: «Что это такое? Не понимаю смысла» — и даже показал Содзу-но кими. Прознал об этом Укё-но ками и понял, что все напрасно, так и людям рассказывал.

33

Мицунэ[98] сложил и поднес императору:

Татиёраму

Коно мото мо наки

Цута-но ми ва

Токиха нагара-ни

Аки дзо канасики

Подобно плющу,

Не имеющему дерева,

Чтоб опереться,

Все время зеленый.

И осенью это особенно грустно[99].

34

В дом Укё-но ками его возлюбленная:

Иро дзо то ва

Омохоэдзу томо

Коно хана-ни

Токи-ни цукэцуцу

Омохиидэнаму

Хоть и не думаешь ты

О цвете,

Но если б об этом цветке

Хоть изредка

Ты вспоминал![100]

35

Цуцуми-тюнагон[101] по высочайшему повелению отправился в горы Оутияма, где пребывал император-монах. Император был очень грустен, и тюнагоном овладела печаль. Было это место очень высокое, и, увидев, как снизу поднимается множество облаков, тюнагон сложил:

Сиракумо-но

Коконохэ-ни тацу

Минэ нарэба

Охоутияма то

Ифу ни дзо ари кэру

Это пик,

Над которым в девять слоев стоят

Белые облака.

Потому и зовется он

Оутияма[102].

36

Когда прежняя сайгу[103] жила в стране Исэ, Цуцуми-но тюнагон был послан гонцом из дворца, и:

Курэтакэ-но

Ёё-но мия кото

Кику кара ни

Кими ва титосэ-но

Утагахи мо наси

Слышал я,

Что ваше обиталище —

Как бамбук с множеством коленцев,

Так и вам жить множество лет,

В этом нет сомнений[104].

Ответ же неизвестен. Это место, где жила сайгу, называлось Такэ-но мия — Бамбуковый дворец.

37

Один из братьев правителя Идзумо[105] получил разрешение прибыть во дворец, и другой, которому разрешения не было дано, сложил:

Каку сакэру

Хана мо косо арэ

Вага тамэ-ни

Онадзи хару то я

Ифу бэкарикэру

Бывают же цветы,

Что так пышно цветут.

А вот про меня

«Такая же весна»

Разве можно сказать?

38

Дочь[106] пятого сына прежнего императора[107], звавшаяся Итидзё-но кими, служила в доме Кёгоку-но миясундокоро, Госпожи из Восточных покоев. Что-то неладное приключилось, она оставила дворец и впоследствии, будучи супругой правителя страны Юки, сложила:

Тамасака-ни

Тофу хито араба

Вата-но хара

Нагэкихо-ни агэтэ

Ину то котахэё

Если изредка

Кто-нибудь спросит [обо мне],

По равнине моря

Стонущий парус подняв,

Удалилась она — так ответь[108].

39

Когда дочь Морофути[109], правителя Исэ, выдали замуж за тюдзё Тадаакира[110], Укё-но ками решил жениться на бывшей там юной девушке и обменялся с нею клятвами, а наутро, сложив стихи, послал ей:

Сирацую-но

Оку-во мацу ма-но

Асагахо ва

Мидзу дзо наканака

Арубэкарикэру.

Чтоб белая роса

Пала — ждущий

Вьюнок «утренний лик»…

Лучше б его я не видел,

Тогда, верно, было б мне легче[111].

40

Принцессу Кацура навещал принц Сикибугё-но мия, а в доме принцессы служившая девушка нашла, что этот принц очень хорош собой, и влюбилась в него, однако он и не знал ничего об этом. И вот как-то любуясь полетом светлячков, он повелел девушке: «Поймай-ка!» Тогда она, поймав светляка, завернула его в рукав своего кадзами, показала принцу и так сказала:

Цуцумэдомо

Какурэну моно ва

Нацу муси но

Ми-ёри амарэру

Омохи нарикэру

Хоть и завернешь,

Но не скроешь,

Заметнее, чем тельце

Летнего насекомого,

Моя любовь[112].

41

В доме Минамото-дайнагона часто бывала Тосико[113]. Случалось даже, что она устраивалась в покоях и жила там. И вот как-то в скучный день этот дайнагон, Тосико, ее дочь Аяцуко, старшая из детей, как и мать, по характеру весьма примечательная, и еще Ёфуко, жившая в доме дайнагона, обладавшая прекрасным вкусом и тоже очень своеобразная, — собрались все четверо вместе, рассказывали друг-другу множество историй — о непрочности связей мужчин и женщин, о бренности всего мирского говорили, и дайнагон сложил:

Ихицуцумо

Ё ва хаканаки-во

Катами-ни ва

Аварэ то икадэ

Кими-ни миэмаси.

Вот беседуем мы,

А жизнь так быстротечна.

Чтобы облик мой

Приятен был вам,

Как бы мне хотелось![114]

Так он прочел, и все они, ничего не отвечая, громко зарыдали. До чего же странные это были люди![115].

42

Монах Эсю[116] как-то лечил одну даму, и начали о них говорить в свете всякое, тогда он сложил:

Сато ва ифу

Яма-ни ва савагу

Сиракумо-но

Сора-ни хаканаки

Ми-то я наринаму

В селеньях говорят,

И в горах шумят.

Лучше уж мне, верно,

Стать белым облаком,

Тающим в небе —

таково было его стихотворение.

Еще он послал в дом этой женщине:

Асаборакэ

Вага ми ва нива-но

Симо нагара

Нани-во танэ нитэ

Кокоро охикэму

Подобен я инею,

Что на рассвете

Ложится во дворе.

Из какого же семечка

Растет любовь моя?[117]

43

Этот добродетельный монах перед кельей, где он поселился, велел возвести ограду. И вот, слыша шум снимаемых стружек, он:

Магаки суру

Хида-но такуми-но

Тацукиото но

Ана касигамаси

Надзо я ё-но нака.

Подобно стуку топора

Плотника из Хида[118],

Ладящего изгородь,

Ах, как шумен и суетен,

Зачем таков этот мир? —

такое он стал говорить. Молвил: «Чтобы совершать молебны и обряды, хочу удалиться в глубь гор» — и покинул эти места. Прошло некоторое время, та женщина подумала: «Сказал он: куда бы мне отправиться? Поселился в глуби гор, но где же?» Послала она к нему гонца, и монах:

Нани бакари

Фукаку мо арадзу

Ё-но цунэ-но

Хиэ-во тояма-то

Миру бакари нари

Совсем

Не жил я в глуби гор.

Привычная для света

Гора Хиэ отдаленной

Всем показалась[119].

Жил он тогда в месте, которое называлось Ёгава — Мирская река.

44

Тому же человеку дама: «День, когда вы отправитесь в горы, далек ли еще? Когда же это?» И он:

Нобориюку

Яма-но кумови-но

Тохокэрэба

Хи мо тикаку нару

Моно ни дзо арикэри

Колодец горных облаков,

Ввысь вздымающихся,

Далеко-далеко,

А значит, солнце близко,

Вот оно как![120]

так сложив, ей послал. Однако после этого среди людей начались всякие нехорошие разговоры, и он:

Ногару то мо

Тарэ ка кидзараму

Нурэгоромо

Амэ-но сита-ниси

Суман кагири ва.

Как ни старайся избежать этого,

Но всякому приходится носить

Промокшие одежды,

Пока живешь

Под дождем[121].

— так сказал.

45

Когда Цуцуми-но тюнагон-но кими[122] посылал во дворец свою дочь[123], [впоследствии] матушку принца Дзюсан-но мико[124], чтобы она прислуживала императору, то вначале очень тревожился и вздыхал: «Как-то ее примет государь?» И вот он сложил и поднес императору:

Хито-но оя-но

Кокоро ва ями-ни

Аранэдомо

Ко-во омофу мити-ни

Маёхинуру кана

Хоть родительское

Сердце и не во мраке

Пребывает,

Но все же на пути любви к своему дитяти

Заплуталось оно[125].

Император нашел это письмо полным очарования. Августейший ответ тоже был, но людям он неизвестен.

46

Хэйтю[126], после того как расстался с Канъин-но го[127], через некоторое время вновь с ней встретился. И вот после этой встречи он ей посылает:

Утитокэтэ

Кими ва нэцураму

Вага ва симо

Цую-но оки итэ

Кохи-ни акасицу

Расставшись со мной,

Ты, наверно, спишь,

А я же,

Бодрствуя,

Полный любви, встречаю рассвет[128].

А женщина в ответ:

Сирацую-но

Оки фуситарэ-во

Кохи цураму

Вага ва кикиовадзу

Исо-но ками нитэ

Подобно белой росе,

Бодрствуя или ложась, кого же

Любите вы?

Ведь обо мне не помнили уже,

Состарившейся в Исо-но ками[129].

47

Ёдзэйин-но итидзё-но кими[130] сложила:

Оку-яма ни

Кокоро-во ирэтэ

Тадзунэдзу ва

Фукаки момидзи-но

Иро-во мимаси я

Если в глубину гор

Всем сердцем не устремишься

Пытливо,

То ярких кленовых листьев

Цвета, верно, не увидишь[131].

48

Во времена прежнего императора[132] одна кои[133], служившая под именем Гёбу-но кими, отправилась в родные места и долго не возвращалась. Об этом император сложил:

Оходзора-во

Ватару хару хи-но

Кагэ нарэ я

Ёсо-ни номи митэ

Нодокэкарураму

Разве ты тень

От весеннего солнца,

Плывущего в огромном небе?

И только в дальних краях

Тебе покойно?[134]

49

Тот же император в дом Сайин-но мико[135] вместе с хризантемой послал:

Юкитэ мину

Хито-но тамэ-ни то

Омохадзу ва

Тарэ ка орамаси

Вага ядо-но кику

Если бы я не надеялся,

Что это для нее,

С кем не увижусь, даже если приду к ней,

То кто же сорвал бы тогда

Хризантему у моего дома?[136]

Ответ Сайин:

Вага ядо ни

Иро ори томуру

Кими наку ва

Ёсо-ни мо кику-но

Хана-во мимаси я

Если бы не вы, государь,

У дома

Цвет сорвавший,

То на чужбине хризантемы

Цветок разве бы я увидала?[137]

50

Кайсэн[138], отправившись в горы:

Кумо нарадэ

Кодакаки минэ-ни

Иру моно ва

Укиё-во сомуку

Вага ми нарикэри

Кроме облаков,

Высоких пиков гор

Обитатель, —

Это я,

Отринувший бренный мир[139].

51

От Сайин[140] во дворец:

Онадзи э-во

Вакитэ симо воку

Аки нарэба

Хикари мо цураку

Омохоюру кана

На одинаковые ветки

По-разному сыплет иней

Осень.

Оттого даже солнечный свет

Приносит мне горечь[141].

Императорский ответ:

Хана-но иро-во

Митэ мо сиринаму

Хацусимо-но

Кокоро юкитэ ва

Окадзи-то дзо омофу

Вишни цвет

Увидев, верно, поймешь,

Что первый иней

Совсем не по-разному

Ложился, думаю я.

52

Это тоже императорское:

Ватацууми-но

Фукаки кокоро ва

Окинагара

Урамирарэнуру

Моно-ни дзо арикэру

Хотя на морской равнине

Самое глубокое место —

Это открытое море,

Все же есть люди,

Что видят бухту[142].

53

Кавалер по имени Саканоэ-но Тохомити[143], живший в Ёдзэйин, даме из того же дворца, что не смогла с ним встретиться, ибо к этому, как она известила, были преграды:

Аки-но но-во

Вакураму муси мо

Вагагото я

Сигэки савари-ни

Нэ-во ба накуран

Через осенние поля

Пробирающиеся цикады — и они

Не так ли, как я,

Перед преградой из трав

Лишь в голос плачут?[144]

54

Третий сын Укё-но ками[145], Мунэюки-но кими, был азартный игрок, родители и братья ненавидели его, и тогда он, решив, что отправится туда, куда его ноги поведут, удалился в чужедальние страны, и вот близкому товарищу, которого любил, он сложил стихи и в дом ему послал:

Сиориситэ

Юку таби нарэдо

Карисамэ-но

Иноти сиранэба

Каэри симо сэдзи

Хоть заломив ветку,

В путь отправляюсь,

Но непрочная

Жизнь наша неведома нам.

И навряд ли смогу вернуться[146]

55

Один кавалер уехал в чужую страну, оставив даму, которую беспредельно любил. Она все ждала, когда же он вернется, и, вот к ней пришли и сказали: «Умер он». И тогда она:

Има кон то

Ихитэ вакарэси

Хито нарэба

Кагири то кикэдо

Нахо дзо матаруру

«Скоро вернусь», —

Сказал, расставаясь со мной,

Мой возлюбленный,

И хоть услышала я, что наступил предел его жизни,

Все же я по-прежнему его жду[147].

56

Помощник правителя Этидзэн, Канэмори[148], часто навещал даму Хёэ-но кими[149]. Потом на долгие годы они расстались, а затем он снова к ней пришел. И вот он сложил:

Юфусарэба

Мити мо миэнэдо

Фурусато ва

Мото коси кома-ни

Макасэтэ дзо юку

Наступил поздний вечер,

И не видно дороги

В родные места,

И вот доверился я коню,

На котором некогда ездил к тебе[150].

А женщина в ответ:

Кома-ни косо

Макасэтарикэрэ

Хаканаку мо

Кокоро-но куру то

Омохикэру кана

Значит, это конь

Привез тебя сюда.

О, пустая мысль!

А я-то подумала,

Что привело тебя сердце[151].

57

Наместник страны Оми Тайра-но Накаки[152] очень любил и лелеял свою дочь, но вот родитель скончался, и она, изведав многое, поселилась в чужой стране, в безлюдном месте.

Пожалев ее, Канэмори сложил и послал:

Вотикоти-но

Хито мэ марэнару

Ямадзато-ни

Ивэ исэму то ва

Омохики я кими

Наверно, не думала ты,

Что будешь жить в доме

В горной деревушке,

Куда редко

Люди заходят[153]

так он сложил и послал, и она, прочитав, даже ответа не написала, а все только рыдала горько. А она тоже слагала танка очень искусно.

58

Тот же Канэмори жил в Мити-но куни, а третий сын Канъин[154] жил в месте под названием Куродзука, и вот Канэмори послал его дочери:

Митиноку-но

Адати-но хара-но

Куродзука-ни

Они коморэри-то

Кику ва макото ка

Прослышал я, что в Митиноку,

На равнине Адати,

В Куродзука,

Духи скрываются —

Правда ли это?[155]

Так сложил.

И вот однажды говорит Канэмори: «Хочу я в жены ту девушку», а родитель на это: «Она еще очень молода, придет ее пора, тогда…» Скоро Канэмори надо было ехать в столицу, и он послал вместе с веткой дерева ямабуки:

Ханадзакари

Суги мо я суру то

Кавадзу наку

Идэ-но ямабуки

Усиромэтаси мо

Как бы не отошел

Пышный расцвет цветов.

И вот вздыхаю, тревожусь

За ямабуки у колодца,

В котором поют лягушки[156]

Так сложил.

Говорят люди, что супруга Цунэтада-но кими воспела горячие источники в Натори, а это как раз и была та самая дама из Куродзука:

Оходзора-но

Кумо-но каёхидзи

Митэ сигана

Тори номи юкэба

Ато ва ка мо наси

Ах, если б мне увидеть

Тропу, по которой ходит облако

Через ширь неба.

Птица лишь вспорхнет,

И уж нет и следа ее[157].

Так сложила, и господин Канэмори, услышав эти стихи, на ту же тему:

Сихогама-но

Ура ни ва ама я

Таэни кэн

Надо сунадори-но

Миюру токи наки

В солончаковой

Бухте рыбаки, говорят,

Бывать перестали —

Почему же рыбы

Не видно?[158]

И вот эта дама, которую любил Канэмори, с другим человеком отправилась в столицу, и, услышав об этом, Канэмори сказал: «Даже не известила меня о том, что уезжает». Однако женщина отправила ему письмо, в котором говорилось: «С тоской вздыхаю о ямабуки у колодца», с пометой: «Это на память о стране Мити-но куни».

Тогда Канэмори сложил:

Тоси-во хэтэ

Нурэватарицуру

Коромодэ-во

Кэфу-но намида-ни

Кути я синуран

Рукав моей одежды,

Который многие годы

Был влажен [от слез по тебе],

От сегодняшних слез,

Видно, совсем сгниет[159].

59

Наскучив суетным миром, из столицы в Цукуси переехавший кавалер в дом своей возлюбленной послал:

Васуру я то

Идэтэ косикадо

Идзуку-ни мо

Уса ва ханарэну

Моно-ни дзо арикэри

С надеждой забыть

Удалился сюда.

Но где бы я ни был,

Не удалюсь от печали,

Вот что со мной творится[160].

60

Жила некогда дама по имени Годзё-но го[161]. В дом своего возлюбленного послала она однажды рисунок, себя изобразив в виде женщины, пожираемой пламенем, а клубы дыма во множестве нарисовала с такой припиской:

Кими-во омохи

Наманамаси ми-во

Яку токи ва

Кэбури охокару

Моно-ни дзо арикэри

Когда с любовью думаю о тебе,

То живое тело мое

Горит,

Тогда вот так

Много бывает дыма.

61

Во дворце Тэйдзиин много было покоев, где обитали фрейлины императорской опочивальни, и вот через некоторое время был построен восхитительный дворец Кавара-но ин. Был он возведен специально для Госпожи Восточной опочивальни Кёгоку-но миясудокоро, и император перебрался к ней. Было это весной. Для оставшихся в Тэйдзиин дам все это было неожиданно, и они загрустили в одиночестве. Пришли к ним придворные. «Так прекрасны глицинии, а государь не изволит даже взглянуть[162]» и тому подобное говорили. Стали рассматривать цветы, а к глициниям прикреплено послание. Развернули они его, смотрят:

Ё-но нака-но

Асаки сэ-ни номи

Нариюкэба

Кинофу-но фудзи-но

Хана-то косо мирэ

Все в мире

Лишь мелководьем

Становится.

Посмотреть хоть на цветы

Вчерашних глициний[163].

Так говорилось в послании, и все были безмерно очарованы, всеми овладела печаль, но которая из фрейлин сложила танка, никто не знал. А придворные кавалеры так сложили:

Фудзи-но хана

Иро-но асаку мо

Миюру кана

Уцурохи-ни кэру

Нагори нарубэси

Да, глициний цвет

Измельчавшим

Кажется.

Видно, что лишь отзвук

Остался от увядающих цветов.

62

Дама по имени Носан-но кими и монах Дзодзо[164], как никто, любили друг друга. Обменялись они клятвами в беспредельной любви. Носан-но кими:

Омофутэфу

Кокоро-ва кото-ни

Арикэру-во

Мукаси-но хито-ни

Нани-во ихикэн

Любящее

Сердце совсем другое,

Чем я думала.

Что же могу сказать я

Прежним возлюбленным? —

так ему послала, а монах Дзодзо-дайтоку отвечал:

Юку сувэ-но

Сукусэ-во сирану

Кокоро-ни ва

Кими-ни кагири-но

Ми-то дзо ихикэру.

Для сердца,

Не знающего, как жизнь

Может сложиться,

Только ты одна существуешь —

Вот что я скажу о себе.

63

Ныне покойный Укё-но ками тайно сблизился с дочерью одного человека. Отец ее однажды прознал об этом, очень бранился и не пустил к дочери Укё-но ками. Печальный, тот вернулся домой.

И вот наутро сложил и послал:

Са мо косо ва

Минэ-но араси ва

Арлкарамэ

Набикиси эда-во

Урамитэ дзо коси

Вот такой, верно,

Буря в горах

Бывает.

Вернулся я, сожалея

О склонившейся ветке[165].

64

Хэйтю привел однажды в дом к своей жене молодую даму, к которой был неравнодушен, и поместил там. Жена стала браниться и в конце концов выгнала женщину. Хэйтю, то ли он во всем жене повиновался, но, хоть и жаль ему было ту даму, он ее задержать не посмел. Жена так сердилась, что к той и подойти было нельзя, и тогда он приблизился к ширмам в четыре сяку длиной, встал около и сказал: «Между людьми такое бывает, чего и не ждешь. Где бы ты ни была, не забывай меня и пришли письмо. Думаю, что и я смогу тебе написать». А дама к тому времени, завернув свои вещи в сверток, послала за экипажем и как раз ждала его. Очень было ей грустно. Наконец она уехала. Через некоторое время приходит письмо:

Васурару на

Васурэ я синуру

Харугасуми

Кэса татинагара

Тигирицуру кото

«Не забудь!»

И не забудет

Весенняя дымка,

Что сегодня поутру встала,

Свою клятву[166].

65

Когда Нанъин-но горо[167] был правителем Микава, он завязал отношения с Иё-но го, служившей во дворце Сокёдэн[168]. Как-то он сказал ей: «Хочу прийти», но она послала ему передать: «Ухожу во дворец, в покои фрейлины опочивальни».

Тогда он:

Тамасударэ

Утито какуру ва

Итодосику

Кагэ-во мисэдзи то

Омофу нарикэри

За занавесками

Во дворце, говоришь,

Значит,

Не показываться мне

Решила ты[169]

так он сказал. И еще:

Нагэки номи

Сигэки мияма-но

Хототогису

Когакурэ итэ мо

Нэ-во нами дзо наку

Только все стонет

В густых горных лесах

Кукушка.

Хоть и спрятана в деревьях,

Все же слышен плачущий голос.

И тому подобное говорил ей.

И вот как-то он к ней пришел, а она стала уже его выгонять, говоря: «Сейчас же возвращайтесь к себе». А он:

Синэ то тэ я

Тори мо аэдзу ва

Ярахаруру

Ито икигатаки

Кокоти косо сурэ

Значит это — умри?

Только пришел я,

И уже прогоняешь.

Ах, уж не по силам мне жить —

Чувствую я[170].

Ответное стихотворение очень было интересно, но не дошло до нас.

Еще он приходил к ней как-то вечером, когда шел снег, поговорили они о разном, и тут же она сказала: «Уже ночь спустилась. Возвращайтесь к себе». Он собрался было уходить, но валил сильный снег, он тянул дверь, но никак не мог открыть. Тогда он:

Вага ва са ва

Юкифуру сора ни

Киэнэ то я

Татикаэрэдомо

Акэну итадо ва

Так желаешь ты,

Чтоб в снегопаде

Погиб я?

Ведь если вернусь,

То дверь все равно не открыть…[171]

так сказал.

«И стихи слагает, и говорит изящно, отчего же никак не складывается у нас? Не оттого ли, что лицо его очень уродливо, как на него взглянешь?» — так она как будто о нем рассказывала.

66

В ночь, когда Тосико ожидала Тиканэ[172], но он не пришел, она сложила:

Са ё фукэтэ

Инаохосэдори-но

Накикэру-во

Кими-га татаку-то

Омохикэру кана

Наступает ночь,

И, услышав, как кричит

Птица инаохосэ[173],

Подумала было я,

Что это ты в дверь стучишься.

67

А еще было так. Тосико ждала Тиканэ в ночь, когда шел дождь. Дождь что ли, помешал ему, но он не пришел. В полуразрушенном доме сильно текло. «Сильно льет дождь, и я решил не приходить. Зачем вы поселились в таком месте?» — так написал Тиканэ, и Тосико тогда сложила:


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11