Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нож великого летчика (Седой и 'Три ботфорта' - 1)

ModernLib.Net / Детективы / Биргер Алексей / Нож великого летчика (Седой и 'Три ботфорта' - 1) - Чтение (стр. 1)
Автор: Биргер Алексей
Жанр: Детективы

 

 


Биргер Алексей
Нож великого летчика (Седой и 'Три ботфорта' - 1)

      АЛЕКСЕЙ БИРГЕР
      НОЖ ВЕЛИКОГО ЛЕТЧИКА
      ( ПЕРВАЯ ПОВЕСТЬ ЦИКЛА "СЕДОЙ И ТРИ БОТФОРТА")
      ПРОЛОГ
      Привет вам, друзья!
      Это опять я, Борис Болдин. Только на этот раз я буду вам рассказывать не о себе, не о моем младшем брате Ваньке и не о нашей подруге Фантике, а о моем отце, Леониде Семеновиче Болдине. То есть, о тех временах, когда он был просто Ленькой Болдиным, и лет ему было приблизительно столько же, сколько мне сейчас. Он рассказал нам такую историю - такую историю! которую, я решил, непременно надо записать. Конечно, это тайна, которую до поры, до времени знать никому не полагалось, даже нам, но теперь, когда прошло столько лет, можно, мне кажется, и вам её поведать. А если отец скажет, что нет, и сейчас ещё не время - что ж, уберу все это в стол, и пусть лежит. Главное, чтобы все это было записано.
      Впрочем, обо всем по порядку.
      Как вы знаете, наш с Ванькой отец - начальник крупнейшего на северо-западе России заповедника, но сам он родом из Москвы. В Москве до сих пор живет и его младшая сестра Евгения Семеновна - наша тетя Женя. У нас много лет не получалось поехать в Москву, но тут, на весенние каникулы, наконец получилось. Мы остановились у тети Жени, и гуляли круглыми днями, ходили по всем самым красивым улицам, по самым интересным местам и музеям, и вот однажды отец повел нас за Таганку, к Андроникову монастырю и дальше вверх по набережной Яузы. Мы шли по довольно старым заводским районам, в которых есть своя невообразимая прелесть. Все эти ограды, кирпичные стены корпусов, украшенные странными вензелями и лепниной, неожиданно возникающие между заводами особняки с колоннами - след тех времен, когда эти места были ещё не Москвой, а Подмосковьем, и здесь находились небольшие (а порой и большие) усадьбы - и пяти - и семиэтажные желтоватые дома постройки тридцатых-сороковых годов (двадцатого века, я имею в виду), между которыми возникают дворы и извилистые переулки, все это совершенно особенное, чего нигде больше не увидишь. Как раз в этом районе прошло детство отца, поэтому он отлично тут все знал и много рассказывал нам по пути. После довольно длинной прогулки, мы даже завернули в небольшое кафе, чтобы передохнуть и перекусить, мы дошли до улицы Госпитальный Вал. Там отец подвел нас к длиннющему пятиэтажному дому, стоявшему буквой "П". Внутри этой буквы образовывался большой двор, отгороженный от улицы металлической оградой.
      - Надо же... - отец покачал головой. - Металлическую ограду поставили. И беседку во дворе снесли. А так, все почти то же самое, что и прежде.
      - В этом доме жил кто-то из твоих друзей? - спросил Ванька.
      - В этом доме, - ответил отец, - жила одна из самых интересных и удивительных женщин, которых я когда-либо встречал в моей жизни.
      - Что за женщина? - тут же спросила мама.
      - Не волнуйся! - рассмеялся отец. - Мне тогда было тринадцать лет, а ей - семьдесят пять, если не ошибаюсь. Точней, их было двое - две подруги, две старухи с просто фантастической судьбой. Если я расскажу вам, при каких обстоятельствах я с ними познакомился, и какие приключения мне довелось пережить из-за этого знакомства - вы закачаетесь!
      - Приключения? - тут же заинтересовался я.
      - Ну да, - кивнул отец. - Не у вас одних были в жизни детективные расследования. Нам с Юркой и Димкой пришлось расследовать такое!..
      - Расскажи! - сразу попросили мы, и мама присоединилась к нашей просьбе.
      - Ладно, дома расскажу, - пообещал отец. - А пока давайте взглянем на бывшие окна двух моих приятельниц, Мадлены Людвиговны и Шарлоты Евгеньевны.
      Уже сами эти имена заинтриговали нас безумно. А отец зашел во двор и указал:
      - Вон, вон окна их бывшей квартиры... Видите? Я гляжу, в этих окнах теперь стоят стеклопакеты самого дорогого образца. Видно, не простые люди теперь там обитают... Ладно, пойдем.
      И вот вечером, когда мы сидели и пили чай... Мы - то есть, отец, мама, я, Ванька, тетя Женя со своим мужем дядей Жорой и их сын Валька... Вечером, в общем, мы опять пристали к отцу: что за удивительная история, которую он обещал нам рассказать?
      - Что ж, - отец откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, оглядел всех нас, хитро прищурясь. - История и впрямь удивительная. Кое-что знает Женька, да и то далеко не все. Всего я не рассказывал никому. В этой истории есть магия, магия имени. Тогда только-только появились первые русские переводы Сент-Экзюпери, и разом в него влюбилась вся наша огромная страна. Его читали все - от академика до людей, никогда ничего не читавших. И это не преувеличение, так оно и было, вы в этом убедитесь. Многие его фразы, которые сейчас стали расхожими - например, "Мы в ответе за тех, кого приручили" - тогда нас зачаровывали, они открывали для нас новый мир. Мир чистейших человечности и доброты. Мир, обаянию которого оказывались все подвластны. А еще... А еще, во всякой хорошей истории должна быть тайна, так? Что ж, тайна имеется. Эту историю можно назвать "Тайна горсточки песка" или, например, "Тайна гувернантки-француженки", но я бы назвал её попроще, без слова "тайна": "Нож великого летчика". Присутствие тайны держа в уме. Совсем заинтригованы, да? Тогда начинаю...
      ГЛАВА ПЕРВАЯ
      Я "ХУЖЕ, ЧЕМ ХУЛИГАН"
      Так вот, это было давно, очень давно. По вашим понятиям, в другой эпохе. Хотя мне сейчас кажется, что времени прошло совсем немного... А иногда кажется, что целые века прошли, и что тот мальчик, о котором я буду рассказывать, и я - это совсем разные люди, что этот мальчик жил тогда, когда меня самого и на свете не было. И даже не верится, будто я был знаком с той старухой-француженкой, и узнал в итоге чудесную тайну - одну из самых чудесных тайн всех времен... Впрочем, давайте обо всем по порядку.
      Итак, вот мы видели район, в котором прошло мое детство. Сейчас тут много чего нового понастроено, всяких красивых современных зданий "с наворотами", а тогда район был чисто промышленным, заводским, и постоянно можно было увидеть деревянные домики, двух - или трехэтажные, и лишь кое-где между этими домиками возникали большие проплешины пустырей - это готовили, снеся самое ветхое жилье, строительные участки под новые дома, под эти бетонные коробки, семиэтажные и девятиэтажные, которые тогда (две или три коробки уже были возведены) казались нам чудом архитектуры. В середине года, ближе к весенним каникулам, в нашем классе появился новый мальчишка - Юрка Богатиков. Его родители въехали в один из этих новых домов. Половина этого дома была отдана под кооперативные квартиры - так назывались квартиры, которые можно было покупать и которые становились как бы твоей собственностью (хотя слово "собственность" тогда остерегались произносить вслух) - а половина была предоставлена для тех, кто "нуждался в улучшении жилищных условий". В основном, это были семьи строителей из того треста, который возводил дома. Так вот, Юркины родители жили в кооперативной части дома. Они несколько лет проработали в Польше, поэтому не только накопили денег на кооператив, но и получили право приобрести квартиру вне очереди. В те времена даже на кооперативные квартиры существовала очередь. Надо было записываться в управлении кооперативным строительством или как оно там называлось, и потом ждать два или три года, когда тебе придет бумажка, что ты можешь выбирать среди одинаковых квартир в разных районах и вносить деньги за ту, которая тебе больше понравится.
      Я все это рассказываю тебе, потому что ты, наверно, не очень представляешь, что и как было во времена моего детства, что и как делалось. Я говорю, жизнь безмерно изменилась с тех пор.
      С Юркой мы подружились очень быстро. Он был компанейский парень, свой, легкий. "С юморком", как мы говорили тогда, и друг хороший. Из Польши он привез всякие штучки, которые приводили нас просто в восторг. Мало того, что он привез почти все альбомы "Битлов" - "Битлов" тогда и у нас можно было достать - но у него были и те пластинки, за которыми вся Москва гонялась и которые были фантастической редкостью, потому что это была "не та" музыка. "Роллинги", "Дип Перпл", "Лед Зеппелин" - сами названия групп звучали для нас как волшебные заклинания. В Польше их выпускали довольно большими тиражами, в отличие от нас, и не относились к ним как к "вредному и недопустимому". Помню, когда я в первый раз услышал "Зеппелинов", у меня заложило уши. Сейчас-то и не так грохочут, а тогда это казалось на пределе всех мыслимых и немыслимых децибел, просто убойной силы была музыка, и ритмы такие жесткие, что через какое-то время возникало ощущение, будто кто-то дергает тебя за ниточки, привязанные к твоим рукам и ногам.
      Юрка и оказал на меня "вредное влияние" - за что, наверно, я всю жизнь буду ему благодарен. Дело было даже не в пластинках, не в "объемных" открытках, не в джинсах польского пошива, которые Юрка носил постоянно дело было в привкусе свободы, легком таком дуновении свежего воздуха, который улавливался за всем этим. Я разглядывал конверты альбомов - и мне тоже хотелось быть джинсатым и волосатым, как "Роллинги".
      В то время хорошие джинсы в Москве можно было достать только в "Березках" - магазинах, торгующих на иностранную валюту - или у спекулянтов на "черном рынке", за бешеные деньги. Меньше семидесяти рублей джинсы в те годы не стоили. А так, и за сто зашкаливало. Мои родители - в смысле, наши с Женькой, моей сестрой и твоей тетей, родители - зарабатывали неплохо - но выложить семьдесят рублей за джинсы никак не могли.
      Для чего не надо было никаких расходов - так это для отращивания длинных, "хиповых" волос. Я не стригся уже два месяца и достиг той стадии, когда в школе мне стали делать замечания - в те времена за длинные волосы наказывали очень сурово. Но мои волосы ещё не достигли "критической отметки" - не закрывали всю шею - поэтому меня не очень грызли. Правда, перед весенними каникулами предупредили:
      - Болдин, - сказала мне завуч, - учти, если после каникул ты появишься со своими патлами - до уроков не допустим!
      Но я отнесся к этому предупреждению довольно легкомысленно. Каникулы кончались в начале апреля, к двадцатому мая должен был завершиться учебный год, а там - три месяца летних каникул. Я рассчитывал, что к концу мая мои волосы ещё не станут вызывающе длинными, а там - три месяца летних каникул, и можно будет эти три месяца походить заросшим, наслаждаясь свободой и сходством с Джоном Ленноном и прочими великими рок-музыкантами, а к первому сентября, так уж и быть, постригусь, чтобы не нарываться на скандал в первый же день нового учебного года.
      В общем, когда мы на весенние каникулы всей семьей поехали в Вильнюс, я и не думал стричься. В Вильнюсе мы собирались пробыть неделю, и жить у литовских друзей родителей.
      Не буду рассказывать, как здорово мы провели время в Вильнюсе - это отдельная история. Вильнюс жил тогда намного свободней Москвы. Ну. и не всегда это бурление свободы было приятным для нас... Неважно. Главное - что там мне наконец купили джинсы. Они, конечно, были литовского производства, сделанные в полулегальном цеху, насколько я сейчас понимаю, но это были джинсы - и все ярлыки и наклейки у них были на английском и воспроизводили почти в точности оформление настоящих "вранглеров".
      Мы просто зашли в большой комиссионный магазин - и увидели несколько полок с новенькими джинсами, из такой притягательно грубой и крупнозернистой темно-синей ткани, со всей медью заклепок и "молний"... Видно, кустари-умельцы сдавали свою продукцию в комиссионки - в "комки", как говорили тогда - чтобы их не замели ещё и за нелегальную торговлю, если уж заметут за нелегальный промысел.
      Стоили эти джинсы сорок пять рублей, и такую сумму родители могли себе позволить. Поэтому в Москву я вернулся "оджинсенным", к величайшему моему счастью.
      И, естественно, в первый же день после каникул я надел джинсы в школу, вместо положенных форменных брюк. Я как на крыльях летел, чтобы похвастаться перед одноклассниками. Потом уже, когда Женька пошла в первый класс и мне стали доверять водить её в школу, летать мне не удавалось, приходилось тащиться, подстраиваясь под темп моей сестры. Помнишь, Женька, как я ругался на тебя из-за этого. Но тогда Женьке было шесть лет, и в школу ей предстояло пойти лишь на следующий год.
      Завуч, как всегда стояла в дверях и проверяла, все ли идут со сменной обувью. Это была "железная" дама старой советской закалки, с громовым голосом и со своими незыблемыми принципами, замшелыми как заброшенный и развалившийся колодец. Отсутствие сменной обуви они считала тягчайшим грехом. И кое-что другое тоже, как очень быстро выяснилось.
      Я предъявил мешочек со сменной обувью и уже спокойно проходил дальше, когда услышал за спиной грозный оклик:
      - Болдин!
      Я обернулся.
      - Это что у тебя такое? - вопросила завуч, указывая на мои ноги.
      Все ребята, которые в этот момент проходили в двери или выходили из раздевалки, притихли и стали глазеть с жадным любопытством, в ожидании крупного скандала.
      - Как что? Джинсы, - ответил я.
      - Вот именно! Джинсы! - завуч начинала переходить на крик. - Не школьная форма, как положено, а эта дрянная... дрянная... безобразная... капиталистическая зараза! Как ты можешь, ты, советский школьник, являться в школу в... в этом! - скривив губы, проговорила она. И, естественно, обратила внимание на мою голову. - А это что такое? Я говорила тебе постричься в каникулы - а лохмы так и висят! Ты... нет, ты даже не хулиган, ты хуже, чем хулиган - ты провокатор! Ты думаешь, я допущу такой антисоветский вид? Давай сюда дневник!
      Я покорно вручил ей дневник. Она достала красную шариковую ручку и написала в дневнике, изо всех сил вдавливая ручку в бумагу:
      "Не допущен до занятий за вид, недостойный советского школьника. Прошу родителей зайти."
      - Вот! - она прямо-таки швырнула мне дневник. - Ступай прочь, и не появляйся в школе, пока не приведешь себя в порядок. И чтоб завтра же был кто-то из родителей!
      Делать нечего, я побрел прочь, ошарашенный и убитый таким поворотом событий. Первой мыслью было вернуться домой, но домой идти совсем не хотелось. И я просто отправился гулять куда глаза глядят, не очень присматриваясь, куда я иду.
      Очнулся я лишь на Рубцовской набережной. Я стоял, неподалеку от железнодорожного моста, и глазел на воду. Думал я об одном: вырвать из дневника страницу и пустить её в плавание бумажным корабликом, или нет. В конце концов, я решил страницу не вырывать. Ведь ничего дурного я не сделал, и родители сами разберутся, что наша завуч - кондовая тетка, которой лучше не перечить и пообещать ей, что со мной разберутся и меня накажут, но влететь мне не влетит. Во всяком случае, по крупному. Я отлично представлял, что мне скажет отец: "Сам виноват, не надо дураком быть и дразнить быков красной тряпкой. Вот за дурость тебя бы стоило наказать, чтобы впредь был умнее." И на этом разговор закончится. Волосы, конечно, придется постричь - жалко, мечта походить летом "под хиппи" летит в тартарары. Но если я постригусь совсем немножко, то, наверно, сойдет, а к началу июля волосы опять будут достаточно длинными, чтобы я мог щеголять перед дачными друзьями...
      Из оцепенения меня вывел отчаянный крик:
      - Гиз! Гиз! Не сметь! Остановись!..
      Вздрогнув, я оглянулся. По набережной драпала небольшая собачка фокстерьер, белый, с рыжими и черными пятнами, а кричала его хозяйка, старуха, разодетая так, что у меня челюсть отвисла. Она была в меховой накидке, типа пелерины, и в платье с кружевами, которое смотрелось совсем как бальное. Седые волосы были уложены в сложную прическу и заколоты гребнем.
      На мгновение я растерялся. Но потом, сообразив, что надо делать, наступил на конец поводка уже промчавшегося мимо меня фокстерьера. Пес несся как бешеный, а поводок волочился по земле - видно, учуяв что-то, фокстерьер вырвался из рук хозяйки, не ожидавшей такого подвоха.
      - Вот так!.. Вот так, держите его, молодой человек! - старуха, задыхаясь, приближалась к нам. - Только не берите поводок в руки, он может вас укусить!
      Я стоял как истукан, крепко прижимая поводок к земле, почти целиком перенеся вес тела на одну ногу. Фокстерьер рвался так, что несколько раз чуть не высвободился, и мне, чтобы устоять на ногах, пришлось крепко держаться за ограду набережной.
      Старуха подоспела, и тут этот негодяй Гиз совершил последний, самый сильный рывок. Его хозяйка успела схватить поводок, но я уже не устоял и полетел в одну из весенних луж, которых было немало у края тротуара набережной. Точней, это были уже не лужи, а пятна густой, полужидкой и вязкой, грязи - но тем хуже пришлось моим джинсам!
      - Мон дью! - запричитала старуха. - Гиз, мон инфан террибль, посмотри, что ты наделал! Спасибо вам огромное, молодой человек - и простите нас, пожалуйста!
      Французского я не знал совершенно, ни единого словца, я вообще не начинал ещё тогда учить иностранные языки, но то, как старуха пересыпала свою речь французскими словечками, потрясло меня настолько, что я запомнил все её любимые выражения - и, вроде, воспроизвожу их более-менее правильно.
      - Ничего, нормально... - пробормотал я.
      Я кое-как поднялся с земли и тупо стряхивал с джинсов липкую грязь. Тем временем, Гиз продолжал рваться куда-то вдаль.
      - Ума не приложу, что с ним сегодня, - сказала старуха. - Простите, вы не поможете нам вернуться домой? Я думаю, у вас сил побольше, чем у меня, а кусаться он не будет, если я передам вам поводок из рук в руки, и он поймет, что так хочет хозяйка. А заодно, мы смогли бы привести вас в порядок. Или вы куда-нибудь торопитесь?
      - Нет, - ответил я со вздохом. - Я никуда не тороплюсь. И с удовольствием вам помогу. Куда идти?
      - На ту сторону реки, на улицу Госпитальный Вал, - ответила старуха. Кстати, разрешите представиться. Меня зовут Мадлена Людвиговна. А вас?
      - Леня, - сказал я. - Просто Леня...
      - Что ж, Леня, - сказала старуха. - Пошли.
      Я подобрал ранец, она вручила мне поводок, и мы побрели в сторону пешеходного моста через Яузу.
      - Так вы, получается, не русская? - осмелился спросить я. Поводок я держал с большим напряжением: фокстерьер все время дергал, правда, с каждым разом все слабее, постепенно уясняя, что ему со мной не справиться.
      - Да, - ответила она. - Когда я осталась здесь, и получала советский паспорт, у меня спросили, как мое отчество. Моего пап( звали Луи, но от Луи никак не образовывалось хорошее отчество, получалось Луивовна, что-то вообще непроизносимое, вот мы все вместе и решили, что лучше мне быть Людвиговной. Ведь Людвиг - это то же самое, что и Луи, только на более северный манер... - она с любопытством взглянула на меня. - А вы...
      - Говорите мне "ты", пожалуйста! - взмолился я. - "Вы" как-то совсем для меня непривычно.
      - Хорошо, я постараюсь, - серьезно сказала Мадлена Людвиговна. - А ты почему гуляешь и никуда не спешишь? Прогуливаешь школу?
      - Нет, - ответил я. - Это школа прогуливает меня.
      Она удивленно наморщила лоб.
      - То есть? Не совсем понимаю.
      - Ну, меня выгнали за то, что я в джинсах... и с длинными волосами. И велели без родителей не возвращаться.
      - Гм... - она ненадолго задумалась. - Зачем же ты носишь джинсы и длинные волосы, если этого нельзя?
      - Я не думал, что этого настолько нельзя, - объяснил я.
      Она опять задумалась. Мне показалось, у неё есть свое мнение по этому поводу, но она не хочет высказывать его мне.
      Довольно скоро мы добрались до добротного "сталинского" дома, в котором жила Мадлена Людвиговна. Дом был всего пяти этажей в высоту, но казался огромным, во-первых, из-за того, что сами этажи были высокими, а во-вторых, из-за того, что он стоял буквой "П", охватывая просторный двор, и так царил над этим двором, что возникало ощущение, будто он возносится до самых небес. Мы прошли мимо беседки, где, по первой теплой погоде, уже расположились старики-шахматисты, вошли в один из средних подъездов, поднялись, втащив упирающегося Гиза, на третий этаж. Мадлена Людвиговна извлекла связку ключей, отперла дверь и вошла.
      - Заходи, - кивнула она мне. И позвала, повернув голову в сторону кухни. - Шарлота! Шарлота!
      Услышав французское имя, я тихо спросил:
      - Это ваша сестра?
      - Нет, - ответила Мадлена Людвиговна, плотно запирая дверь и освобождая Гиза от поводка и ошейника. - Это моя, так сказать, конфидентка. Мы знакомы с тех пор, как вместе попали в Россию... Сейчас она живет у меня, потому что вдвоем нам легче справляться, а вообще у неё комната в Санкт-Петербурге... то есть, в Ленинграде.
      В то время я в жизни не слышал, чтобы вот так, в разговоре, Ленинград называли по-старинному - Санкт-Петербургом - и, естественно, насторожил уши. Я понял, что о многом могу порасспрашивать этих странных старушек. Когда же они попали в Россию, если Ленинград до сих пор оставался для них Санкт-Петербургом? Ну, и другие вопросы роились. Я бы начал расспрашивать немедля, но тут из кухни в коридор вышла Шарлота: совсем сухонькая, с волосами не то, чтоб жидкими, но и не слишком пышными, уложенными волной то есть. взбитыми искусственно, чтобы создать впечатление пышности и объема. Она была в темном платье с узким белым воротничком и в фартуке.
      - Шарлота, дорогая, - обратилась к ней Мадлена Людвиговна. - Гиз сбил с ног этого милого мальчика, когда мальчик... его, кстати, зовут Леонид... помогал мне поймать нашего озорника. Ума не приложу, что с ним случилось и куда он вздумал умчаться. В общем, надо бы почистить мальчику брюки. Надеюсь, он не постесняется снять их при нас, двух старых женщинах. В крайнем случае, может завернуться в одеяло или плед. А я, пока брюки будут сохнуть, развлеку его, чтобы ему не скучно было... Тебе дать плед, чтобы ты мог задрапироваться как в римскую тогу? - повернулась она ко мне.
      - Да я... Да как-то... - я растерялся.
      - В общем, снимай брюки и проходи вон в ту комнату, - указала она.
      В квартире было две комнаты - спальня и гостиная, и я, сняв джинсы и вручив их Шарлоте, прошел в гостиную. Это была идеально чистенькая и уютная комната, с большим старинным сервантом, сплошь покрытом резьбой и с прихотливо граненым стеклом застекленных дверец, с круглым столиком, на котором были разложены кружевные салфетки, двумя креслами, старинной люстрой, старинной настольной лампой, из бронзы и резного камня, с расписным абажуром, цветами на окне и множеством фотографий на стенах. Если бы вместо фотографий висели рисунки и акварели и если б не было телевизора в углу, то вполне могло показаться, будто я попал в гостиную каких-то далеких-далеких времен - может даже, в девятнадцатый век.
      Я разглядывал фотографии, когда появилась Мадлена Людвиговна. Она катила перед собой сервировочный столик на колесиках. На верхней полке столика красовались чайничек тонкого фарфора, три чашки под стать чайничку, вазочки с печеньем, вареньем и сахаром, а на нижней полке лежал аккуратно свернутый плед, в желто-красные квадраты - на случай, если я пожелаю "задрапироваться".
      - Садись, пожалуйста, - сказала она. - Шарлота сейчас подойдет... Что, интересные фотографии?
      - Да, очень, - кивнул я. - Интересно, вот это кто?
      Я указал на очень старую фотографию - ещё из тех, что были коричневатых тонов - на которой был запечатлен трехлетний бутуз в бархатном костюмчике с кружевными отворотами и с отделанным кружевом отложным воротником, в башмачках толстой кожи, с медными пряжками. Малыш стоял, держась за гнутый стул с высокой овальной спинкой.
      - А это мой первый воспитанник, - улыбнулась Мадлена Людвиговна. Очень был хороший мальчик, и я так была рада, что он не погиб во всей этой ужасной суматохе.
      - В какой суматохе? - не понял я.
      - Ну, в революции, - объяснила Мадлена Людвиговна.
      ГЛАВА ВТОРАЯ
      ПОТРЯСАЮЩИЙ НОЖ
      У меня прямо челюсть отвалилась, и видок, наверно, был у меня ещё тот!
      - В революции?.. - пролепетал я. - Так вы здесь с самой революции?
      В то время, о котором я рассказываю, после революции семнадцатого года прошло больше пятидесяти лет.
      - Разумеется, нет, - сказала Мадлена Людвиговна. - Я, как и Шарлота, приехала сюда ещё до революции... Но ты садись, я наливаю тебе чаю... Гиз, прекрати безобразник!
      Гиз вертелся около стола, стараясь пристроиться как можно ближе к вазочке с печеньем.
      Мадлена Людвиговна налила мне чаю и продолжила рассказ. Я как можно бережней взял чашку тончайшего, просвечивающего на свет, фарфора. Сахара я класть не стал - мне казалось, что я могу разбить такую чашку, если начну болтать в ней ложечкой, размешивая сахар.
      - Это было в четырнадцатом году, буквально за несколько дней до начала войны, - рассказывала Мадлена Людвиговна. - Мне предложили место бонны, или гувернантки, или, как это по русски называется, няни со знанием французского языка, при трехлетнем мальчике из очень богатой и знатной семьи. А мне было тогда семнадцать лет, и я как раз закончила монастырскую школу, где получила очень хорошее образование... Школу для сирот, понимаешь? Многие выпускницы этой школы отправлялись в Санкт-Петербург, работать гувернантками. Кто-то оставался во Франции, кто-то ехал в другие страны. Одна из моих подруг поехала в Алжир, с семьей генерала. Обычно родители, которым нужны были няни, обращались к директрисе... она же, мать-настоятельница, да. И она сама рекомендовала им кого-то из нас, в зависимости от наших способностей и прилежания. Я была на хорошем счету, и, когда к ней обратилась семья князя Югского, а получить место в семье князя Югского было мечтой многих гувернанток, порекомендовала меня. Через две недели я выехала в Санкт-Петербург. Это... это была совсем иная жизнь, как я теперь понимаю. Впрочем, до поры, до времени эта иная жизнь меня совсем не задевала. Я занималась маленьким Владимиром, ходила с ним гулять в Летний сад, с ним и с фокстерьером - тогда очень многие держали фокстерьеров, это была очень петербургская порода, а потом, после революции, гуляющих с фокстерьерами понемногу становилось все меньше и меньше, и кончилось тем, что они совсем исчезли, ещё до второй войны, уж не знаю, куда они все подевались, но с тех пор я почти постоянно держу фокстерьера, в память о тех временах. Гиз - мой четвертый по счету песик. До него были Блан, Макс и Роланд. А потом начались вещи, которых я не понимала. По улицам ходили люди с красными флагами, то и дело слышалась стрельба. Семья князя обсуждала отречение от престола государя императора. Для меня это было чем-то невероятным, ведь в России всегда были императоры, и я не представляла себе, как это страна может поменяться. Впрочем, у нас во Франции уже давно была республика, поэтому мне казалось, что зря все так волнуются, в конце концов все утрясется. Владимиру к тому времени уже исполнилось семь лет, он рос очень живым и смышленым мальчиком. Прошло лето, наступила осень, волнения не прекращались. Князь считал, что нужно на время переехать во Францию. Потом были эти события, которые мы теперь называем Октябрьской революцией, но стрельбы было не очень много. Мы просто узнали, что за ночь опять власть сменилась. Князь велел срочно собираться. Он говорил, что большевики будут всех расстреливать. Я как-то и верила, и не верила ему. Мне казалось невозможным, чтобы всех вот так сразу взяли и расстреляли. Но, с другой стороны, я знала, что князь - человек серьезный. В общем, мы все вместе должны были уехать на пароходе в Швецию, а оттуда, через Англию, во Францию, чтобы переждать беспокойное время. Но там была такая суматоха, такие толпы обезумевших людей... В общем, я заблудилась. Ну, не то, чтоб заблудилась, меня оттеснили от семьи князя, и, пока я пробиралась кружным путем, они меня совсем потеряли, я опоздала на пароход, и пароход отошел без меня. Я вернулась в дом князя в полном отчаянии. Мне больше некуда было идти, и я не представляла, как смогу выбраться из России самостоятельно, потому что за все эти первые годы в России практически не соприкасалась с обыденной жизнью, и не знала, что и как надо делать. Я решила обратиться во французское консульство, но оно в те дни было закрыто. Немного денег у меня имелось, и я решила жить потихоньку, пока консульство не откроется опять. Ведь я была француженка, и они просто обязаны были помочь мне вернуться на родину! Потом пришли люди в кожаных куртках, с наганами, показывали мне какие-то бумаги, говорили, что они реквизируют этот дом... ну, дом князя, в котором я живу. Они ужасно на меня шумели, называли "пособницей" и прочими словами, и даже заговаривали о том, что надо бы меня расстрелять. Я ничего не понимала, и просто заплакала. Я просила их ничего со мной не делать, а просто помочь мне вернуться во Францию, ведь мне нечего делать в чужой стране. Они почему-то рассмеялись в ответ на эту мою просьбу, потом стали меня расспрашивать, узнали, что я сирота, что меня привезли, чтобы я работала няней, и как-то помягчели. Мне дали бумагу, что я "интернациональный трудовой элемент" - до сих пор не понимаю, что это значит - и отвезли на какую-то квартиру. Эта квартира целиком принадлежала семье крупного чиновника, чуть ли не помощника министра, но им объявили, что их "уплотняют" - это слово я тоже так и не поняла до конца - и что они должны выделить мне одну из их комнат. Они, разумеется, были сначала недовольны, но потом, когда узнали, что я гувернантка-француженка, оттаяли и попросили меня заниматься с их сыном. Я занималась с их сыном где-то с полгода, а потом ночью пришли люди - такие же люди в кожанках и с наганами, как в дом Югских - и всю ночь длился обыск, требовали сдать все документы и фамильные драгоценности, весь пол был завален бумагами, которые вытряхали из секретеров и ящиков письменного стола, а под утро всех увезли, и я опять осталась одна в пустой квартире. Правда, теперь у меня была справка, что моя комната принадлежит мне, и что я могу в ней жить... Что, Шарлота, все в порядке? - она прервала свой рассказ и обернулась, потому что в комнату вошла её "конфидентка".
      - В общем, да, - сказала Шарлота, пододвигая к столу стоявший в углу стул и тоже усаживаясь пить чай. - Пусть подсохнут немного, а потом мы досушим их утюгом. Будут ещё лучше, чем раньше!
      - Мы познакомились с Шарлотой... - повернулась ко мне Мадлена Людвиговна. - с Шарлотой Евгеньевной, её отца звали Эжен, то же самое, что русское "Евгений"... в конце двадцатых годов. Она тоже приехала в Санкт-Петербург ещё до революции, и тоже потерялась, отстав от семьи в которой работала, когда эта семья выезжала за границу.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8