Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Странники в ночи

ModernLib.Net / Детективы / Быстров Андрей / Странники в ночи - Чтение (стр. 11)
Автор: Быстров Андрей
Жанр: Детективы

 

 


      - Давайте, - обрадовалась Аня, которую тяготил разговор о графе Эшбери. - Я очень люблю музыку, только в классической мало что понимаю.
      - А я и не буду играть классическое, - Ардатов пересел за пианино. - Я сыграю вам свое, хотите?
      - Да, очень!
      С полминуты помолчав, Александр Константинович негромко проговорил:
      - Я назвал эту миниатюру "Странник в ночи". Помните, такая песня у Фрэнка Синатры - "Странники в ночи"? Там их двое. Люди ищут друг друга, обмениваются взглядами... А у меня - одинокий странник в ночи.
      Его пальцы коснулись клавиш. Зазвучала музыка, и Аня позабыла обо всем на свете. О нет, не потому, что музыка была так прекрасна или Ардатов так потрясающе играл - Аня все равно не могла сколько-нибудь грамотно оценить композицию и исполнение. Эта музыка будто рассказывала историю - странную, совершенно неконкретную, без сюжета и действующих лиц, окутанную таинственным флером и каким-то окончательным отчаянием, зовущим и в то же время ставящим непроницаемую границу: стоп, дальше проникнуть не удастся, все загадки не будут раскрыты никогда. Причудливая мелодия, то взлетающая легко и прозрачно, то тяжелая в беспросветной сложности, казалась сотканной из музыкальных нитей огромного числа минувших эпох и ничем не похожих одна на другую стран. Осень правила бал в этой музыке - не пронизанное золотым солнцем увядание, исполненное светлой печали, а дождливая осень неизбывного одиночества. Такое одиночество нельзя разделить, охваченному им человеку нельзя помочь... Но и когда рассеивались низкие темно-серые тучи, звезды с небосклона лучились холодно-отстраненно, далекие и безразличные к делам людей. Здесь, на открытой музыкой дороге никогда не могла наступить пора возвращения, здесь не было убежища от бури, но и самой бури не было, она почтительно и бессильно уступала чему-то большему. Мелодия уводила к смутным воспоминаниям о том, что не имело названия и потому пряталось на окраинах памяти. Тени воспоминаний бродили в предрассветной мгле, как неведомые чудовища - можно позвать их, и они придут, и прирученные, улягутся у огня. Но как позвать, когда сами спасительные заклинания забыты? И мчалось что-то стремительное сквозь ледяные пространства в вечной тоске и надежде... Надежде на что? На обретение дома у чистой реки под ласковым небом, на осенней земле, куда падают и падают красные, коричневые, желтые листья? Или на то, что оборвется наконец бег по хрустальным аккордам, и низвергнутся барьеры, и не останется больше вопросов, на которые нет ответов?
      Последняя часть миниатюры, как определил свое произведение Ардатов, была очень короткой. Почти умиротворенный танец клавиш верхнего регистра, быстрое кружение, ускользающее от восприятия, вверх по запутанному спиральному коридору в блеске обманчивых карнавальных фонариков и в никуда...
      Замер в воздухе долгий отзвук завершающего аккорда, и кристаллизованная тишина стала его продолжением. Ардатов сидел за пианино, полузакрыв глаза. Он молчал; не спешила с репликами и Аня. Она не пыталась разобраться в сложнейших переплетениях эмоций, рожденных музыкой, да и неминуемый провал ждал бы такую попытку. Аня встала, медленно пошла к пианино. Поверх нотных сборников она увидела раскрытую книгу, не замеченную ранее - стихи на каком-то иностранном языке, возможно, на латинском. На полях пожелтевшего листа, слева от типографского текста, карандашом было набросано стихотворение по-русски, либо попытка перевода, либо чье-то собственное творчество.
      В минуте таится огромная сила.
      Чем больше минута, тем сила слабей.
      Рассчитаны точно глотки эликсира.
      Ваш взгляд остановлен? А было страшней.
      Спускается серая боль-паутина,
      Заставит забыть, что бывает легко
      Слова-паучки вылезают из тины
      И ловят, как муху, сквозняк за стеклом.
      Прождать можно годы... И даже минуту,
      Но ждать - это значит уйти в никуда.
      Не может никто оставаться на месте,
      Где ветер задует свечу навсегда.
      Аня осторожно провела пальцем по бархатному, приятному на ощупь листу бумаги. Он казался старым, очень старым - а вот стихи, написанные карандашом, видимо, появились здесь сравнительно недавно.
      - Вам понравилось? - голос Ардатова прозвучал в тишине, как отдаленный гулкий удар колокола.
      - Вы о музыке или о стихах?
      - О музыке, конечно. Это ведь не мои стихи. Я и на малую толику не поэт.
      - Не знаю, - честно сказала Аня. - Помните, как ответил Дориан Грей на вопрос о том, понравилась ли ему присланная лордом Генри книга? "Я околдован, но это не значит, что мне понравилось".
      Ардатов задумчиво кивнул, не сводя с Ани внимательного взгляда светло-серых глаз.
      35
      В восьмом часу вечера Аня ждала Ардатова напротив кафе "Галактика", сохранившего гордое название с застойных времен. Они встречались едва ли не каждый день, но Аня до сих пор не могла определить своего отношения к Александру Константиновичу. С ним было интересно, порой - захватывающе интересно, казалось, он знает все на свете и может прояснить самый запутанный вопрос с такой же легкостью, с какой профессор математики решит школьное квадратное уравнение. Он был безупречен и совершенен, как логическая машина, но в отличие от машины совсем не бесстрастен, и Аню влекло к нему, однако... Могла ли такая женщина, как Аня, по-настоящему полюбить такого мужчину, как Ардатов? Любовь помимо всего прочего означала для неё и заботу, и помощь, и подставленное плечо, Ардатов же представлялся Ане самодостаточным даже в своем одиночестве. Он одинок, думала она об Александре Константиновиче (а она думала о нем почти всегда с момента их встречи), но не так, как бывает одинок мужчина в грустной и светлой, теплящейся под остывающими углями надежде на любовь. Это одиночество замерзающей, лишенной атмосферы планеты в безднах безжалостного космоса... Разве в человеческих силах, в силах обыкновенной женщины избавить от одиночества такую планету? Но с другой стороны, если холодная планета согревается человеческим теплом, она уже не так холодна, верно? Ане было трудно разрешить столь непростые вопросы в несколько дней.
      Она ломала голову и над явным несоответствием личностной сущности Ардатова, какой эта сущность для неё выглядела, его образу жизни, его скромным достижениям. Сильный человек, лидер... Сколько ему лет? Около пятидесяти? И в этом возрасте - всего лишь кандидат наук, всего лишь сотрудник провинциального музея? Такое могло быть в двух случаях - либо человеку крепко не повезло в жизни, либо он самоустранился от борьбы, найдя иные ценности. На неудачника Ардатов никак не походил, Аня сразу уловила бы малейший намек на характерное озлобленное брюзжание. Не походил он и на самоустранившегося созерцателя, он был заряжен на борьбу, но какую, с кем, каков его приз? Аня не понимала, почему Ардатов спас бомжа, она не понимала и того, зачем он купил китайскую вазу. В её глазах он представал человеком, едва ли способным и на тот, и на другой поступок. Если бы она сама не стала свидетельницей обоих событий, если бы ей рассказали о них, когда она уже знала Ардатова, она не поверила бы... Скорее всего.
      Появление Александра Константиновича с красной розой в руках оторвало Аню от раздумий. Она заулыбалась, помахала рукой. Загадки загадками, а она искренне рада была его видеть.
      Ардатов спешил через улицу. Аня двинулась ему навстречу, приняла протянутую розу, вдохнула легко дурманящий аромат.
      - Какое чудо... Спасибо.
      - Чудо, - согласился Ардатов. - Люди создают компьютеры, виртуальную реальность, поражающие воображение технологии, но что из их творений сравнится с удивительной простотой и немыслимой сложностью хотя бы вот этого цветка, который никто не создал, который вырос сам по себе... Куда мы сегодня пойдем? Предлагаю театр. Гастроли москвичей, спектакль Инаковского, очень хвалят. Начало в восемь, успеем...
      - Не хочется, - Аня отмахнулась с забавной гримасой. - Не очень-то я разбираюсь в этом модерновом искусстве - Виктюк, Инаковский... И желания нет разбираться. Давайте просто посидим вот тут в кафе, а потом погуляем. Сегодня день города, всякие праздничные затеи...
      - Принято, - кивнул Александр Константинович. - Почему бы и нет?
      В кафе они заняли столик возле огромного окна. Эти недавно установленные новые окна, согласно последней моде, не были занавешены, создавая иллюзию того, что столики стоят прямо на улице.
      Ардатов заказал бутылку шампанского, фрукты и мороженое. Также он попросил официанта принести вазочку с водой, и когда просьба была выполнена, поставил туда розу.
      - Зря мы сюда пришли, - неожиданно сказала Аня.
      - Почему? - удивился Александр Константинович и посмотрел в том направлении, в каком смотрела она. Там за дальним угловым столиком расположилась пара - молодая женщина в приличествующем разве что проститутке одеянии и её мускулистый спутник.
      - Это моя школьная подруга, - пояснила Аня со вздохом. - Бывшая подруга, Лена Адамова. Мне бы не хотелось, чтобы она меня заметила.
      - А что такое? - серьезно спросил Ардатов. - Проблемы?
      - Да нет, не в том дело. Она, как бы это объяснить... - Аня помолчала, подыскивая подходящие слова. - В общем, секрета тут никакого нет. История вышла такая...
      Аня довольно сжато, но с необходимыми подробностями поведала Ардатову о том, что произошло на злополучном пикнике. Александр Константинович пожал плечами.
      - Гадость, конечно... Но с какой стати мы должны уходить? Знаете, есть хорошая русская поговорка - на каждый чих не наздравствуешься. Мелочь эта ваша Адамова, не стоит даже упоминания.
      - Все равно неприятно... Ведь это моя лучшая подруга, с первого по десятый класс рука об руку...
      - Пока поэты увлеченно рассуждают об истинных ценностях дружбы, произнес Александр Константинович, больше не глядя в сторону Адамовой, суетливые практики этими ценностями беззастенчиво пользуются. В вашем случае сорвалось, а очень многие люди не смогли бы отказать в похожей ситуации...
      - Должны ведь у человека быть какие-то нравственные принципы, проговорила Аня. - Пусть и не у самого бескорыстного и умного.
      - Умного? О, интеллект здесь - скверный помощник... Вы никогда не задумывались о том, что высокий интеллект способен напрямую привести к аморализму? Ведь в области чистой логики не существует убедительных обоснований того, почему следует непременно поступать так, а не иначе. Если бы такие обоснования имелись, к чему тогда понадобились бы десять заповедей?
      - Значит, чем человек глупее, тем он нравственнее?
      - Вовсе нет. Высокий интеллект в состоянии сформировать для себя любую позицию, не обязательно аморальную. Интеллект же низкий, примитивный аморален по своей сути. Нравственные категории чересчур сложны для него, ведомого простыми инстинктами.
      - Вы меня запутали, - пожаловалась Аня. - Где же золотая середина?
      Александр Константинович улыбнулся.
      - Там, куда вы её только что поместили. В ней самой, в золотой середине. Носитель подлинной нравственности - интеллект достаточно высокий, чтобы воспринять смысл моральных ограничений, и недостаточно - чтобы подвергнуть их сомнению. Нечто среднее. Я сказал, что логика не представляет нравственных обоснований, зато их представляет здравый смысл... Common sense, главное богатство золотой середины. Посмотрите, кто в основном совершает преступления. Низы общества, маргиналы, и верхи, политическая и деловая элита. Вы почти не встретите преступников из среднего класса, или слоя, если вам не нравится слово "класс"...
      Возле тротуара за окнами кафе затормозила машина - бежевая "Лада" шестой модели. Водитель, неплохо сложенный мужчина лет тридцати пяти в белой рубашке и кремовых брюках, выбрался из салона, открыл капот и склонился над двигателем. Аня не успела рассмотреть лицо водителя, да не особо и вглядывалась, поглощенная беседой с Ардатовым.
      - Насчет аморализма высокого интеллекта, - сказала она, - с вами можно было бы и поспорить. Нет, я спорить не буду, подготовка слаба, а все-таки чувствую, что-то здесь не так.
      - Охотно соглашусь. Нильс Бор делил все утверждения на тривиальные и глубокие. Тривиальному утверждению противостоит ложное, глубокому - другое, не менее глубокое. "Бог есть" - глубоко, потому что обратное "Бога нет" также глубоко. А "все люди смертны" - тривиально, ибо "все люди бессмертны" - ложно...
      - И о смертности спорят.
      - Только не доктора. Различие между живым человеком и трупом весьма очевидно.
      Водитель "шестерки" за окном выпрямился и стоял теперь в полный рост, озабоченно уставившись в механические недра своей машины. Прядь густых каштановых, чуть вьющихся волос непослушно ниспадала на лоб. Лицо этого человека не было ни плакатно красивым, ни заурядным - нос с легкой горбинкой, подбородок с ямочкой... Он поднял голову, и взгляд его больших серых глаз на мгновение остановился на Ане. Могла ли она придать хоть какое-то значение мимолетному случайному взгляду? Безусловно, нет... Но она вдруг ощутила очень слабый оттенок вкуса на языке, вкуса раздавленной, до черноты переспелой вишни. Мгновение растянулось во времени, размазалось вдоль вкусового ощущения, перерезало линию течения мыслей, как ненужную колючую проволоку. Спутанные образы далекого прошлого, настоящего и... Кто знает, возможно, будущего закружились в сознании, понеслись вокруг Земли, замедляясь и погружаясь в вязкий океан затаившейся силы. Эта сила воплощалась в нечто угрожающе рыкающее, словно гром в жаркий полдень, её львиные лапы топали угрюмо и настойчиво, в её взоре пылал бешеный зеленый огонь...
      А потом слишком долгое мгновение оборвалось, облетело листьями с осенних деревьев. Аня беспомощно перевела взгляд на Ардатова и окаменела.
      Александр Константинович смотрел на водителя "Лады". Его глаза были двумя темными и страшными безднами - перед Аней сидел человек с портрета в квартире Ардатова, лорд Алистер Арбетнот, граф Эшбери, Альваро Агирре! Врата ужасной догадки тяжело и беспощадно распахивались... Да, Ардатов лгал! На портрете был изображен не английский аристократ и не испанский инквизитор, а сам Ардатов, одетый по прихоти художника в старинный камзол. Не в начале восемнадцатого века была создана эта картина, а в конце двадцатого. Лишь в одном Александр Константинович сказал правду. Художник, автор портрета обладал даром проникновения в духовную сущность оригинала...
      Водитель "шестерки" поправил что-то в двигателе, захлопнул капот и сел за руль. Машина отчалила от тротуара, затерялась в потоке вечернего транспорта.
      - Александр Константинович, - пролепетала Аня, едва ворочая языком, Я забыла... Мне нужно позвонить... Тут на углу есть автомат.
      - Нужно, так позвоните, - отозвался Ардатов тоном столь обыденным, что Аня на миг усомнилась - а видела ли она сейчас графа Эшбери? Глаза Ардатова светлы и ясны, как всегда...
      Но нет, она не ошиблась. Граф Эшбери БЫЛ перед ней, он принадлежал настоящему, а не прошлому, такой же реальный, как вишневый вкус.
      Поднявшись из-за стола, Аня направилась к дверям.
      - Аня! - окликнул её Ардатов.
      Она внутренне сжалась, собрала волю в кулак и обернулась.
      - Да?
      - Не задерживайтесь. У Вечности много времени, но она не любит опозданий.
      Вне себя от страха, Аня выбежала из кафе.
      36
      Бесцельно бродя по улицам, Аня кругами приближалась к площади, где город устраивал праздник в свою честь. Уже на подходах разворачивались мини-действа вроде спектаклей кукольных театриков под открытым небом и веселых песнопений дедушек с гармошками. Топтались очереди к лоткам с блинами, пирожками, пивом, водкой в пластмассовых стаканчиках. Стройными рядами стояли бутафорские пушки, а солдаты и офицеры в исторических мундирах подле этих орудий имели вид людей, готовых вступить в бой. Напрашивался вывод, что из пушек будут расстреливать толпу, а та заранее радуется.
      Аня шла по набережной над пляжем, напоминавшим обеденный стол после хороших посиделок. Песок был взрыхлен, как весенняя пашня, скамейки затащили в воду разгоряченные студенты, они же перевернули солнцезащитные зонтики. Вокруг переполненных мусорных баков носились дети и орали так, что дикие кошки позавидовали бы их визгу.
      По улице, поднимающейся к площади, люди текли рекой. Наряды на женщинах выглядели сногсшибательно - светлые, водопадами обтекающие фигуру платья фей, откровенные черные костюмы амазонок, ярко-красные одеяния колдуний и пестрые лохмотья гадалок... Мужчины терялись на столь впечатляющем фоне. Дети несли воздушные шары, изображающие сказочных животных и птиц, хрустели чипсами, трещали обертками от шоколадок, размахивали флажками.
      Когда Аня выбралась на площадь, начинало темнеть. Длинная цепь милиционеров разворачивалась по периметру, в синем вечернем небе звенели разноцветные полотнища. Ощущалось возможное присутствие мэра, хотя он вряд ли снизошел бы до плебса. Пахло пылью - к дождю, сбегались тучи, где - то рокотал отдаленный гром...
      И дождь хлынул-таки на город, как очищающий дар небес. Теплый, он хлестал по лицам людей, которые явно не знали, как относиться к настоящему ливню в такое ненастоящее время. Кое-кто метнулся к скверу, любимому пристанищу кришнаитов, чтобы укрыться под кронами деревьев, другие смеялись или демонстрировали философский стоицизм.
      Кришнаиты в сквере, как обычно, позвякивали колокольчиками и распевали мантры. Их было человек десять-двенадцать, девушки в белых до слез одеждах и юноши с блаженно-отрешенным выражением на лицах. Аккордеон, деревянные духовые, детский бубен, нехитрый танец с грациозным выгибанием спин... Дождевое движение толпы сдуло их подальше в направлении ветра - они чувствовали себя чужими среди пьяных, веселых и дружных ребят. По неизменному закону толпа угрожала всякому, кто с ней не заодно.
      Силы дождя иссякали, теперь он шелестел доверчиво, будто извиняясь, и площадь вновь приняла вид киностудии, где готовятся к съемкам сцен грандиозного скандала вкупе со стихийным бедствием. Тучи рассеивались, последний красный луч закатного солнца исчез за домами, и вспыхнул ослепительный свет мощных прожекторов.
      Подъехала разрисованная машина с поп-группой. Охранники деликатно и непреклонно отстраняли визжавших фанатов и особенно фанаток. Аня переместилась подальше от эпицентра идолопоклоннического экстаза, туда, где было немного спокойнее и больше свободного места. Трое беззаботных юношей в голубых и персиковых рубашках оживленно жестикулировали, обсуждая что-то между собой. Один из них обратился к Ане, сначала на немецком, потом на плохом английском, она ответила, и вскоре выяснилось, что он приехал из Германии и его зовут Дитер. Последовал неинтересный монолог о высокооплачиваемой работе Дитера на родине и о том, как одиноко ему в прекрасном русском городе, где живут такие прекрасные русские девушки... Аня поспешила отделаться от навязчивого немца и скрылась в толпе.
      Напряжение перед концертом возрастало, многоголосый шум сливался в общий гул. Брякнул небрежный аккорд электрогитары, заглушенный одобрительным свистом и криками. Микрофон цеплял обрывки слов, далеко разносимые динамиками и превращавшиеся в откровенное наглое бульканье... Моол стоял на эстраде в черном плаще, сияющий, нарядный, крутил ручки усилителей, поигрывал микрофоном.
      - Выпьем джину, леди и джентльмены! - развязно вещал он. - Выпьем шампанского! Кому угодно, может выпить водочки и пива! Водка без пива деньги на ветер! Я тороплюсь, как всегда, но я так рад за вас! Я просто завидую этому городу! Ах, вас ожидает НЕ-ВЕ-РО-ЯТ-НО-Е...
      - МО-ОЛ!!! - ревела толпа.
      Моол подмигнул гитаристу, подобрал полы черного плаща, попрыгал вправо и влево, отступил назад и забубнил:
      - Шабада-бада, господа... Девушка в синей юбочке... Я приветствую господина мэра!..
      Последнее восклицание обманщика Моола заставило людей на площади завертеть головами. Естественно, никакого мэра никто не увидел. Когда взоры вновь устремились к эстраде, Моол успел исчезнуть, но ненадолго. Стоило повалить розово-белому и сине-красному от подсветок дыму, как Моол повис над площадью, не слишком высоко. Он таял от переполнявшего его счастья, рассыпал конфетти и сахарную пудру, разматывал рулончики серпантина, взрывал хлопушки. Единым мановением он уставил столики бутылками с шампанским, джином, водкой. Откуда-то вереницами летели апельсины, коробки конфет, жестянки с пивом и швеппсом, пачки американских сигарет, румяные яблоки, ярко-желтые лимоны... Моол спланировал вниз, присел к столику, выхватил из воздуха сигару и закурил.
      - С праздником, господа! Я с вами... Ш-ш-ш ссс...
      Возле него сидели две девушки, блондинка и брюнетка, обе в полупрозрачных обтягивающих платьях. Моол хихикнул, щелкнул пальцем, и платьев не стало, как и не было вовсе. Блондинка и брюнетка из просто симпатичных девушек превратились прямо-таки в демонов обольщения, они задыхались от собственной прелести. Взгляды опьяненных страстью мужчин пылали... Моол погладил каждую из девушек по спине, по груди и по животу, а потом запустил обеих в толпу. Десятки рук подхватили их, жадные губы устремились к тем местам, к которым прикасался Моол. От избытка наслаждения девушки едва не падали в обморок. Другие девушки, отчаянно завидуя, тоже начали освобождаться от одежды. Расстегивались кофточки, майки летели над головами... Поп-группа исполняла медленную тягучую композицию. В толпе обнимались и целовались, а многие переходили к сексуальной гимнастике в сквере или на газонах - в общем, где попало. Моол заботливо укрывал пары выращенными у всех на глазах двухметровыми фикусовыми листьями-одеялами.
      Вскоре медленный ритм надоел Моолу.
      - Эй, что-нибудь повеселее! - потребовал он.
      Загремело стандартное "БДЫЦ БДЫЦ БДЫЦ БДЫЦ БДЫЦ", и люди бешено запрыгали. Моол засвистел; в черном небе полыхнул фейерверк. Как Супермен в развевающемся плаще, Моол полетел над площадью. Бесчисленные руки тянулись к нему - только дотронуться, хоть до плаща! Этого Моол не позволял, но в остальном был добр, услужлив и щедр, сыпал фрукты, конфеты... Он замер в воздухе, помахал дирижерской палочкой, выполнил фигуру высшего пилотажа, как истребитель на боевом развороте, и стрелой унесся в звездное небо. Салютовали пушки - бах, бах! Тысячи белых искр затмевали звезды. Моол ловил их, пытался жонглировать - правда, не очень успешно. Жонглерское искусство, как и всякое требующее труда и терпения занятие, не давалось ему.
      Бабахало и в толпе - Моол раздал петарды, ракеты, римские свечи. Расцветал океан огней. Светились фосфоресцирующие обручи, жарко пылали лучи прожекторов, пропущенные через цветные фильтры, искрилась и сверкала подожженная пиротехника, и сама музыка, казалось, научилась излучать свет.
      Моол руководил фантасмагорией, как мог. Этот бездельник, считающий себя гением режиссуры, и сценарий-то не удосужился толком сочинить, но был ли в людском море хоть один человек,
      /исключая Аню/
      который не чувствовал бы себя на пороге сбывшейся мечты?!
      Среди рева толпы, грохота музыки, свиста, шума подъезжающих и отъезжающих машин и мотоциклов, хлопания петард затерялось неопределенное гудение. Ане представлялось, что оно как-то связано с буйством праздничных огней. Электричество, что ли, рассеянно подумала она... Гудело со всех сторон, низко, от периметра площади к центру, будто над огненным половодьем навис невидимый, исполинский, неподвижный реактивный самолет, и его двигатели генерируют звуковую мертвую зыбь.
      Моол прыгал, как белка. Он до того усердствовал, что вот только под колеса машин не бросался, и все жужжал об одном и том же:
      - Я рад вам, друзья... Ж-ж-ж-зз... Давайте споем, спляшем... Добавьте-ка огоньку... Ж-ж-ж...
      "Любой на его месте потерял бы несколько килограммов за сегодняшний вечер, - мелькнуло у Ани, - интересно, можно ли взвесить Моола на весах?"
      Праздник приближался к своему пику, и народ обезумел от восторга. Аня стояла в некотором отдалении от толпы, удивляясь непрошеным, словно мимо проплывающим медленным мыслям.
      "Ночь не имеет дна. Может ли праздник быть двойным дном ночи? Наверное, может, только не увидеть этого дна, не достичь... А бездонность дает жуткую перспективу. Ночь бесконечна".
      Огни теперь походили на световой оркестр, слаженно играющий симфонию пламени, и в неё вплетался любой, самый крохотный огонечек - горящая сигарета, отблеск на клипсах в ушах девушки, красноватое мерцание автомобильного катафота... Моол заливался счастливым смехом.
      - Огня! Побольше огоньку! - верещал он. Возможно, ему виделся огонь как его второе "я" - больше огня, больше творчества, жизни, цивилизации, самого Моола, меньше ночи и тьмы...
      Ослепленная, Аня вытянула руки, точно в поисках опоры. "Огня? Ну и пусть... Пусть будет много огней".
      Реактивное гудение нарастало, как если бы тот незримый чудовищный самолет вертикально шел на посадку. Аня снова смогла видеть, и она увидела...
      Костер на песке, на необозримом, чистом, белом песчаном поле. Куда-то подевалась и площадь, и толпа, и Моол,
      /да нет, все на месте - музыка, вопли, смех/
      но никуда не пропал ОГОНЬ - он стал впитавшим всю яркость костром, где сгорали обломки неведомой, непроницаемой в своих тайнах жизни.
      Песок сдувало - сверху опускался вертолет. Нет, не вертолет, а стрекоза, она слишком близко, вот и выглядит огромным вертолетом в пространстве, где взгляду не за что зацепиться.
      Вертолет-стрекоза с громким тарахтением сел, сдул весь песок с города, но что случилось с костром и что дальше происходило на площади, Аня уже не узнала. Она неожиданно обнаружила себя, смертельно усталую, бредущей по темным ночным улицам - домой. Ей так хотелось спать, что она воспринимала окружающее сквозь пелену. Инстинктивно, на автопилоте она дошла до своего дома, открыла дверь, разделась, разобрала постель... Прежде чем она провалилась в сон, лишь одна фраза-воспоминание (или напоминание) вспыхнула на секунду.
      Огни, вы горели ярко...
      37
      Против ожидания, утром Аня чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Умываясь, она мурлыкала песенку из репертуара "Битлз": "Закрой глаза, и я поцелую тебя, завтра буду далеко, буду скучать по тебе, писать домой каждый день и посылать тебе всю мою любовь". И эта бесхитростная песенка, и невротически-приподнятое настроение Ани, может быть, отгоняли призраков мистической ночи... Сегодня - "Битлз" и солнечный свет, а раз так, то и не было ничего.
      Аня облачилась в любимое белое платье, которое редко надевала на работу - этим утром ей особенно претило превращение в конторскую мышь.
      Ласково пригревало солнце, и Аня шла быстро, запрятав поглубже гнетущее беспокойство. На перекрестке, когда она ждала зеленого света, кто-то сзади дотронулся до её плеча. Аня обернулась и оказалась лицом к лицу с толстеньким жизнерадостным мужчиной, лысоватым, но явно из породы вечных юношей.
      - Привет, Данилова! - незнакомец широко улыбнулся, сверкнув полоской великолепных зубов. - Вот так встреча! Страшно рад... Как поживаешь?
      - Здравствуйте, - растерянно отозвалась Аня. Она не могла вспомнить этого человека... Один из клиентов нотариальной конторы? Возможно, но тогда почему на "ты" и почему страшно рад?
      - Не узнала? - улыбка незнакомца растянулась от уха до уха. - Понимаю, годы меняют людей, но не настолько же!
      - Напомните, - попросила Аня.
      - А сама никак? Ладно, сдаюсь. Позвольте представиться: Гусаров Юрий Евгеньевич.
      - Простите...
      - Что "простите", Данилова? Совсем память отшибло? Десять лет в одном классе проучились... Обижаешь, мать...
      - Мы с вами десять лет проучились в одном классе? - поразилась Аня. Вы имеете в виду - в школе?
      - Нет, в духовной семинарии! - обиженно воскликнул Гусаров. - Амнезией страдаешь? Может, ты и Соньку Корнилович не помнишь, и Пашку Образцова, и Витьку Михеева, и военрука нашего, Ворона? "А вот это место отметьте красной карандашой"... Забыла?
      Аня, разумеется не забыла ни Корнилович, ни Образцова, ни Ворона с его потрясающим словотворчеством... А вот фамилию Михеева услышала в первый раз, как и Гусарова.
      - Здесь какая-то ошибка, - пробормотала она.
      Улыбка незнакомца исчезла, радостные искорки в глазах потухли.
      - Да ну тебя... Не можешь простить мне того случая на выпускном вечере? Ну и злопамятная ты, Данилова. Ладно, как хочешь, Бог с тобой. Только зря ты так, пробросаешься. Я ведь теперь синтолог, мог бы и пригодиться. Но... Как хочешь. До свидания, прощай...
      Гусаров повернулся и шагнул прочь.
      - Подождите! - выпалила Аня.
      - Жду...
      - Что такое "синтолог"?
      - Ты даешь, - Гусаров покачал головой. - Тебе не синтолог нужен, а психиатр.
      Он ушел, затерялся среди прохожих. Аня так и стояла в задумчивости на перекрестке, теребя наплечный ремень сумочки.
      Машины проносились мимо - почти сплошь иномарки, да такие, каких Аня и не видела никогда - футуристические изгибы линий кузова, серебряный блеск выпуклых тонированных стекол, раздутые, как у вездеходов, колеса. Автошоу, наверное, проводится в городе...
      Аня перешла улицу и продолжила свой путь на работу, не переставая думать о синтологе Гусарове. Чем же эти синтологи занимаются? Новая специальность... Или очень редкая? Но когда она спросила, он посмотрел на неё так, словно одна Аня в целом мире не знала, кто такие синтологи. Розыгрыш? Но кто, зачем?
      В контору Аня явилась вовремя. Нотариусы, Поплавский и Соловьева, уже раскладывали бумаги на столах, но из машинисток Аня пришла первой. Она привычно поздоровалась, села за компьютер, включила его... И тут же ощутила некий дискомфорт, неловкость. Она подняла взгляд от клавиатуры - нотариусы взирали на неё в немом изумлении.
      - Что-нибудь не так? - непонимающе произнесла Аня.
      - Вероятно, не так, девушка, - сказал Поплавский. - Ответьте, пожалуйста, почему вы распоряжаетесь здесь, как у себя дома?
      - Я не дома, я на работе... Вы шутите, Станислав Эдуардович? Сегодня всех тянет на шутки... День смеха перенесли с апреля на август?
      - Видимо, налоговая инспекция, - шепнула Поплавскому Соловьева и обратилась к Ане. - Вы из налоговой инспекции? Напрасно вы с нами так резко... Мы налоги платим, и в любой проверке окажем содействие...

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30