Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Великий час океанов (№1) - Флибустьерское море

ModernLib.Net / История / Блон Жорж / Флибустьерское море - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Блон Жорж
Жанр: История
Серия: Великий час океанов

 

 


Жорж Блон

Флибустьерское море


СЫНОВЬЯ ТОРТУГИ


ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

По весне южный берег Кубы, обласканный солнцем, облачается в роскошный наряд. Вершины Сьерра-Маэстры четко вырисовываются на фоне пронзительно голубого неба, а лесистые склоны сбегают к белопесчаным пляжам.

Но пассажиры небольшого парусника «Дельфин», скользившего утром 16 мая 1668 года вдоль этого берега курсом норд-ост, не обращали на сушу ни малейшего внимания. Им было наплевать как на красоты пейзажа, так и вообще на любые диковины природы; осмелимся утверждать, что эстетические чувства вообще были чужды большинству этих примитивных натур, чьи души успели покрыться грубой коростой. Единственное, что занимало их, – это вожделенная добыча, находившаяся сейчас в тысяче саженей[1] мористее «Дельфина» и стремившаяся прочь на всех парусах. Вот уже несколько часов эти люди жадно смотрели на далекое судно, ощущая сладостное жжение в груди и покалывание в брюхе, словно при виде богато уставленного стола.

Галион был замечен накануне под вечер примерно в пятнадцати морских лье[2] к юго-западу от оконечности Санто-Доминго[3]; он медленно двигался на север. Подвижный «Дельфин» мог бы догнать его, но, учитывая, что темнота в тропиках падает очень быстро, капитан смекнул, что есть риск потерять добычу. Поэтому он сказал Мигелю Баску, командовавшему походом:

– Возьмем его завтра утром.

– Как бы не случилось, что мы обгоним его за ночь. Он ведь не зажжет огней, – ответил предводитель.

Но капитан знал свое дело. Чтобы остаться позади галиона, он велел сбросить за корму плавучий якорь из бревен: таким образом, не управляя парусами, он мог держаться поодаль, не возбуждая подозрений у преследуемого.

Поняв, что ей предстоит набраться терпения до завтрашнего утра, команда «Дельфина» зароптала, пожирая глазами галион, таявший в лучах заходящего солнца. Одежда этой публики являла живописное зрелище – грязные отрепья и рванье. Большинство было облачено лишь в рубаху и обрезанные у колен штаны. Здесь были люди всех возрастов, но, если бы вам довелось заглянуть в их метрику, вы бы с удивлением узнали, что самым изможденным на вид старикам не больше сорока.

Настала ночь, и люди улеглись вповалку прямо на верхней палубе, под звездами. Им было не привыкать к неудобствам, по сути, вся их жизнь состояла из неуюта. На заре они пробудились и принялись справлять нужду прямо в море.

В одной из трех крохотных кают, устроенных на корме, плыл судовой хирург, молодой человек двадцати двух лет от роду. Минувшей ночью при свете фонаря, укрепленного на переборке его убежища, он в течение часа делал записи. Покинув Францию два года назад, молодой врач начал вести дневник, делая пометы для себя, нисколько не помышляя о том, что он когда-нибудь опубликует их. И, конечно же, он не мог знать, что этому документу суждено будет пережить века.

В то утро он поднялся на палубу, где суетились матросы, и тотчас заметил, что плавучий якорь уже выбран. Тем не менее «Дельфин» застыл на морской глади с бессильно обвисшими парусами.

Густой туман заволок море, судно дрейфовало, словно дохлая рыбина в пруду. Капитан о чем-то беседовал на корме с Мигелем Баском. Остальные, пробегая по палубе, бросали на них угрюмые взгляды, в которых сквозила затаенная угроза.

Густейший ватный туман был непрогляден. Хирург подошел к корме и услыхал слова капитана, обращенные к собеседнику, Мигелю Баску. «Когда встанет солнце, – говорил он, – туман рассеется. Одновременно начнет тянуть ветер». В словах старого морского волка звучала полнейшая уверенность.

Мигель Баск, коренастый мужчина средних лет, слушал его с непроницаемым выражением лица. Он стоял расправив плечи, широко расставив ноги и заложив руки за пояс, куда были задвинуты два пистолета, слегка изогнутая сабля и два кинжала.

Молодой врач спустился в каюту, открыл продолговатую деревянную шкатулку и в который раз осмотрел свои инструменты. Они напоминали скорее столярный инвентарь, нежели хитроумное оборудование современного хирурга. Но это на наш взгляд. А Александр Оливье Эксмелин – так звали нашего героя – полагал, что имеет в своем распоряжении самое лучшее из того, что знала наука его времени. Единственное, что удручало его, – так это то обстоятельство, что за свою недолгую практику ему редко доводилось пускать в ход лекарский инструментарий – разве лишь на трупах. Врачевать живых ему пришлось мало. Место на судне досталось ему с большим трудом, пришлось даже умолять губернатора Тортуги господина д'Ожерона хлопотать за него перед Мигелем Баском. И теперь его снедало беспокойство, как воспримет этот безжалостный человек неопытность новичка.

С палубы донеслись гомон и выкрики. Эксмелин чуть было не решил, что начался бунт. Нет, возгласы были незлобные – кричали дружно и радостно. Да и волны теперь бились о корпус бойчее: «Дельфин» явно набирал скорость. Поднявшись по трапу, молодой человек убедился, что капитан был прав: туман рассеивался, светило солнце и дул бриз. А вопли экипажа возвестили о том, что галион вновь оказался на виду. Позади чужого судна высоко над горизонтом высилась Сьерра-Маэстра. «Испанец», повернув на северо-восток, теперь шел прямо к порту Сантьяго-де-Куба.

«Дельфин» был быстроходным судном с треугольным бермудским парусом на высокой мачте и кливером на бушприте, примерно тридцати метров в длину и шести-семи метров в ширину, то есть размером он более или менее напоминал современное промысловое судно для ловли тунца. Но на борту его теснилось семьдесят человек. Так диктовала тактика. Ведь речь шла не о прогулочном рейсе, а о походе, где добычу предполагалось брать на абордаж, и тут требовался максимум народа, каждая пара рук была на счету. «Дельфин» нес пять маленьких пушек, одна из которых была установлена прямо на носу. Люди были вооружены длинными ружьями, пистолетами, саблями и кинжалами.

Хирург, присев на ступеньке трапа, ведшего в его убежище, наполовину высунулся из люка и смотрел попеременно то на галион, то на капитана, стоявшего на корме рядом с Мигелем Баском. Все остальные неотрывно следили за галионом. Расстояние между ним и «Дельфином» заметно сокращалось.

Неожиданно Мигель Баск скороговоркой произнес что-то, чего Эксмелин не сумел разобрать. Капитан в свою очередь отдал приказ рулевому, и тот переложил штурвал круче на ветер. Преследуемый галион изменил курс, взяв вправо. По палубе «Дельфина», забитой людьми, прошел шелест, словно по трибунам ипподрома, следящим за перипетиями скачек. Что случилось? Хирург был еще новичком в деле, чтобы уловить суть происходящего.

Меж тем галион, заметив угрозу, развернулся бортом, чтобы встретить нападающих бортовым залпом. Капитан «Дельфина» тотчас произвел маневр, дабы вновь оказаться за кормой галиона, где ему угрожало лишь кормовое орудие. Конечно, маневр отнял некоторое время: судну пришлось сделать полукруг, чтобы встать по ветру, но флибустьерские корабли были очень подвижны, а их парусное вооружение позволяло круто идти бейдевинд[4].

Забившие палубу люди прекрасно понимали мельчайшие детали маневра. Теперь, когда добыча была видна отчетливо, их снедало нетерпение. Все надежды были связаны с будущей поживой, ни у кого за душой не было и мелкой монеты: все награбленное в предыдущих экспедициях было спущено в буйном загуле на берегу, пропито и проиграно.

Все знали, что должно произойти. Дистанция между кораблями уменьшится, потом сократится до минимума, будут брошены «кошки», вражеский борт подтянут абордажными крючьями, и яростный вал атакующих неудержимо накатится на галион.

Конечно, можно было биться об заклад, что прежде громыхнет кормовое орудие «испанца» и картечь найдет своих жертв в толпе на палубе «Дельфина». Флибустьеры прекрасно понимали это, но перспектива ранения заботила их не больше, чем погода: дождь иль солнце, им было все едино. Смерть стояла за спиной каждого джентльмена удачи, и они сжились с ней. Куда больше их сознание занимали вожделенные картины кутежа, ожидавшего их на Тортуге в самое ближайшее время, часа через два от силы, если только они останутся в живых, а трюмы и каюты галиона не окажутся пусты. Впрочем, вероятность последнего они отметали. Райские кущи в мечтаниях этих людей были наполнены тоннами пищи, которые предстояло поглотить, бездонными бочками спиртного и доступной живой плотью портовых женщин.

Среди этих искателей приключений были выходцы из многих стран, представители двух религий, католической и протестантской, а также несколько метисов с большей или меньшей примесью турецкой крови. Накануне отплытия многие из католиков исповедались и причастились. А перед тем как выбрать якорь, все они – католики, протестанты и прочие, собравшись на палубе и повернувшись лицом к корме, выслушали молитву, вознесенную Мигелем Баском, и дружно, как один, откликнулись на нее громогласным «Аминь!».

Мигель Баск со товарищи просил у Бога «ниспослать победу в самой справедливейшей из войн и вознаградить деньгами от щедрот своих». Один лишь Бог смог бы уловить частицу человечности под зверской личиной этих субъектов. Хотя, возможно, их грубые молитвы, подчас граничившие со святотатством, коробили Всевышнего меньше, чем те, в которых нынешние благочестивые прихожане более благозвучными речами просят его о том же самом.

Испанский галион назывался «Сан-Яго», он надеялся укрыться от разбойников в кубинском порту. На борту ежеутренне служили мессу – в тот день особенно торжественно, поскольку день был воскресный. Алтарь был установлен на юте, двое юнг прислуживали священнику. Густая толпа до отказа заполнила палубу.

На носу верхней палубы, в противоположном конце от алтаря, особняком держалась пестрая группа, состоявшая в основном из матросов и посаженных на борт солдат. На средней палубе, много ниже, ехали пассажиры попроще, тут можно было встретить и чиновников в темном платье, и низших офицерских чинов, и колонистов, и торговцев, и матерей семейств с чадами, а также девиц с нарумяненными щеками и густо напудренными волосами; среди них попадались хорошенькие и элегантно одетые, что не мешало, однако, проказникам щипать их в толчее, ибо частенько то одной, то другой приходилось оборачиваться и гневно шлепать приставалу по рукам. Одернув платье, они надменно оглядывали присутствующих, презрительно поджимая губки, но ни одна не смела и помыслить о том, чтобы подняться по двум трапам на ют и присоединиться к другой толпе. Там тоже теснились – но среди своих, отделенные толстым палубным настилом от черни, – благородные сеньоры и богато разодетые офицеры. На мужчинах были подбитые шелком камзолы, мягкие сапоги со шпорами, шляпы с плюмажами и султанами, на дамах – дивные наряды, мантильи и драгоценные украшения, а манеры их свидетельствовали об истинно высокородном происхождении. Вся знать, забившая «Сан-Яго» от носа до алтаря, была выряжена точно так же, как если бы мессу служили в Мадриде или Севилье: мысль одеваться сообразно с тропическим климатом не приходила в голову никому.

Однако, присмотревшись внимательнее к уборам и нарядам великосветской публики, вы бы наверняка заметили прикрытые мишурой, а то и нет, пятна самого разнообразного свойства: от жира и вина, соуса и смолы. Что касается шелковых платьев, накидок и плащей, то они были измяты так, словно владельцы не снимали их на ночь, – что, впрочем, соответствовало истине. Тем не менее пятна и складки нисколько не смущали благородных особ, глядевших окрест себя с обычным высокомерием и чванным самодовольством. Заботило их лишь то, где кто стоит; некоторые норовили приблизиться к алтарю настолько, что почти касались Тела Христова. На борту галиона теснота превосходила все мыслимые пределы, но и тут каждый из сеньоров умудрялся следить за тем, чтобы полагающееся его титулу и званию место не было узурпировано.

И все же, несмотря на надменные взоры и горделивые позы, на палубе «Сан-Яго» нельзя было не почувствовать тревогу. На лица благородных идальго и прекрасных дам набегала тень, когда их взгляд перебегал с алтаря и молящегося священника на море, где все четче вырисовывался черный корпус с высоким серым парусом; с каждым часом он приближался неотвратимо, как грозное знамение. На всем пространстве Карибского моря вот уже около века всякий корабль, шедший не под испанским флагом, считался пиратским, а значит, был вне закона. К несчастью, подлинными владыками здешних морей были именно они. Вот и на мачте черного судна, преследовавшего галион, не было поднято никакого флага. Зловещий знак!

Капитан «Сан-Яго» надеялся поспеть в порт Сантьяго до того, как его настигнут. Уже дважды он менял курс, поворачиваясь к преследователю то одним, то другим бортом, дабы тот как следует рассмотрел торчащие из бортов жерла орудий. Однако неизвестный тотчас же повторял маневр и вновь заходил галиону в корму. Легкое судно скользило по ветру, словно толкаемое невидимой рукой. А галион, несмотря на три свои мачты и десять парусов, тяжело утюжил воду.

В 1892 году в ознаменование четырехсотлетней годовщины открытия Америки испанское правительство решило построить корабль, максимально похожий на Колумбову «Санта-Марию». Эта копия каравеллы прошла через Атлантический океан точно по маршруту, записанному в судовом журнале первооткрывателя, затратив, как и он, на дорогу ровно тридцать шесть дней от Лас-Пальмаса на острове Гран-Канария до Сан-Сальвадора на Багамах. Капитан второго ранга Виктор Конкас, командовавший судном, сказал, что корабль очень хороший, мореходный и способен совершать дальние плавания даже в плохих погодных условиях.

Галионы, пришедшие на смену каравеллам Колумбовой эпохи, были крупнее, имели водоизмещение в шестьсот – восемьсот тонн, три их мачты несли шесть, восемь или десять парусов, но они были гораздо менее ходкими в сравнении с каравеллами. С первых лет XVI века флотилии галионов стали медленно переползать через Атлантику, везя в трюмах сокровища Нового Света, без которых Испания уже не могла существовать. Галионы были одновременно грузовыми и боевыми судами – в те времена подобных различий никто не делал.

В Антильском море[5] галионам дозволялось плавать в одиночку, именно поэтому утром 13 мая 1668 года «Сан-Яго» оказался без сопровождения. Позволительно будет предположить, что форма этого судна была лучше, чем у галионов первой постройки, и что он в достаточной степени напоминал военный корабль – кстати, именно так, согласно французскому лексикону, именовал его молодой хирург, хотя испанцы все суда Золотых флотов называли галионами.

Как и у остальных его собратьев, бороздивших теплые моря, корпус у «Сан-Яго» был обшит тонкими свинцовыми пластинами во избежание слишком сильного обрастания водорослями. При сильном попутном ветре он шел в обычных условиях довольно хорошо. Но капитан прекрасно знал, по какой причине «Сан-Яго» двигался сейчас лениво, словно морской слон. Причиной была перегрузка.

Устав Королевской торговой палаты в Севилье категорически запрещал перевозить на галионах иные грузы, нежели предназначенные для казны его величества короля Испании. С момента основания (1503) палата росла, расширяя свои полномочия и власть. Она превратилась в чудовищного монстра, гигантского паука, спрута; ее уставы и наказы охватывали мельчайшие детали корабельной жизни. В Америке они предписывали все – от ширины полей шляп, которые надлежало носить находившимся в рабстве у испанских поселенцев индейцам, до порядка исполнения гимнов на борту галионов в разное время дня. Однако вся эта масса тщательно разработанных инструкций и маниакальных указов превращалась в мыльный пузырь, в ничто, ибо, чем больше пухла гора распоряжений, тем меньше их исполняли. В результате палата превратилась в самодовлеющую бюрократическую систему, потерявшую всякую связь с реальным миром.

Запрет перевозить какие бы то ни было иные грузы, кроме как предназначенные для государя, соблюдался менее всего; можно смело утверждать, что, наоборот, казенное имущество занимало в трюмах отнюдь не главное место и куда чаще суда использовались к вящей выгоде капитанов, офицеров и матросов. Даже адмиралы не чурались взимать комиссионные с пассажиров и негоциантов. Так, однажды галион, шедший под флагом главнокомандующего испанским флотом, вез на борту семьсот человек, из которых четыреста пассажиров были нелегальными.

Капитан «Сан-Яго» наверняка затруднился бы ответить, сколько подобных пассажиров находилось у него на борту, зато он твердо знал, сколько полагающихся по штату орудий он снял перед отплытием, чтобы погрузить оплаченную звонкой монетой коммерческую поклажу. Согласно уставу палаты, перед выходом в море каждое судно должны были освидетельствовать инспекторы, дабы убедиться, что на борту имеется все полагающееся вооружение. Эти инспекторы действительно поднимались на палубу и видели орудия в полном комплекте, однако, поскольку и они получали свою мзду, ретивые служащие не желали знать того, что было известно каждому портовому бродяге от Панамы до Кубы, а именно: часть пушек была одолжена и, как только подписывался акт, их тут же сгружали на берег... для установки на следующем готовившемся к отплытию талионе.

Таким образом, половина орудий на «Сан-Яго» была заменена пассажирами и товаром, причем нелегальный фрахт тянул вдесятеро больше снятой артиллерии. Галион был нагружен до такой степени, что его средняя палуба между носовой и кормовой пристройками едва поднималась над водой, так что следовало благодарить Бога за то, что море все это время оставалось спокойным. Не счесть было собратьев, которые, нагрузившись, как и он, сверх всякой меры, становились жертвами внезапно налетевшего тропического урагана. Вихрь не знал пощады и в одно мгновение уносил на дно судно со всем его живым и мертвым грузом.

Густая толпа слушала, как священник служил молебен на палубе «Сан-Яго». Но там были не все. Глубоко в трюмных отсеках при зыбком свете фонарей сидели люди, охранявшие имущество, свое либо чужое, к которому они были приставлены. Они находились там безвылазно, лежа на ящиках и мешках, а то и прямо на полу из неструганых досок, отгоняя жадных крыс, норовивших поживиться их провизией. Эти люди не видели дневного света с самого отплытия, живя, как тараканы, в духоте и зловонии.

Самый глубокий отсек в кормовой части, двумя палубами ниже капитанской каюты, был обит железными полосами, превращавшими его в подобие сейфа. Проникнуть туда можно было только через люк в потолке. Этот люк, тоже обитый железом и закрытый на огромный замок, выходил в другой отсек, где постоянно находилось десять вооруженных пистолетами и ножами охранников, половину которых меняли каждые два часа. Единственный фонарь, висевший под потолком этого убежища, светил так слабо, что, входя туда, люди поначалу ничего не могли рассмотреть во тьме и наталкивались друг на друга. Мрак был создан с умыслом – дабы легче уберечься от внезапного нападения.

В этом глубоком и надежно защищенном трюме покоилось скрытое от посторонних глаз в полной тьме тяжелое безгласное божество, которому люди поклонялись больше, чем Христу, – слитки золота.


Ежегодно два флота (так в Испании называли трансатлантические караваны), груженные европейскими товарами, отплывали из Севильи в Америку. На обратном пути они везли золото, серебро и экзотические заморские продукты. Один караван шел из Испании на Кубу, другой, пройдя Атлантику, заходил в Картахену (ныне в Колумбии), а затем останавливался, по меньшей мере, на две недели в Пуэрто-Бельо на атлантическом побережье Панамского перешейка.

В порт Панама, расположенный на тихоокеанском берегу перешейка, свозили золото и серебро из рудников Перу и Чили; доставку осуществлял испанский флот на Тихом океане. Затем слитки перегружали на мулов и переправляли с вьючным караваном через перешеек в Пуэрто-Бельо, где слитки опускали в трюмы галионов флота номер два. Суда шли на Кубу, где соединялись с кораблями флота номер один. Часто по пути домой обе флотилии пересекали океан вместе.

«Сан-Яго» вышел из Пуэрто-Бельо 6 мая 1668 года в Гавану. Из всех островов Антильского моря Куба была единственным надежным владением испанцев. Но путь до нее был полон опасностей: он шел мимо гнезд французских и английских флибустьеров, осевших на островке Тортуга у северного берега Эспаньолы, у самого входа в Багамский пролив, и в Порт-Ройяле на Ямайке.

Капитан галиона взял сначала курс норд-норд-вест с намерением достичь Гаваны, обогнув западную оконечность Кубы, но ветры и течения отнесли его к востоку. К концу дня 15 мая, заметив впереди по левому борту ямайский берег, он взял резко на север, поняв, что ему не остается ничего иного, как попробовать пройти между Ямайкой и Эспаньолой. Тут-то его и засек «Дельфин».

Месса на борту галиона подходила к концу. «Сан-Яго» находился приблизительно в двух морских лье от порта Сантьяго-де-Куба; преследователь шел точно в кильватере на расстоянии около восьмисот морских саженей. И это расстояние неуклонно сокращалось.


Кортеж, пробивавшийся через тропический лес под звуки музыки, имел совершенно необычный вид – казалось, он прибыл с другой планеты. Люди, раскрашенные красной, желтой и голубой краской, одетые в звериные шкуры и увенчанные разноцветными перьями, били в гонги, дули в изогнутые трубы, рога и морские раковины, трясли звонкими ожерельями. На груди у жрецов великанского роста, облаченных в черные тоги, сверкали массивные золотые украшения в форме солнца, на других были золотые венцы, с которых ниспадали нитки изумрудов, подчас закрывая лица.

Самые богатые украшения были на тех, кто шагал впереди сделанных из золота носилок, тоже помеченных знаком солнца. А на носилках восседал казавшийся золотым человек – живой идол, Эльдорадо (Золоченый). О том, что это не статуя, можно было догадаться лишь по тому, что фигура колыхалась в такт шагам несших носилки принцев. Все тело этого человека было сплошь покрыто золотой пылью, смешанной с особым каучуковым составом. Иногда случалось, что «живой бог» умирал, задохнувшись под этим панцирем, прежде чем кортеж добирался до озера.

Процессия медленно и торжественно шествовала к озеру в такт музыке, тревожные басы прерывались пронзительными всплесками рожков. Священная «змея» ползла через лес, сверкая золотой чешуей в местах, где солнечным лучам удавалось прорезать густую листву. Невидимая толпа следила за шествием: непосвященные под страхом смерти боялись показаться на глаза жрецам, ибо ослушнику мгновенно пронзили бы грудь обсидиановым кинжалом. Но тысячи индейцев, прижавшись обнаженными телами к земле, каждый раз рисковали жизнью в безумной надежде хоть краешком глаза взглянуть на золоченого касика (вождя).

Длинная лодка небесно-голубого цвета ждала на озере, уткнувшись носом в берег; двадцать голубых гребцов в золотых масках застыли на веслах. Носилки ставили наземь, и Эльдорадо переносили в лодку. Тотчас гребцы сгибались, словно пружина, а когда они распрямлялись, за лодкой до середины озера тянулся узкий, будто прорезанный ножом, след. Жрецы и участники процессии, замерев на берегу, неотрывно смотрели на воду, музыка смолкала. Наконец лодка останавливалась на середине озера, Эльдорадо на корме воздевал руки к небу и – неожиданно нырял в воду.

Тотчас вопль исторгался из груди оставшихся на берегу, а музыка сотрясала берег и лес. Эльдорадо медленно делал круг, пока золотой порошок не сходил с его кожи и тысячами звездочек не оседал на дно. Одновременно присутствующие изо всех сил дружно закидывали в озеро как можно дальше свои сказочные драгоценности. Изумруды, золотые нагрудники, венцы и тяжелые браслеты, сверкнув в последний раз, навеки исчезали в водах озера. То была дань божеству. Ликование на берегу достигало апогея, когда обнаженный касик, освободившись от золотой чешуи, очищенный и обновленный, вновь залезал в голубую лодку, которая доставляла его на землю. В последний миг гребцы тоже бросали свои маски в озеро.

Описанный обряд совершался посреди тропического леса на высокогорном плато Гуатавита недалеко от Боготы (Колумбия). В течение долгих веков до прихода европейцев он устраивался каждый раз по случаю вступления на трон нового касика. Это был обряд приношения и очищения, жертвенная церемония. Поразительно, что никто из европейских пришельцев, прослышавших о ней, не понял ее сути. Вернее, жажда золота у конкистадоров была столь сильна, что значение и смысл обряда они отринули, как помеху. То, что им удалось выведать у индейцев во время первых контактов, в результате многократных повторений превратилось затем в легенду, обросшую целым сонмом преувеличений и россказней. Идея жертвенности и очищения исчезла. Ярким пламенем в жадно взиравших очах горел лишь образ сокровищ, которыми полнился этот край и которыми в случае удачи можно было завладеть. Эльдорадо перестал быть человеком, превратившись в страну, в символ баснословного, невиданного в мире богатства, ради которого испанцы были готовы на все...

Между тем «Дельфин», шедший по пятам своей жертвы, изменил обличье. Больше не видно было людей, толпившихся на палубе и смотревших во все глаза на галион, размахивавших при этом руками и вопивших с искаженными от вожделения лицами. Люди исчезли. На самом деле они лежали ничком на палубном настиле, вытянувшись рядами, словно невольники на борту работоргового судна; рваное тряпье покрывало теперь все пространство палубы от носа до кормы. А там, на корме, остались стоять лишь Мигель Баск, капитан и рулевой. Хирург, высунувшись наполовину из своего убежища, с недоумением взирал на странное зрелище.

Приказ лечь на палубу и не шевелиться был отдан, как только «Дельфин» приблизился к галиону: испанцам нельзя было показывать число нападавших. Планширь надежно скрывал лежащих, и вплоть до последнего момента враг должен был пребывать в тревожном неведении. Тишина стояла на борту флибустьерского судна; слышались лишь дыхание бриза, шорох бейфутов грота о мачту и шелковистый шелест разрезаемой корпусом воды.

Хирург смотрел на галион – с каждой минутой тот становился все более отчетливым. Судно, на котором он полтора года назад прибыл из Европы, было приблизительно того же тоннажа. Молодой человек без всякого удовольствия вспоминал свое девятинедельное путешествие через Атлантику. В XVII веке комфорт и удобства еще не вошли в обиход; в те времена в Версале на столе у Людовика XIV зимой застывала в кубке вода. Александр Оливье Эксмелин, сын аптекаря из Онфлёра, воспитывался в школе, где о топке и не помышляли, зимой лишь застилали пол соломой. А помещение, где он осваивал потом премудрости хирургии, мало чем отличалось от прежних. Но, лишь оказавшись в открытом море на судне, увозившем его в Вест-Индию, он впервые по-настоящему хлебнул горя. Ему довелось изведать на своей шкуре то, о чем умалчивают учебники истории и отчеты путешественников: пассажиров того времени возили как скот и едва ли лучше кормили. Впрочем, у иного хозяина свиней содержали лучше.

Молодого человека заставил отправиться в изгнание запрет гугенотам, лицам протестантского вероисповедания, заниматься во Франции определенными профессиями – как нарочно, наиболее интересными. Подобно большинству своих спутников, он отправился в путь бесплатно, подписав обязательство отработать три года на службе у заморского колониста. Намеревался же он заняться врачеванием на островах Вест-Индии, где не существовало никаких религиозных или политических ограничений.

«Дельфин» подошел к своей добыче еще ближе. Мигель Баск приказал Эксмелину спуститься в каюту и не вылезать оттуда до конца абордажной схватки: было бы глупо потерять хирурга в первом же бою. Молодой человек, насупившись, уселся на постель. В голове его засвербела мысль: «Доведется ли мне вновь увидеть Тортугу?» Увидеть Онфлёр Эксмелин и не помышлял: Онфлёр был за тридевять земель; да и вообще Эксмелин поставил крест на своем прошлом: коль скоро Франция отвергла его, он должен забыть ее.

После девяти недель океанского перехода, иными словами, после девяти недель тесноты и скученности, тухлой пищи, мерзкой вони и мук от жажды, остров Тортуга показался Эксмелину и его спутникам подлинным раем. Контраст с жизнью на борту был столь велик, что покосившиеся темные таверны и грубо сколоченные жилища колонистов-плантаторов и флибустьеров на берегу показались им царскими дворцами.

Новоприбывшие купались в море, ели фрукты и жаренное на вертеле мясо, бродили как хмельные по острову. Счастье длилось ровно два дня – такой срок компания предоставляла вербованным для того, чтобы те могли прийти в себя, после чего – за работу.

В Париже служащие Французской Вест-Индской компании клятвенно заверяли Эксмелина, что жизнь на островах слаще меда: «В новых землях не хватает хирургов и аптекарей, посему вас примут там с распростертыми объятиями». И правда, встречавший вновь прибывших губернатор острова д'Ожерон расцеловал Александра Оливье как сына, когда ознакомился с теплыми рекомендациями, представленными молодым хирургом из Франции.

Первый удар ожидал гугенота по прошествии двух дней блаженного отдыха, когда его под усиленным конвоем повели на рынок. Рынок этот был не совсем обычный: там продавали не скот и не овощи, а людей. Здесь на аукционе торговали неграми, привезенными из Африки, и белыми европейцами, прибывшими на судах компании.

Нет, колонисты Вест-Индии не обращали в рабство своих братьев во Христе, поскольку покупали их не пожизненно. Формально они нанимали их у компании на три года, выплачивая вербованным жалованье, приблизительно равное солдатскому содержанию. Компания же получала по тридцати реалов с головы – стоимость провоза через океан.

«Оказаться проданным в наше время в рабство, словно ты сенегальский негр!» Эксмелину еще повезло: его принудительная служба продлилась лишь год, но он вспоминал о ней как о настоящей каторге. Валка леса, прополка табака, кормежка свиней. На рассвете подъем по свистку, отбой в полночь. Свинина, картошка и бобы, тропических фруктов не было и в помине. «Прогулки лишь по праздникам и воскресеньям.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5