Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Русский флаг

ModernLib.Net / История / Борщаговский Александр / Русский флаг - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Борщаговский Александр
Жанр: История

 

 


      Петропавловск спал. Освещены были только окна в доме Завойко. Еще на противоположной, западной окраине тускло светилось чье-то окошко.
      - Никитка, - спросил Кирилл, - это кто огонь жжет, полуношничает?
      - Почтмистер.
      - Господин Трапезников как будто не у себя, а у Василия Степановича в дому-то, - усомнился денщик.
      - Может, американ свечи жжет? У них американ горницу снял. Все ходит, думает, дымит, трубку изо рта не выймет: разве что сплюнуть или кумачом обтереться.
      Слова Никиты о трубке уже повернули медлительную мысль старика в другую сторону.
      - Сказывают, и табак на транспорте привезли? - спросил он жалобным голосом.
      - И табак есть, да не про нашу честь, - пошутил Никита.
      - Как так? - вознегодовал Крапива.
      - Господский табак. Листовой, черкасский. И мука крупитчатая белая. Не разгуляешься.
      Дед недовольно мычит:
      - Неужто и в летнюю пору травкой пробавляться?
      - Самая пора, - подзадоривал старика Никита. - Что травы, что листу на деревьях - сколько хошь. Ешь, да попивай, да трубку набивай. На это и нашего жалованья хватит. Как думаешь, Иван? - обратился он к своему дружку, камчадалу Афанасьеву.
      - Жалованье наше по лесу бегает да в реке плавает, - ответил в тон Иван Афанасьев. - Можно и ржаной муки подождать.
      - Можно, - согласился старый матрос. - Нам не в первый раз на аварийном довольствии находиться. А теперь свежий лосось пошел.
      - Хорошо тебе, Крапива, что делов мало. Все ездишь, баб муштруешь. А коли с рассвету до темноты на батареях в земле копаться, так что к ночи рук не чуешь. Лосось хоть и близко, а взять его надо.
      - Бабу заведи, - резонно ответил Никите Крапива.
      - Разобрали... хороших.
      - Чем же Харитина не невеста?! Лучше и не ищи.
      - Все девки в девушках хороши, - ответил Никита, - а отколь злые жены берутся?
      Парни засмеялись. Харитина поправила платок и, прикрывая ладонью рот, равнодушно зевнула.
      - Нужен он мне, беспокойный! - сказала она низким голосом. - Днем с дружками язык чешет, ночью песни поет. Насмотрелась я на его работу!
      Последние дни Харитина работала на дальней кладбищенской батарее. Она плела из прутьев каркасы фашин.
      Никита нахмурился.
      - Работы моей не тронь, - сказал он резко. - Моя работа при железе, там и суди меня. Что толку в земле копаться? Всей земли не выберешь.
      - Оттого и голодуем, что до земли охоты нет, - возразила Харитина.
      - Мужицкая работа! - упорствовал Никита.
      - Известно, не каторжная. - Никита был сыном каторжанина с Петровского завода в Забайкалье. - Хлебная.
      - Неужто мы на батареях рожь сеять будем! - усмехнулся Кочнев.
      - Не люблю глупостей ваших, Никита Федорович, - сказала Харитина певуче.
      - Вон сколько земли наворотили, валы насыпаем, - сказал Никита. - А разве укроет меня земля, если англиец с пушками объявится? Пустое!
      - Не земля тебе, а ты ей защитник, - укоризненно промолвил Крапива. Ты и укрой землю грудью.
      - Может, мне сподручнее на ровном месте, а ты меня в овраг гонишь.
      Крапива ожесточенно потеребил седую щетину.
      - Дурак! - озлился он. - Овраг грудью не прикрывай, а землю штыком защищай. Ты пушки не пугайся: пушкой землю нарушишь, а не возьмешь. Про штык думай... Трудно английцу супротив русского в штыки отважиться. Он мореход исправный, сноровистый, с кораблей палить будет. Таких куличей накидает - свету белого не взвидишь. Домы наши огнем возьмутся, людей железо побьет. А ты не пугайся - сиди, жди, штык наготове держи...
      - А если англиец побросает ядер, а потом турка на берег пустит? спросил Никита.
      - Турка? - переспросил старый матрос. - Ну, турок - другое дело. Не приведи господь ночью с турком встретиться.
      - А что? - встревожился Никита.
      - Не распознать его с черноты-то. Темен и больно лукав...
      - Это ничего, - Никита ударил по плечу Ивана Афанасьева, - мы и ночью в глаз попадем, не оплошаем. Уж на что соболь умная животина, все лукавится, все норовит охотника уму-разуму учить, а с нами встретится - и конец его лукавству...
      Кирилл закашлялся по-стариковски, взахлеб, и, справившись с кашлем, сказал:
      - Турок - жарких стран житель. Не решится он к нам. В нашем климате ему не жить.
      - А не решится - и то ладно, - подхватил Крапива. - Англиец при корабле силен, в сухопутье он послабее будет. Хитростью возьмет, а силой и отвагой - ни!
      Наступило долгое молчание. Было слышно, как шумит ветер в кустарнике, которым зарос весь склон, и поскрипывает настежь открытая дверь.
      Кто-то осторожно, крадучись приближался к избе, на короткое время остановился, видимо у глядевшего на гору оконца, и медленно обогнул избу.
      Узнав полицмейстера, все поднялись и почтительно поклонились. Тоскливо сжалось сердце Харитины, и она старалась спрятаться за спину Никиты Кочнева. Губарев недовольно осмотрелся. Приметил Кочнева, камчадала Афанасьева, отставного кондуктора Белокопытова. Озлобленно хмыкнул, услышав заливистый кашель старого денщика Завойко Кирилла, которого никак не ожидал здесь встретить.
      Спросил строго:
      - По какому случаю сборище?
      - Весну празднуем, - пошутил Белокопытов. - Новый хлеб. Поглядеть на него и то любо.
      - Поздно! Поздно! - внушительно прикрикнул Губарев.
      - Батюшки-светы, Сергей Сергеевич! - послышался голос отдышавшегося Кирилла. - Со счастливым вас возвращением из дальнего плавания! Чаю я, повоевали вы купчину?
      Никто не увидел в темноте, как побагровел Губарев. Он только хотел было огрызнуться, как раздался громкий, почти радостный крик Харитины:
      - Корабль в море! На "Бабушке" сигналят!
      Она первая увидела условный сигнал с обсервационного пункта. Корабль еще находился в открытом море, и узнали о нем на "Бабушке" по сигналам Дальнего маяка. Сомнительно, чтобы кто-нибудь решился войти в Авачинскую губу безлунной ночью, при свежем северном ветре, разводящем волну и сильное течение в самой горловине входа. Нужно дожидаться света, чтобы по условным сигналам узнать, какой нации принадлежит судно, торговое оно или военное и, наконец, один ли корабль пришел к камчатским берегам или чья-то эскадра.
      - Расходись по домам! - крикнул полицмейстер и стал вразвалку спускаться к порту.
      V
      Вскоре, несмотря на сигнал маяка, Петропавловск уснул.
      Затихли голоса в губернаторском доме. На Никольской горе у порохового погреба задремал часовой.
      Только в доме судьи Петра Илларионовича Василькова жгли огонь. Судья ждал гостей. Он снял мундир и облачился в длинный халат из вишневого полубархата.
      Когда судья снимал очки, его лицо приобретало новое выражение. Появлялось в нем что-то беспомощное, жалкое, как у совы, ослепленной ярким светом. В глубоких складках, окружавших глаза, в неприятно темном, уже оплывавшем лице, в усталой гримасе красивого рта чувствовалось многолетнее разрушительное действие пороков.
      Никто не знал, какое диво привело этого человека на Камчатку, но нетрудно было догадаться, что только скандальный проступок мог забросить его так далеко.
      Преуспевающий петербургский чиновник Петр Илларионович Васильков был замешан в деле известного казнокрада, фаворита Николая I, графа Петра Андреевича Клейнмихеля. Ведая в 1838 - 1841 годах восстановлением сгоревшего Зимнего, граф Клейнмихель присвоил баснословные казенные суммы из строительных смет, а затем прикарманил и сотни тысяч рублей, отпущенные на покупку мебели для дворца. Больше десяти лет запугивал и шантажировал Клейнмихель поставщиков мебели, но в 1852 году его шарлатанство открылось и на некоторое время над графом нависла угроза опалы. Пострадали только подчиненные чиновники Клейнмихеля, сам же граф Петр Андреевич вскоре был прощен. Клейнмихель помог и своим подручным избежать суда, но кое-кому, в том числе и Василькову, пришлось убраться подальше. Живя в провинции, они не теряли надежды на помощь и благоволение сиятельного и всесильного вора.
      Чиновничий формуляр Василькова был чист и беспорочен: судья явился в Камчатку с превосходной аттестацией, и Завойко ничего не знал о его прошлом.
      В Петропавловске Васильков держался независимо и опасался одного Завойко, как умного и непреклонного начальника, по самому складу своему ненавистного Василькову. Судья был прирожденным стяжателем. На красивую жену свою он смотрел как на собственность; он купил ее у неимущей вдовы коллежского асессора. Собственностью были не только его дома или добро в сундуках, но и чиновники, подчиненные судье, и содержимое чужих кошельков, если их владельцы почему-либо попадали в поле его зрения. Васильков быстро примкнул к враждебной Завойко "партии" петропавловских чиновников; состояла она из судейских - гражданских и военных чиновников, столоначальника губернской канцелярии Седлецкого, главного лекаря Ленчевского, горного чиновника и немногих офицеров сорок седьмого флотского экипажа.
      Около часу ночи раздался осторожный стук в окошко.
      Васильков впустил в дом Губарева и гижигинского купца Силантия Трифонова. Казак, сопровождавший их, сразу же был отправлен на хутор Губарева, а принесенный им мешок Трифонов втащил в дом и положил к ногам судьи. Трифонов, тайком приехав в Петропавловск, просидел вечер в одной из горниц Губарева, прислушиваясь к тому, как бродит по дому и ворчит озлобленная на весь мир жена полицмейстера.
      - Бью челом, Петр Илларионович, - пробасил Трифонов, но судья приложил палец к губам, и купец заговорил тише. - Вот, прими, от чистого сердца.
      Он начал развязывать мешок.
      - Ладно, ладно, - остановил его Васильков вялым жестом.
      Трифонов уже вытаскивал из мешка шкурки песцов и соболей и, покрякивая, клал их на стол.
      - Рухлядишки привез, денег, оленьих языков вяленых, - бормотал Трифонов. - Ничего не пожалею, Петр Илларионович. Защити меня, не дай растоптать...
      - Уняться тебе пора, - проговорил Васильков, испытующе поглядывая на купца. - Явился бы к Завойко с повинной, авось поладили бы. Уступил бы... А?
      Трифонов выпрямился, бешено сверкнул глазами из-под темных, кустистых бровей и закричал:
      - Ты Завойко не знаешь: уступи ему волосок - бороды не станет!
      Васильков сказал грубо, с рассчитанным неудовольствием:
      - Что у тебя еще стряслось, каналья? Попадешь с тобой в беду.
      Будто по молчаливому уговору, все трое уселись за стол и принялись за штоф белого вина. Трифонов говорил много и много пил. Полицмейстер покрякивал, кивком головы выражая свое согласие с купцом.
      Оказывается, камчадалы остались недовольны следствием Губарева и послали выборных к Завойко. Трифонов, уже со слов Губарева, рассказал и о том, что Завойко ищет подходящего купца для Гижиги, на его, трифоновское пепелище. Вникнув в подробности, судья проговорил озабоченно:
      - Н-да, круто заварил ты кашу. Судить тебя он, положим, не станет...
      - Побоится разве? - с надеждой спросил Трифонов.
      - Не подсуден ты ему. Купец первой гильдии! - объяснил Губарев.
      Васильков усмехнулся и проговорил с расстановкой:
      - А вот закует в железа и отправит в Иркутск.
      Трифонов угрожающе поднялся.
      - Как каторжника, в железах?!
      - В железах, - спокойно подтвердил судья. - Ты, брат, поберегись, в голые руки не давайся. Вот с камчадалами забота! Хорошо, если к Седлецкому ткнутся: столоначальник - милейший человек, уж он им пропишет. А если минуют его да с черного хода, к Завойко?
      - Камчадалы - моя забота, - решительно сказал Губарев. - Этакие подлецы, следствием моим недовольны! Не пущу я их в Петропавловск, Петр Илларионович. - Он продолжал шепотом: - Я казачий пикет у Сероглазок поставил, приказал отвести камчадалов на хутор. Одобряете-с?
      - Весьма рискованно, - сказал Васильков, поглаживая рукой песцовую шкурку. - Весьма-с... А впрочем, одобряю. Двум смертям не бывать, одной не миновать.
      И судья усмехнулся, вспомнив Петербург, грозу, нависшую было над ним, и пухлую, в перстнях руку Клейнмихеля, которую он лобызал в благодарность за чудесное спасение.
      Властный стук в окно разбудил старика Жерехова. На заднем дворе надрывались, почуяв чужого, ездовые собаки; сторожевых псов здесь не держали, а эти были на привязи.
      Как был, в длинной сорочке старик вынырнул из-под пухового одеяла, раздвинул голубевшие в лунном свете занавески, - за окном стоял Силантий Трифонов.
      Самому себе не поверил Лука Фомич, наклонился, приблизил стариковские глаза к стеклу, разглядывая приплюснутую к стеклу волосатую физиономию. "Стало быть, Трифонов", - решил Лука Фомич, набросил на плечи халат и разбудил спавшего в соседней горнице Поликарпа, сказав ему коротко: "Поди открой гостю". Жерехов был непугливого десятка человек, но ночное появление Трифонова, после давешнего разговора с губернатором, встревожило его.
      Принял он гостя в кабинете, уставленном светлыми, некрашеными книжными шкафами. Тут все было прибрано, строго, счетные книги аккуратной стопкой лежали на конторке... "И от спальни далече, - думал сонный Лука Фомич. - Еще разбудит Глашу, анафема".
      Жерехов сразу приметил, что его гость пьян: на ногах Трифонов держался твердо, но вызывающе потряхивал львиной головой, а смоченные слюной губы кровянились под ярким светом лампы. Поздоровавшись с хозяином, Трифонов огляделся, разметал полы синей суконной поддевки и, сунув руки за спину, изумленно проговорил:
      - Экую храмину отгрохал! - Подошел к шкафу, постучал твердым, как орех, ногтем по стеклу так, что звон пошел. - А стекла-то! На все гижигинские избы достало бы.
      - С чем пришел? - бесцеремонно спросил Жерехов.
      - Не злобись, Фомич, с делом я к тебе. Винца приказал бы принести.
      - Не пью я, - уклонился Жерехов.
      - Знаю. - Трифонов странно, тонко хихикнул. - Сладкое любишь, силы бережешь. - Он тяжело плюхнулся на стул. - Береги, Фомич. - Свирепо взглянул на стоявшего в дверях Поликарпа и прикрикнул на него: - Сходи!
      Отец молча кивнул, и Поликарп проворно сходил за вином. Парню нравился гость - сильный, кряжистый, хмельной; нравилось и то, как независимо разговаривает он с отцом.
      - Беда у меня, Фомич, - заговорил Трифонов с пьяной горечью, кривясь от крепкого вина. - Злобится на меня Завойко, а я греха на себе не знаю: каждый грош потом-кровью полит.
      - Много на тебе крови, Силантий, - сказал Жерехов сурово. - Пора бы и покаяться.
      Трифонов тяжело согнулся, схватил полу стариковского халата, подергал ее и зычно закричал:
      - Поп ты, Фомич, поп, а не купец! Денег у меня гора, ты и завидуешь! На старости лет в святые просишься, а сам в грехе живешь. Смолоду как куролесил!
      Пегая бородка Жерехова затряслась.
      - Нет на мне чужой крови!
      - И на мне нет! - Трифонов озорно раскинул руки и сверкнул белками глаз. - Всё приказчики, душегубы, каторжники. Разве уследишь за ними, Фомич? Налетят, награбят - и-и поминай как звали. Пропьют добро, в тайники схоронят, а мне - оговор да злоба Завойки.
      - Ты бы в острог их, в работы.
      Трифонов наклонился к Жерехову.
      - Убьют, - прохрипел в самое ухо. - Боюсь... - Он долго смотрел на Жерехова испуганными глазами. - Я вот так порешил, Фомич: гнать их в шею. Всех. Обойдусь. А ты помоги мне, сына в науку мне отдай. Главным приказчиком поставлю...
      Поликарп все еще стоял у двери, босой, огромный, во всю раму больших дверей. Трифонов налил полную рюмку вина, встал и поднес ее парню. Видя, что отец и головы не повернул, Поликарп довольно улыбнулся, мигом опрокинул рюмку и вытер русые усы.
      - Молод он, - ответил наконец Жерехов, сурово взглянув на сына.
      - Бога побойся, Фомич! - притворно возмутился Трифонов. - В его лета ты какими делами ворочал! - Снова склонился к уху Жерехова. - Отпусти сына, слышь. Смотри, какую силищу нагулял! В доме молодая баба, белая, пухлая. Убрал бы его от греха...
      Жерехов стремительно поднялся, по-змеиному выгнул свою длинную мускулистую шею, вскинул голову так, что Трифонов невольно подался назад, и отрезал гневно:
      - Не для тебя сына растил, жила!
      - А ты подумай, - издевался Трифонов. Он зашептал в самое ухо старика: - Бабы до молодого мяса у-ух как охочи...
      - Прочь поди, жеребец, - наступал на него хозяин, сжимая кулаки.
      Но Трифонов уже снова сидел и миролюбиво басил, отмахиваясь ручищами от вздыбившегося Жерехова.
      - Прискакал к нам полицмейстер поручик Губарев, - продолжал Трифонов, не слушая старика, - меня не нашел, раз-два, суд и расправу учинил, по воинскому артикулу. Чего мои ушкуйники не нашли, полицмейстеровы казаки откопали. Обглодали камчадалов до косточки - и поминай как звали. Оскудеют людишки - торговле конец. Полицмейстер! - закричал он вдруг. - Боров! Хапуга! - И неожиданно рванулся к Жерехову. - Небось, и Завойко берет? Берет, скажи?
      Жерехов даже не ответил на это, только усмехнулся и головой покачал. "Так вот зачем он явился!" - подумал Жерехов.
      - Быть того не может! - упорствовал Трифонов.
      - Попробуй, - посоветовал Жерехов, - сунься.
      - Замолви за меня слово, Лука Фомич. Растолкуй ему. Никого слушать не станет - тебя послушает. Слышь, вразуми окаянного... И сына мне отдай. Как родного смотреть буду. - Подойдя вплотную к Жерехову, пьяно зашептал: Изведут они тебя, Фомич...
      Жерехов подошел к двери, молча оттолкнул сына, показал рукой на открывшийся проход и проговорил с достоинством, спокойно:
      - Потолковали - хватит. Негоже мне на старости лет в злодейство твое путаться. Прочь поди, чтобы духом твоим нечистым не смердело. Не было у нас с тобой раньше согласия - не быть ему и вовек.
      Проходя мимо Жерехова, Трифонов задержался, сказал угрожающе:
      - Не был я у тебя. Слышь? Не приходил. - Затем повернулся к Поликарпу: - Прогонит папаша, ко мне прилетай. К настоящему делу приставлю, заживешь...
      И сильно ударил его по литому плечу.
      По дороге на Сероглазки, то всхохатывая, то злобно ругаясь, рассказывал Трифонов полицмейстеру Губареву о своем визите к старику. Но Губарев был недоволен. Сначала даже испугался.
      - Озоруешь, Силантий! - выговаривал он купцу, прижимая левую руку к животу: кони шли резвой рысцой, и у Губарева, по обыкновению, больно екала селезенка. - Обремизишься с тобой...
      - Заячьи вы души, служилые людишки! - смеялся Трифонов. - Все на один манер скроены: с просителем шибко, с начальством гибко. Не тужи, Сергей Сергеич, я и пьяный разума не теряю. Так честил тебя, так честил, будто два ворога только и есть у меня - ты да Завойко.
      У Сероглазок они не нашли казачьего пикета и дальше погнали лошадей вскачь. Но тревога оказалась напрасной. Верные казаки Губарева, неоднократные к тому же соучастники разбойничьих набегов Трифонова, поджидали их на хуторе; камчадалы были схвачены еще с вечера и заперты в бане.
      Светало. Губарев водил гостя по неровному, лежащему у самой реки двору, хвастался крепкими, минувшей осенью законченными постройками домом с затейливыми наличниками, коровником, сараями и другими службами.
      - Жерехов, окаянный, книги за стеклом содержит, - кликушески закричал Трифонов, остановившись у большого, еще не застекленного окна, высокоумие свое показывает, а доброму человеку окончины закрыть нечем...
      - Супругу свою поселю здесь, - сказал полицмейстер. - Живи, хозяйствуй, радуйся. И деткам тут приятно будет. - Он покосился на нахальную, ёрническую физиономию купца. - Теснота у нас, сам видел...
      - С постылой бабой и в поле тесно, - сочувственно поддакнул купец.
      Губарев промолчал.
      Купцу не терпелось ворваться в баню и по-своему расправиться с жалобщиками. Но Губарев решительно запротестовал. Камчадалы не должны даже и видеть Трифонова, иначе вся затея пойдет прахом. Полицмейстер приведет их в дом и прочтет составленную по всей форме бумагу, якобы от самого Завойко. ("Там и тебе достанется", - предупредил он Трифонова.)
      - Баловство, - разочарованно сказал купец, но подчинился.
      В просторную, еще совсем не обжитую горницу привели трех камчадалов-охотников. Хмурый Губарев начальственно восседал за столом. Потребовал у охотников бумагу - челобитную губернатору. Их обыскали, но никакой бумаги не оказалось.
      Полицмейстер беззлобно разглядывал ходоков. Неизгладимая печать нужды лежала на их лицах. Миновала зима и жестокая, непременно голодная весна, когда в пищу идет березовая кора, мороженые ягоды, с трудом отысканные под снегом, да гниющие рыбьи остовы из кислых ям. Резко обозначились челюсти и скулы - кости, обтянутые смуглой сухой кожей. Камчадалы не ждали ничего хорошего.
      Губарев вышел из-за стола с бумагой в руках и стал читать. Именем Завойко полицмейстер винил камчадалов в непокорстве, в злостных и неправых жалобах, в напрасной вражде к торговым людям. Корил, правда, и купцов за нечестные расчеты, обещал строгий суд над приказчиками. И в заключение назначал десять суток голодного ареста и большой штраф каждому, кто, минуя тойона и казачьего исправника, осмелится принести жалобу в канцелярию губернатора.
      Ни один мускул не дрогнул на лицах камчадалов, они сохраняли все то же терпеливо-напряженное выражение. Один из них, низкорослый, хромой камчадал, изредка переступал с ноги на ногу - он еле держался на ногах после шестидневного перехода по сопкам, болотам и лесному бездорожью.
      Камчадалы молчали. Полицмейстер спросил, потрясая бумагой перед самым их носом:
      - Поняли всё, канальи?
      Хромой охотник с плоским коричневым лицом чуть приподнял голову и сказал отчетливо:
      - Бить будешь. Опять бить будешь...
      Правое ухо у хромого было изуродовано, словно смято медвежьей лапой или стянуто, как лист тлёй, в безобразный комок.
      Губарев досадливо махнул рукой.
      - Стану я об вас мараться! Вот посидите десять дней под замком на воде и на хлебе, и все уразумеете.
      Хромой тяжело сглотнул слюну, в темных глазах его мелькнула насмешливая искра.
      - За хлеб спасибо, начальник, - сказал он спокойно. - Мы тут-ка хлеба давно не кушали.
      - Ишь ты, шутник! - удивился Губарев и тяжело опустил руку на плечо охотника. - Моему хлебу не обрадуешься. - Он чувствовал под рукой костистое, но сильное, вздрагивающее от злобы тело камчадала. - С казенной корочки жиру не нагуляешь...
      - Отпускай нас домой, бачка, - тонким, срывающимся голосом взмолился седой бородатый охотник, стоявший между хромым и третьим камчадалом, помоложе. - Рыбу упустим - совсем помирать будем...
      Полицмейстер погрозил ему в ответ кулаком.
      - Отсидите срок, домой под конвоем отправлю, - сказал он строго. Деньги с вас возьму в казну...
      - Нет у нас денег, начальник, - с угрюмым спокойствием сказал хромой.
      - Небось соболь найдется?
      - В лесу зверя дивно много, - упорствовал охотник. - А у нас все приказчик взял. Вот, все меха на нас...
      Он поднял руки, чтобы лучше можно было разглядеть изодранную подмышками, лоснящуюся меховую куртку, из-под которой выглядывал подол серой домотканой рубахи.
      - Я с тебя самого, братец, три шкуры спущу, - сказал Губарев, ткнув камчадала кулаком в подбородок так, что тот едва устоял на ногах. - Бери их, Максим! - приказал он казачьему уряднику.
      По знаку Губарева казаки набросились на камчадалов, выталкивая их пинками из горницы. Хромой охотник цеплялся за дверной косяк и в неистовстве выкрикивал какие-то непонятные полицмейстеру слова. Налился кровью и совсем потемнел его худой, жилистый затылок с косицами жестких, давно не стриженных волос.
      Через полчаса Губарев и Трифонов покинули хутор, оставив камчадалов под надзором бдительных подручных полицмейстера. Трифонов держал путь через Большерецк в Гижигу, а полицмейстер торопился в Петропавловск.
      Ночной сигнал с "Бабушки" вызвал смятение и тревогу. Теперь в порту уже, вероятно, знают, какое судно пришло к камчатским берегам, и полицмейстеру надлежит находиться на месте.
      ПЕРВЫЙ УДАР
      I
      Изыльметьев решил до визита на "Президент" съездить в Лиму, к русскому консулу.
      Первое известие о неизбежности разрыва между великими державами командир "Авроры" получил в январе. Пятнадцатого января в сумерки фрегат вошел на рейд Рио-де-Жанейро, а через несколько часов Иван Николаевич уже читал в консульстве секретные депеши о военных приготовлениях. Хотя и находилось немало людей, смотревших скептически на возможность войны между европейскими державами из-за Турции, Изыльметьев принял это известие как заслуживающее серьезного внимания. Уже несколько месяцев газеты обоих полушарий пророчили войну. Французская эскадра давно ушла из Тулона в греческие воды. Адмирал Дондас, командующий британской средиземноморской эскадрой, курсировал между Мальтой и Константинополем. Еще до отплытия "Авроры" из Кронштадта стала известной активность североамериканцев в турецких водах. Петербургские газеты перепечатывали телеграммы из Кельна и Вены - в них прямо говорилось о тайном договоре, заключенном между Соединенными Штатами и Турцией, по которому Турция получает деньги и морскую помощь, а Соединенные Штаты - порт Энос в Румелии. Но если договор этот был бумажкой, сокрытой от всех глаз, то реальной, зримой силой являлись три американских военных судна в Босфоре, при турецком флоте, а сверх того еще фрегат "Сан-Луи" в Смирне и трехъярусный фрегат "Кумберленд", на котором правительство Соединенных Штатов послало султану восемьдесят миллионов пиастров.
      Еще в Портсмуте Изыльметьеву и его офицерам пришлось убедиться в том, что многие газеты Европы рассчитывают на вмешательство Америки в европейские дела. Итальянская газета "Парламенто" в статье, которая была охотно перепечатана в Лондоне, писала о том, что "в 1840 году, когда был поднят египетский вопрос и совершено было нападение на Акку, правительство Соединенных Штатов безуспешно просило короля обеих Сицилий о временной уступке ему большого Сиракузского порта... Было бы несправедливо негодовать на эти устремления великой заатлантической нации или называть их нелепыми или смешными. Американцы, разумеется, не собираются завоевывать Восток и затевать сухопутную войну с Россией. Но если Англия и Франция пускают в ход свои лучшие морские силы, почему бы не делать того же американцам, особенно когда они приобретут морскую станцию - опорный пункт и продовольственную базу в Средиземном море?.. Торговля и судоходство настолько расширили узаконенные сношения и связи между всеми народами земного шара, что теперь уже ни один народ не может считать себя чужеземцем в любом море старого или нового континента... По ту сторону океана англосаксонская раса, достигшая высоких степеней богатства, цивилизации и могущества, не может более мириться с тем скромным положением, которое было ей уделено в прошлом... Мы уверены, что американские военные суда, крейсирующие неподалеку от Дарданелл, не откажутся от своего права войти в них в любую минуту...".
      Война казалась не только возможной, но и неизбежной.
      В Кронштадте Изыльметьев не слыл политиком. Очень редко можно было услышать от него замечание относительно европейских дел. Человек скромный, он вступал в спор только тогда, когда мог сказать что-то дельное, подтвержденное собственным опытом и наблюдениями.
      И теперь многое еще ему неясно. Когда разразится война? Кто мог ответить на этот вопрос? Может быть, она уже началась, и быстроходный пароход с депешами на борту спешит через Атлантику в Новый Свет. Хотя наступил век электрического телеграфа, век фотографии, химических спичек и других чудес, человечество еще в бессилии останавливается перед бесконечными водными пространствами. Какие-то фантазеры предлагают уложить телеграфический кабель на дно Атлантического океана или Берингова пролива. Газеты называют их сумасбродами, мечтателями, печатают о них заметки рядом со скандальной хроникой и происшествиями.
      Может быть, слово "война" еще не прозвучало?
      "Что бы ни происходило сейчас в Европе, - сказал себе Изыльметьев, мой долг сохранить "Аврору", защитить честь русского флага".
      Корабли неприятеля разбросаны по всему миру. Суда основательной, крепкой постройки, с новым вооружением, с удобствами, которых нет на старых кораблях, наспех проконопаченных и подкрашенных перед выходом в море.
      Горечь охватывала Изыльметьева, когда он мысленно возвращался в Петербург, в здание Адмиралтейства, в кабинеты сановников.
      "Поймут ли когда-нибудь эти люди, осыпанные звездами и монаршими милостями, что России нужен большой флот, что русскому моряку тесно на старых, прогнивших судах? Слава нашего флота растет. Синопские громы потрясли Европу. Ныне только безмозглый ретроград станет твердить, что морское дело не с руки русскому человеку. Дайте ему новый флот, дайте линейные корабли, паровые фрегаты, пароходы, новую бомбическую артиллерию - и мир поразится уму и редкому умению русского моряка!"
      В это Изыльметьев верил не менее твердо, чем в непреложные законы механики и баллистики.
      Однако мечтать о том, чтобы "Аврора" выдержала бой с англо-французской эскадрой, стоящей в Кальяо, - нелепо. Изыльметьев принял другое решение, которому следовал неуклонно после выхода из Рио-де-Жанейро. Необходимо выиграть время. Задача заключается в том, чтобы в любом пункте следования опережать известие о начале войны. Депешу о войне, если она началась, везут не боги на огненных колесницах, а те же матросы на парусных или винтовых судах. Пусть к их услугам морская эстафета, пусть они имеют возможность, причалив к узкому перешейку, соединяющему Северную Америку с Южной, в несколько часов передать сенсацию через Панаму из Атлантического в Тихий океан, - "Аврора" должна опередить ее и затеряться в океане до того, как на вражеских судах откроют орудийные окна и скомандуют: "Огонь!"
      И "Аврора" не теряла попусту ни часа. Жестокие штормы обрушивались на фрегат, палубные доски расходились в пазах, обессиленная команда то и дело крепила не только марсели, но и нижние паруса, оставляя одни стаксели; перед входом в Магелланов пролив водяной вал снес со шканцев рубку, нактоуз и две шлюпки, но "Аврора" не сдавалась, не пережидала непогоду. В назначенный самим Изыльметьевым день она пришла в Кальяо.
      Желтая лихорадка парализовала порт. Уныло бродили люди у портовых складов. На берегу горы ящиков с сахаром, хлопковых кип, тюки шерсти, штабели медных брусьев. В порт уже который день не приходят коммерческие суда, напуганные известием об эпидемии.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10