Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сборник 2 ЧЕЛОВЕК В КАРТИНКАХ

ModernLib.Net / Брэдбери Рэй Дуглас / Сборник 2 ЧЕЛОВЕК В КАРТИНКАХ - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Брэдбери Рэй Дуглас
Жанр:

 

 


      — Неужели до этого дошло?
      — Боюсь, да. Первоначально эти детские были задуманы, в частности, для того, чтобы мы, врачи, без обследования могли по картинам на стенах изучать психологию ребенка и исправлять ее. Но в данном случае детская, вместо того чтобы избавлять от разрушительных наклонностей, поощряет их!
      — Ты это и раньше чувствовал?
      — Я чувствовал только, что вы больше других балуете своих детей. А теперь закрутили гайку. Что произошло?
      — Я не пустил их в Нью-Йорк.
      — Еще?
      — Убрал из дома несколько автоматов, а месяц назад пригрозил запереть детскую, если они не будут делать уроков. И действительно запер на несколько дней, чтобы знали, что я не шучу.
      — Ага!
      — Тебе это что-нибудь говорит?
      — Все. На место рождественского деда пришел бука. Дети предпочитают рождественского деда. Ребенок не может жить без привязанностей. Вы с женой позволили этой комнате, этому дому занять ваше место в их сердцах. Детская комната стала для них матерью и отцом, оказалась в их жизни куда важнее подлинных родителей. Теперь вы хотите ее запереть. Не удивительно, что здесь появилась ненависть. Вот — даже небо излучает ее. И солнце. Джордж, вам надо переменить образ жизни. Как и для многих других — слишком многих, — для вас главным стал комфорт. Да если завтра на кухне что-нибудь поломается, вы же с голоду помрете. Не сумеете сами яйца разбить! И все-таки советую выключить все. Начните новую жизнь. На это понадобится время. Ничего, за год мы из дурных детей сделаем хороших, вот увидишь.
      — А не будет ли это слишком резким шоком для ребят — вдруг запереть навсегда детскую?
      — Я не хочу, чтобы зашло еще дальше, понимаешь?
      Львы кончили свой кровавый пир.
      Львы стояли на опушке, глядя на обоих мужчин.
      — Теперь я чувствую себя преследуемым, — произнес Макклин. — Уйдем. Никогда не любил эти проклятые комнаты. Они мне действуют на нервы.
      — А львы — совсем как настоящие, верно? — сказал Джордж Хедли. — Ты не допускаешь возможности…
      — Что?!
      — …что они могут стать настоящими?
      — По-моему, нет.
      — Какой-нибудь порок в конструкции, переключение в схеме или еще что-нибудь?
      — Нет.
      Они пошли к двери.
      — Мне кажется, комнате не захочется, чтобы ее выключали, — сказал Джордж Хедли.
      — Никому не хочется умирать, даже комнате.
      — Интересно: она ненавидит меня за мое решение?
      — Здесь все пропитано паранойей, — ответил Девид Макклин. — До осязаемости. Эй! — Он нагнулся и поднял окровавленный шарф. — Твой?
      — Нет. — Лицо Джорджа окаменело. — Это Лидии.
      Они вместе пошли к распределительному щитку и повернули выключатель, убивающий детскую комнату.
      Дети были в истерике. Они кричали, прыгали, швыряли вещи. Они вопили, рыдали, бранились, метались по комнатам.
      — Вы не смеете так поступать с детской комнатой, не смеете!
      — Угомонитесь, дети.
      Они в слезах бросились на диван.
      — Джордж, — сказала Лидия Хедли, — включи детскую на несколько минут. Нельзя так вдруг.
      — Нет.
      — Это слишком жестоко.
      — Лидия, комната выключена и останется выключенной. И вообще, пора кончать с этим проклятым домом. Чем больше я смотрю на все это безобразие, тем мне противнее. И так мы чересчур долго созерцали свой механический электронный пуп. Видит бог, нам необходимо сменить обстановку!
      И он стал ходить из комнаты в комнату, выключая говорящие часы, плиты, отопление, чистильщиков обуви, механические губки, мочалки, полотенца, массажистов и все прочие автоматы, которые попадались под руку.
      Казалось, дом полон мертвецов. Будто они очутились на кладбище механизмов. Тишина. Смолкло жужжание скрытой энергии машин, готовых вступить в действие при первом же нажиме на кнопки.
      — Не позволяй им это делать! — завопил Питер, подняв лицо к потолку, словно обращаясь к дому, к детской комнате — Не позволяй отцу убивать все. — Он повернулся к отцу. — До чего же я тебя ненавижу!
      — Оскорблениями ты ничего не достигнешь.
      — Хоть бы ты умер!
      — Мы долго были мертвыми. Теперь начнем жить по-настоящему. Мы привыкли быть предметом забот всевозможных автоматов — отныне мы будем жить.
      Венди по — прежнему плакала. Питер опять присоединился к ней.
      — Ну, еще немножечко, на минуточку, только на минуточку! — кричали они.
      — Джордж, — сказала ему жена, — это им не повредит.
      — Ладно, ладно, пусть только замолчат. На одну минуту, учтите, потом выключу совсем.
      — Папочка, папочка, папочка! — запели дети, улыбаясь сквозь слезы.
      — А потом — каникулы. Через полчаса вернется Девид Макклин, он поможет нам собраться и проводит на аэродром. Я пошел одеваться. Включи детскую на одну минуту, Лидия, слышишь — не больше одной минуты.
      Дети вместе с матерью, весело болтая, поспешили в детскую, а Джордж, взлетев наверх по воздушной шахте, стал одеваться. Через минуту появилась Лидия.
      — Я буду рада, когда мы покинем этот дом, — вздохнула она.
      — Ты оставила их в детской?
      — Мне тоже надо одеться. О, эта ужасная Африка. И что они в ней видят?
      — Ничего, через пять минут мы будем на пути в Айову. Господи, какая сила загнала нас в этот дом?… Что нас побудило купить этот кошмар!
      — Гордыня, деньги, глупость.
      — Пожалуй, лучше спуститься, пока ребята опять не увлеклись своим чертовым зверинцем.
      В этот самый миг они услышали голоса обоих детей.
      — Папа, мама, скорей, сюда, скорей!
      Они спустились по шахте вниз и ринулись бегом по коридору. Детей нигде не было видно.
      — Венди! Питер!
      Они ворвались в детскую. В пустынном вельде — никого, ни души, если не считать львов, глядящих на них.
      — Питер! Венди!
      Дверь захлопнулась.
      Джордж и Лидия Хедли метнулись к выходу.
      — Откройте дверь! — закричал Джордж Хедли, дергая ручку. — Зачем вы ее заперли? Питер! — Он заколотил в дверь кулаками. — Открой!
      За дверью послышался голос Питера:
      — Не позволяй им выключать детскую комнату и весь дом.
      Мистер и миссис Джордж Хедли стучали в дверь.
      — Что за глупые шутки, дети! Нам пора ехать. Сейчас придет мистер Макклин и…
      И тут они услышали…
      Львы с трех сторон в желтой траве вельда, шуршание сухих стеблей под их лапами, рокот в их глотках.
      Львы.
      Мистер Хедли посмотрел на жену, потом они вместе повернулись лицом к хищникам, которые медленно, припадая к земле, подбирались к ним.
      Мистер и миссис Хедли закричали.
      И вдруг они поняли, почему крики, которые они слышали раньше, казались им такими знакомыми.
 
      — Вот и я, — сказал Девид Макклин, стоя на пороге детской комнаты. — О, привет!
      Он удивленно воззрился на двоих детей, которые сидели на поляне, уписывая ленч. Позади них был водоем и желтый вельд; над головами — жаркое солнце. У него выступил пот на лбу.
      — А где отец и мать?
      Дети обернулись к нему с улыбкой.
      — Они сейчас придут.
      — Хорошо, уже пора ехать.
      Мистер Макклин приметил вдали львов — они из-за чего-то дрались между собой, потом успокоились и легли с добычей в тени деревьев.
      Заслонив глаза от солнца ладонью, он присмотрелся внимательнее.
      Львы кончили есть и один за другим пошли на водопой.
      Какая-то тень скользнула по разгоряченному лицу мистера Макклина. Много теней. С ослепительного неба спускались стервятники.
      — Чашечку чаю? — прозвучал в тишине голос Венди.

Калейдоскоп

Kaleidoscope 1949 год Переводчик: Н. Галь
 
      Взрыв огромным консервным ножом вспорол корпус ракеты. Людей выбросило в космос, подобно дюжине трепещущих серебристых рыб. Их разметало в черном океане, а корабль, распавшись на миллион осколков, полетел дальше, словно рой метеоров в поисках затерянного Солнца.
      — Беркли, Беркли, ты где?
      Слышатся голоса, точно дети заблудились в холодной ночи.
      — Вуд, Вуд!
      — Капитан!
      — Холлис, Холлис, я Стоун.
      — Стоун, я Холлис. Где ты?
      — Не знаю. Разве тут поймешь? Где верх? Я падаю. Понимаешь, падаю.
      Они падали, падали, как камни падают в колодец. Их разметало, будто двенадцать палочек, подброшенных вверх исполинской силой. И вот от людей остались только одни голоса — несхожие голоса, бестелесные и исступленные, выражающие разную степень ужаса и отчаяния.
      — Нас относит друг от друга.
      Так и было. Холлис, медленно вращаясь, понял это. Понял и в какой-то мере смирился. Они разлучились, чтобы идти каждый своим путем, и ничто не могло их соединить. Каждого защищал герметический скафандр и стеклянный шлем, облекающий бледное лицо, но они не успели надеть силовые установки. С маленькими двигателями они были бы точно спасательные лодки в космосе, могли бы спасать себя, спасать других, собираться вместе, находя одного, другого, третьего, и вот уже получился островок из людей, и придуман какой-то план… А без силовой установки на заплечье они — неодушевленные метеоры, и каждого ждет своя отдельная неотвратимая судьба.
      Около десяти минут прошло, пока первый испуг не сменился металлическим спокойствием. И вот космос начал переплетать необычные голоса на огромном черном ткацком стане; они перекрещивались, сновали, создавая прощальный узор.
      — Холлис, я Стоун. Сколько времени можем мы еще разговаривать между собой?
      — Это зависит от скорости, с какой ты летишь прочь от меня, а я — от тебя.
      — Что-то около часа.
      — Да, что-нибудь вроде того, — ответил Холлис задумчиво и спокойно.
      — А что же все-таки произошло? — спросил он через минуту.
      — Ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.
      — В какую сторону ты летишь?
      — Похоже, я на Луну упаду.
      — А я на Землю лечу. Домой на старушку Землю со скоростью шестнадцать тысяч километров в час. Сгорю, как спичка.
      Холлис думал об этом с какой-то странной отрешенностью. Точно он видел себя со стороны и наблюдал, как он падает, падает в космосе, наблюдал так же бесстрастно, как падение первых снежинок зимой, давным-давно.
 
      Остальные молчали, размышляя о судьбе, которая поднесла им такое: падаешь, падаешь, и ничего нельзя изменить. Даже капитан молчал, так как не мог отдать никакого приказа, не мог придумать никакого плана, чтобы все стало по-прежнему.
      — Ох, как долго лететь вниз. Ох, как долго лететь, как долго, долго, долго лететь вниз, — сказал чей-то голос. — Не хочу умирать, не хочу умирать, долго лететь вниз…
      — Кто это?
      — Не знаю.
      — Должно быть, Стимсон. Стимсон, это ты?
      — Как долго, долго, сил нет. Господи, сил нет.
      — Стимсон, я Холлис. Стимсон, ты слышишь меня?
      Пауза, и каждый падает, и все порознь.
      — Стимсон.
      — Да. — Наконец-то ответил.
      — Стимсон, возьми себя в руки, нам всем одинаково тяжело.
      — Не хочу быть здесь. Где угодно, только не здесь.
      — Нас еще могут найти.
      — Должны найти, меня должны найти, — сказал Стимсон. — Это неправда, то, что сейчас происходит, неправда.
      — Плохой сон, — произнес кто-то.
      — Замолчи! — крикнул Холлис.
      — Попробуй, заставь, — ответил голос. Это был Эплгейт. Он рассмеялся бесстрастно, беззаботно. — Ну, где ты?
      И Холлис впервые ощутил всю невыносимость своего положения. Он захлебнулся яростью, потому что в этот миг ему больше всего на свете хотелось поквитаться с Эплгейтом. Он много лет мечтал поквитаться, а теперь поздно, Эплгейт — всего лишь голос в наушниках.
      Они падали, падали, падали…
 
      Двое начали кричать, точно только сейчас осознали весь ужас, весь кошмар происходящего. Холлис увидел одного из них: он проплыл мимо него, совсем близко, не переставая кричать, кричать…
      — Прекрати!
      Совсем рядом, рукой можно дотянуться, и все кричит. Он не замолчит. Будет кричать миллион километров, пока радио работает, будет всем душу растравлять, не даст разговаривать между собой.
      Холлис вытянул руку. Так будет лучше. Он напрягся и достал до него. Ухватил за лодыжку и стал подтягиваться вдоль тела, пока не достиг головы. Космонавт кричал и лихорадочно греб руками, точно утопающий. Крик заполнил всю Вселенную.
      "Так или иначе, — подумал Холлис. — Либо Луна, либо Земля, либо метеоры убьют его, зачем тянуть?"
      Он раздробил его стеклянный шлем своим железным кулаком. Крик захлебнулся. Холлис оттолкнулся от тела, предоставив ему кувыркаться дальше, падать дальше по своей траектории.
      Падая, падая, падая в космос, Холлис и все остальные отдались долгому, нескончаемому вращению и падению сквозь безмолвие.
      — Холлис, ты еще жив?
      Холлис промолчал, но почувствовал, как его лицо обдало жаром.
      — Это Эплгейт опять.
      — Ну что тебе, Эплгейт?
      — Потолкуем, что ли. Все равно больше нечем заняться.
      Вмешался капитан:
      — Довольно. Надо придумать какой-нибудь выход.
      — Эй, капитан, молчал бы ты, а? — сказал Эплгейт.
      — Что?
      — То, что слышал. Плевал я на твой чин, до тебя сейчас шестнадцать тысяч километров, и давай не будем делать из себя посмешище. Как это Стимсон сказал: нам еще долго лететь вниз.
      — Эплгейт!
      — А, заткнись. Объявляю единоличный бунт. Мне нечего терять, ни черта. Корабль ваш был дрянненький, и вы были никудышным капитаном, и я надеюсь, что вы сломаете себе шею, когда шмякнетесь о Луну.
      — Приказываю вам замолчать!
      — Давай, давай, приказывай. — Эплгейт улыбнулся за шестнадцать тысяч километров. Капитан примолк. Эплгейт продолжал: — Так на чем мы остановились, Холлис? А, вспомнил. Я ведь тебя тоже терпеть не могу. Да ты и сам об этом знаешь. Давно знаешь.
      Холлис бессильно сжал кулаки.
      — Послушай-ка, что я скажу, — не унимался Эплгейт. — Порадую тебя. Это ведь я подстроил так, что тебя не взяли в "Рокет компани" пять лет назад.
      Мимо мелькнул метеор. Холлис глянул вниз: левой кисти как не бывало. Брызнула кровь. Мгновенно из скафандра вышел весь воздух. Но в легких еще остался запас, и Холлис успел правой рукой повернуть рычажок у левого локтя; манжет сжался и закрыл отверстие. Все произошло так быстро, что он не успел удивиться. Как только утечка прекратилась, воздух в скафандре вернулся к норме. И кровь, которая хлынула так бурно, остановилась, когда он еще сильней повернул рычажок — получился жгут.
      Все это происходило среди давящей тишины. Остальные болтали. Один из них, Леспер, знай себе, болтал про свою жену на Марсе, свою жену на Венере, свою жену на Юпитере, про свои деньги, похождения, пьянки, игру и счастливое времечко. Без конца тараторил, пока они продолжали падать. Летя навстречу смерти, он предавался воспоминаниям и был счастлив.
      До чего все это странно. Космос, тысячи космических километров — и среди космоса вибрируют голоса. Никого не видно, только радиоволны пульсируют, будоражат людей.
      — Ты злишься, Холлис?
      — Нет.
      Он и впрямь не злился. Вернулась отрешенность, и он стал бесчувственной глыбой бетона, вечно падающей в никуда.
      — Ты всю жизнь карабкался вверх, Холлис. И не мог понять, что вдруг случилось. А это я успел подставить тебе ножку как раз перед тем, как меня самого выперли.
      — Это не играет никакой роли, — ответил Холлис.
      Совершенно верно. Все это прошло. Когда жизнь прошла, она словно всплеск кинокадра, один миг на экране; на мгновение все страсти и предрассудки сгустились и легли проекцией на космос, но прежде чем ты успел воскликнуть: "Вон тот день счастливый, а тот несчастный, это злое лицо, а то доброе", — лента обратилась в пепел, а экран погас.
      Очутившись на крайнем рубеже своей жизни и оглядываясь назад, он сожалел лишь об одном: ему всего-навсего хотелось жить еще. Может быть, у всех умирающих такое чувство, будто они и не жили? Не успели вздохнуть как следует, как уже все пролетело, конец? Всем ли жизнь кажется такой невыносимо быстротечной — или только ему, здесь, сейчас, когда остался всего час-другой на раздумья и размышления?
      Чей-то голос — Леспера — говорил:
      — А что, я пожил всласть. Одна жена на Марсе, вторая на Венере, третья на Юпитере. Все с деньгами, все меня холили. Пил, сколько влезет, раз проиграл двадцать тысяч долларов.
      "Но теперь-то ты здесь, — подумал Холлис. — У меня ничего такого не было. При жизни я завидовал тебе, Леспер, пока мои дни не были сочтены, завидовал твоему успеху у женщин, твоим радостям. Женщин я боялся и уходил в космос, а сам мечтал о них и завидовал тебе с твоими женщинами, деньгами и буйными радостями. А теперь, когда все позади и я падаю вниз, я ни в чем тебе не завидую, ведь все прошло, что для тебя, что для меня, сейчас будто никогда и не было ничего". Наклонив голову, Холлис крикнул в микрофон:
      — Все это прошло, Леспер!
      Молчание.
      — Будто и не было ничего, Леспер!
      — Кто это? — послышался неуверенный голос Леспера.
      — Холлис.
      Он подлец. В душу ему вошла подлость, бессмысленная подлость умирающего. Эплгейт уязвил его, теперь он старается сам кого-нибудь уязвить. Эплгейт и космос — и тот и другой нанесли ему раны.
      — Теперь ты здесь, Леспер. Все прошло. И точно ничего не было, верно?
      — Нет.
      — Когда все прошло, то будто и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас — вот что важно. Тебе лучше, чем мне? Ну?
      — Да, лучше!
      — Это чем же?
      — У меня есть мои воспоминания, я помню! — вскричал Леспер где-то далеко-далеко, возмущенно прижимая обеими руками к груди свои драгоценные воспоминания.
      И ведь он прав. У Холлиса было такое чувство, словно его окатили холодной водой. Леспер прав. Воспоминания и вожделения не одно и то же. У него лишь мечты о том, что он хотел бы сделать, у Леспера воспоминания о том, что исполнилось и свершилось. Сознание этого превратилось в медленную, изощренную пытку, терзало Холлиса безжалостно, неумолимо.
      — А что тебе от этого? — крикнул он Лесперу. — Теперь — то? Какая радость от того, что было и быльем поросло? Ты в таком же положении, как и я.
      — У меня на душе спокойно, — ответил Леспер. — Я свое взял. И не ударился под конец в подлость, как ты.
      — Подлость? — Холлис повертел это слово на языке.
      Сколько он себя помнил, никогда не был подлым, не смел быть подлым. Не иначе, копил все эти годы для такого случая. "Подлость". Он оттеснил это слово в глубь сознания. Почувствовал, как слезы выступили на глазах и покатились вниз по щекам. Кто-то услышал, как у него перехватило голос.
      — Не раскисай, Холлис.
      В самом деле, смешно. Только что давал советы другим, Стимсону, ощущал в себе мужество, принимая его за чистую монету, а это был всего-навсего шок и — отрешенность, возможная при шоке. Теперь он пытался втиснуть в считанные минуты чувства, которые подавлял целую жизнь.
      — Я понимаю, Холлис, что у тебя на душе, — прозвучал затухающий голос Леспера, до которого теперь было уже тридцать тысяч километров. — Я не обижаюсь.
      "Но разве мы не равны, Леспер и я? — недоумевал он. — Здесь, сейчас? Что прошло, то кончилось, какая теперь от этого радость? Так и так конец наступил". Однако он знал, что упрощает: это все равно что пытаться определить разницу между живым человеком и трупом. У первого есть искра, которой нет у второго, эманация, нечто неуловимое.
      Так и они с Леспером: Леспер прожил полнокровную жизнь, он же, Холлис, много лет все равно что не жил. Они пришли к смерти разными тропами, и если смерть бывает разного рода, то их смерти, по всей вероятности, будут различаться между собой, как день и ночь. У смерти, как и у жизни, множество разных граней, и коли ты уже когда-то умер, зачем тебе смерть конечная, раз навсегда, какая предстоит ему теперь?
      Секундой позже он обнаружил, что его правая ступня начисто срезана. Прямо хоть смейся. Снова из скафандра вышел весь воздух. Он быстро нагнулся: ну, конечно, кровь, метеор отсек ногу до лодыжки. Ничего не скажешь, у этой космической смерти свое представление о юморе. Рассекает тебя по частям, точно невидимый черный мясник. Боль вихрем кружила голову, и он, силясь не потерять сознание, затянул рычажок на колене, остановил кровотечение, восстановил давление воздуха, выпрямился и продолжал падать, падать — больше ничего не оставалось.
      — Холлис?
      Он сонно кивнул, утомленный ожиданием смерти.
      — Это опять Эплгейт, — сказал голос.
      — Ну.
      — Я подумал. Слышал, что ты говорил. Не годится так. Во что мы себя превращаем! Недостойная смерть получается. Изливаем друг на друга всю желчь. Ты слушаешь, Холлис?
      — Да.
      — Я соврал. Только что. Соврал. Никакой ножки я тебе не подставлял. Сам не знаю, зачем так сказал. Видно, захотелось уязвить тебя. Именно тебя. Мы с тобой всегда соперничали. Видишь — как жизнь к концу, так и спешишь покаяться. Видно, это твое зло вызвало у меня стыд. Так или не так, хочу, чтобы ты знал, что я тоже вел себя по-дурацки. В том, что я тебе говорил, ни на грош правды. И катись к черту.
      Холлис снова ощутил биение своего сердца. Пять минут оно словно и не работало, но теперь конечности стали оживать, согреваться. Шок прошел, прошли также приступы ярости, ужаса, одиночества. Как будто он только что из-под холодного душа, впереди завтрак и новый день.
      — Спасибо, Эплгейт.
      — Не стоит. Выше голову, старый мошенник.
      — Эй, — вступил Стоун.
      — Что тебе? — отозвался Холлис через просторы космоса; Стоун был его лучшим другом на корабле.
      — Попал в метеорный рой, такие миленькие астероиды.
      — Метеоры?
      — Это, наверно, Мирмидоны, они раз в пять лет пролетают мимо Марса к Земле. Меня в самую гущу занесло. Кругом точно огромный калейдоскоп… Тут тебе все краски, размеры, фигуры. Ух ты, красота какая, этот металл!
      Тишина.
      — Лечу с ними, — снова заговорил Стоун. — Они захватили меня. Вот чертовщина!
      Он рассмеялся.
      Холлис напряг зрение, но ничего не увидел. Только крупные алмазы и сапфиры, изумрудные туманности и бархатная тушь космоса, и глас всевышнего отдается между хрустальными бликами. Это сказочно, удивительно: вместе с потоком метеоров Стоун будет много лет мчаться где-то за Марсом и каждый пятый год возвращаться к Земле, миллион веков то показываться в поле зрения планеты, то вновь исчезать. Стоун и Мирмидоны, вечные и нетленные, изменчивые и непостоянные, как цвета в калейдоскопе — длинной трубке, которую ты в детстве наставлял на солнце и крутил.
      — Прощай, Холлис. — Это чуть слышный голос Стоуна. — Прощай.
      — Счастливо! — крикнул Холлис через пятьдесят тысяч километров.
      — Не смеши, — сказал Стоун и пропал.
      Звезды подступили ближе.
      Теперь все голоса затухали, удаляясь каждый по своей траектории, кто в сторону Марса, кто в космические дали. А сам Холлис… Он посмотрел вниз. Единственный из всех, он возвращался на Землю.
      — Прощай.
      — Не унывай.
      — Прощай, Холлис. — Это Эплгейт.
      Многочисленные: "До свидания". Отрывистые: "Прощай". Большой мозг распадался. Частицы мозга, который так чудесно работал в черепной коробке несущегося сквозь космос ракетного корабля, одна за другой умирали; исчерпывался смысл их совместного существования. И как тело гибнет, когда перестает действовать мозг, так и дух корабля, и проведенные вместе недели и месяцы, и все, что они означали друг для друга, — всему настал конец. Эплгейт был теперь всего-навсего отторженным от тела пальцем; нельзя подсиживать, нельзя презирать. Мозг взорвался, и мертвые никчемные осколки разбросало, не соберешь. Голоса смолкли, во всем космосе тишина. Холлис падал в одиночестве.
      Они все очутились в одиночестве. Их голоса умерли, точно эхо слов всевышнего, изреченных и отзвучавших в звездной бездне. Вон капитан улетел к Луне, вон метеорный рой унес Стоуна, вон Стимсон, вон Эплгейт на пути к Плутону, вон Смит, Тэрнер, Ундервуд и все остальные; стеклышки калейдоскопа, которые так долго составляли одушевленный узор, разметало во все стороны.
      "А я? — думал Холлис. — Что я могу сделать? Есть ли еще возможность чем-то восполнить ужасающую пустоту моей жизни? Хоть одним добрым делом загладить подлость, которую я накапливал столько лет, не подозревая, что она живет во мне! Но ведь здесь, кроме меня, никого нет, а разве можно в одиночестве сделать доброе дело? Нельзя. Завтра вечером я войду в атмосферу Земли".
      "Я сгорю, — думал он, — и рассыплюсь прахом по всем материкам. Я принесу пользу. Чуть-чуть, но прах есть прах, земли прибавится".
      Он падал быстро, как пуля, как камень, как железная гиря, от всего отрешившийся, окончательно отрешившийся. Ни грусти, ни радости в душе, ничего, только желание сделать доброе дело теперь, когда всему конец, доброе дело, о котором он один будет знать.
      "Когда я войду в атмосферу, — подумал Холлис, — то сгорю, как метеор".
      — Хотел бы я знать, — сказал он, — кто-нибудь увидит меня?
 
      Мальчуган на проселочной дороге поднял голову и воскликнул:
      — Смотри, мама, смотри! Звездочка падает!
      Яркая белая звездочка летела в сумеречном небе Иллинойса.
      — Загадай желание, — сказала его мать. — Скорее загадай желание.

Другие времена

The Other Foot 1951 год Переводчик: Б. Клюева
      
 
      Услышав новость, все они повыскакивали из ресторанов, кафе и отелей и уставились в небо. Они воздевали вверх свои черные руки над упорно следившими за небом просветлевшими глазами. Стояли с открытыми ртами. На протяжении тысяч миль в маленьких городках в тот жаркий полдень стояли черные люди, отбрасывая короткие тени, и смотрели вверх.
      На своей кухне Хэтти Джонсон накрыла крышкой кипящий суп, вытерла тряпкой свои тонкие пальцы и тихо направилась на заднее крыльцо.
      — Ма, иди сюда! Эй, ма, иди скорей, а то пропустишь!
      — Мама, эй!
      Три негритенка кричали, пританцовывая в середине пыльного дворика. Они то и дело нетерпеливо поглядывали на дверь дома.
      — Иду, иду, — сказала Хэтти, отворяя сетчатую дверь. — Откуда до вас дошли эти слухи?
      — От Джонов, ма. Они говорят, что приближается ракета, первая за все двадцать лет, и белый человек в ней!
      — Что такое "белый человек"? Я никогда такого не видел.
      — Увидите, — сказала Хэтти. — Обязательно увидите.
      — Расскажи нам о нем, ма. Расскажи, как это было у тебя.
      Хэтти нахмурилась:
      — Ну, было это давно, Я тогда еще маленькой девочкой была. Это произошло в 1965 году.
      — Расскажи нам о белом человеке, мам!
      Она прошла во дворик и стояла там, глядя в чистое голубое марсианское небо с легкими марсианскими облаками на нем и на далекие марсианские горы, изнывающие в марсианском пекле.
      Она наконец произнесла:
      — Ну, во-первых, у них белые руки.
      — Белые руки! — радовались мальчишки и хлопали друг друга по плечам.
      — У них белые руки!
      — Белые руки! — оглушительно орали ребятишки.
      — И белые лица.
      — Белые лица! Это правда?
      — Белые — вот такие, ма? — и самый маленький из них бросил себе в лицо горсть пыли и зачихал. — Такие, да?
      — Гораздо белее, — мрачно ответила Хэтти и стала снова смотреть в небо. В глазах ее читалась тревога, будто она ожидала увидеть там, наверху, ливень с грозой, и то, что их не было, беспокоило ее. — Идите-ка лучше в дом.
      — О, ма! — Они с недоверием глядели на нее. — Мы же должны увидеть, ей-Богу, должны! Ничего ведь не случится, верно?
      — Не знаю. Просто мне кажется — так будет лучше.
      — Мы очень хотим увидеть корабль и потом, если можно, побежим в порт и посмотрим на белого человека. Какой он, ма?
      — Не знаю, ничего я не знаю, — в раздумье говорила она и качала головой.
      — Расскажи нам еще что-нибудь о нем!
      — Ладно уж. Белые люди живут на Земле, откуда прибыли сюда и все мы двадцать лет тому назад. Мы тогда просто взяли и сбежали, и прилетели сюда, на Марс, и осели здесь, построили города и вот живем. Мы теперь уже марсиане, а не земляне. И за все это время ни один белый человек не прилетал к нам. Такая вот история.
      — А почему они не прилетали, ма?
      — Да потому… Сразу после того как мы отправились сюда, на Земле разразилась атомная война. Страшная война, они без конца бомбили друг друга. И они забыли про нас. А когда через несколько лет военные действия прекратились, у них не осталось ни одной ракеты. Вот до недавнего времени они и строили их. Видно, теперь, спустя двадцать лет, они летят проведать нас. — Она молча посмотрела на детишек и затем, направляясь куда-то, сказала: — Вы меня тут подождите, я схожу к Элизабет Браун, в конец улицы. Обещаете никуда не уходить?
      — Не хотелось бы, да уж ладно.
      — Вот и хорошо, — и она побежала вниз по дороге.
      К Браунам она прибежала как раз вовремя: все семейство загружалось в их огромную машину.
      — Хэтти, привет! Поехали с нами!
      — А вы куда? — подбежала она, задыхаясь
      — Посмотреть на белого человека!
      — Действительно, со всей серьезностью заявил мистер Браун и указал рукой на свой "груз". — Эти дети никогда не видели белого человека, да и сам я успел подзабыть, какой он.
      — Что вы собираетесь делать с этим белым человеком? — спросила Хэтти.
      — Делать? — удивилось все семейство. — Да просто посмотреть на него — и все.
      — Вы так считаете?
      — Что же еще можем мы сделать?
      — Не знаю, — сказала Хэтти. — Только я подумала, не случилось бы чего.
      — Что именно?
      — Да понимаете, — растерянно, в недоумении произнесла Хэтти, — вы ведь не станете линчевать его?
      — Линчевать его? — Все дружно рассмеялись. Мистер Браун шлепнул себя по коленям. — Да помилуй Бог, девочка. Мы собираемся пожать ему руку. Не так ли, дети мои?
      — Конечно! Конечно!
      С другого конца города подъехала еще одна машина, и Хэтти воскликнула:

  • Страницы:
    1, 2, 3