Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Трилогия охотников Розы - Мой милый враг

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Брокуэй Конни / Мой милый враг - Чтение (стр. 12)
Автор: Брокуэй Конни
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Трилогия охотников Розы

 

 


— Так мне сказал стекольщик, — ответила Лили, сидевшая в глубоком мягком кресле напротив Франциски.

Пламя свечей, горевших на круглом столике, колыхалось от сквозняка, и по стенам гостиной плясали огромные тени. Гроза, собиравшаяся весь день, наконец разразилась, и в доме стало темно от тяжелых дождевых туч, закрывавших солнце. Полумрак вынудил Эвелин, Полли, Бернарда и Эйвери сразу после обеда разойтись по своим апартаментам.

Лили не хотелось возвращаться к себе в комнату и снова предаваться воспоминаниям, и она провела весь вечер в гостиной вместе с Франциской, которая молча, неспешно, методично разделывалась с вином, оставшимся от обеда. Как раз сейчас пришла очередь графина с портвейном.

— Неудивительно, что Горацио не приказал вынуть стекло и продать его, как ненужный хлам, — заметила Франциска с усмешкой.

— Слава Богу, что оно не стоило дороже! — отозвалась Лили. — У меня найдется сто фунтов, но не тысяча.

Ставни громко хлопали под порывами налетевшей бури. Франциска подняла голову, прислушиваясь к завыванию ветра в камине, потом взяла графин с круглого столика, стоящего рядом с диваном.

— Сколько у тебя осталось времени, прежде чем эти стервятники из банка слетятся сюда, чтобы подсчитать твои капиталы?

— Шесть недель.

— Ты думаешь, тебе это удастся? — спросила Франциска, налив себе полную рюмку портвейна.

— Да, если не произойдет еще чего-нибудь непредвиденного. Два несчастных случая за такой короткий срок — поневоле усомнишься в милости небес!

— Так ли это? — Франциска залпом выпила вино. — Я уже задавалась вопросом, действительно ли оба этих события случайны. Что, если кто-то намеренно уронил вазу и разбил стекло?

Лили покачала головой. Гроза, полумрак и обильная доза портвейна подействовали на ее собеседницу определенным образом — она нафантазировала себе невесть что. Она уже замечала, что Франциске нередко изменял здравый смысл и она отдавалась на волю безудержных фантазий, главным образом тогда, когда выпивала лишнего и пребывала в сентиментальном расположении духа.

— Что, если кто-то намеренно сбросил с постамента вазу, а потом тайком пробрался на чердак и ослабил крепления стекол витража, так, чтобы любой сильный удар — скажем, гром или даже просто хлопнувшая дверь — вызвал сотрясение рамы и падение стекол? — размышляла вслух Франциска.

— Зачем кому-то понадобилось это делать? — вполне резонно возразила Лили. — Кто вообще мог решиться на такое?

— А как ты думаешь — кто? — переспросила Франциска.

— Эйвери Торн? — осведомилась Лили недоверчиво и рассмеялась.

Франциска поморщилась.

— Я ни разу не назвала его имени. — Она поудобнее устроилась в кресле, медленно потягивая портвейн из рюмки, которую не выпускала из рук, лицо ее приняло заговорщицкое выражение. — Но Эйвери Торн — напоминаю, если ты об этом забыла, — кровно заинтересован в том, чтобы твои расходы намного превысили твою платежеспособность. Пожалуй, тебе стоит пойти и поговорить с ним.

Лили попыталась сдержать новый приступ смеха — в конце концов, Франциска думала о ее же благе, — однако ей это не удалось, и она от души расхохоталась.

— Извини меня, Франциска, но сама мысль о том, что Эйвери Торн может пробраться куда-то тайком, кажется мне нелепой. Да он не способен даже просто ходить по коридору так, чтобы половицы не тряслись у него под ногами, и вообще действовать украдкой совершенно не в его духе.

Она подняла руку, чтобы остановить протест, уже готовый сорваться с губ Франциски.

— Я не отрицаю того, что у Эйвери Торна есть веские основания прибегнуть к вандализму, чтобы заполучить Милл-Хаус, но если бы он действительно решил разбить в доме окно, он бы просто схватил ближайший тяжелый предмет и запустил его в стекло. И горе тому, кто посмел бы его в этом упрекнуть.

— Гм… Мне все же кажется, что тебе стоит с ним повидаться. И безотлагательно.

— Что, сейчас, посреди ночи? — спросила Лили. Мысль об Эйвери Торне в сочетании с темнотой порождала в ее душе непрошеные мысли. — Но ведь я уже сказала тебе, что Эйвери Торн никогда бы так не поступил. Франциска вздохнула и покачала головой:

— Столько убежденности! Столько веры в человеческую порядочность! Я-то никогда не была такой наивной.

— Я знаю его характер, — стояла на своем Лили.

— Или его сердце, — подхватила Франциска.

Лили задумалась над ее словами. На самом деле она почти ничего не знала о сердечных переживаниях Эйвери Торна — она и в своих-то не могла разобраться. Его поцелуй лишил ее душевного равновесия и неожиданно открыл ей, что она способна на бурную страсть — а возможно, и на что-то большее. Она потерпела поражение в борьбе со своим увлечением — впрочем, она уже не была уверена в том, что ее чувство к нему можно было считать простым увлечением.

Лили вздохнула, заметив, что Франциска тайком наблюдает за ней.

— Ты романтик, Франциска, — промолвила она. Ее собеседница криво улыбнулась:

— Ты так думаешь?

, — Да. Правда, уже изрядно потрепанный жизнью, но все же романтик.

Франциска подняла свою рюмку и посмотрела сквозь ее граненую поверхность на свечу с таким видом, словно в ней содержался ответ на все загадки Вселенной.

— Почему ты не идешь спать?

— А ты? — отозвалась Франциска рассеянно.

— Потому, что у меня есть расходные книги, над которыми нужно поработать, счета, которые нужно оплатить, и цифры, чтобы тешиться ими на досуге.

— А у меня есть прошлое, которому пора подвести итог, долги, которые нужно оплатить, и воспоминания, чтобы тешиться ими на досуге. — Она мельком взглянула на девушку. — Быть неудавшимся романтиком — довольно утомительное дело.

— Я вовсе не считаю тебя неудачницей, — ответила Лили мягко.

Франциска улыбнулась:

— Да, я неудачница и сама это знаю. Иди, дитя мое. Сегодня вечером мне хочется побыть одной. Случай настолько редкий, что, думаю, над этим стоит поразмыслить.

— Ты действительно так считаешь? — спросила Лили, не желая оставлять Франциску наедине с портвейном и черной меланхолией.

Франциска взмахом руки отпустила ее, и тогда Лили наконец покинула ее, проделав короткий путь по коридору до библиотеки, где ее уже ждала стопка бухгалтерских книг и счетов, которая, как ей казалось, никогда не уменьшалась в размерах.

Эйвери не мог ни на чем сосредоточиться. Он отшвырнул в сторону журнал, в котором была опубликована последняя из серии его путевых заметок, и печально уставился в окно спальни, по которому неумолчно барабанил дождь. Образ Лили неотступно преследовал его, она лишала его рассудка, она была здесь, с ним, в его мыслях, в его крови — и в его сердце.

Когда она совсем недавно лежала под ним и он сжимал ногами ее бедра, когда она, задыхаясь, спросила гортанным голосом, не собирается ли он прямо сейчас осуществить свою месть, он с трудом удержался от того, чтобы не сделать это прямо в тот момент! И только те самые пресловутые правила поведения, которых он до сих пор неукоснительно придерживался, спасли ее — и то ненадолго. Ибо стоило ей опять произнести очередную колкость, как он тут же воспользовался этим малоубедительным предлогом для ответных действий и поцеловал ее. Мокрая одежда облепила ее тело, от чего оно казалось обнаженным, и его охватило желание. Однако стоило ей шевельнуться, как он выпустил ее из рук, опасаясь того, что мог сказать или сделать в следующее мгновение, и поспешно удалился.

Он направлялся в ванную, когда внезапно раздался страшный грохот, возвещавший о появлении Лили. Он немедленно бросился в парадный вестибюль и застал ее там стоявшей с выпученными от ужаса глазами, а грязь ручейками стекала с ее рук и одежды на пол.

За обедом она старательно избегала смотреть в его сторону, не отрывая своего прелестного личика от тарелки, словно хотела испытать его решимость вести себя достойным образом. Эта женщина проникла в его кровь гораздо глубже, чем простая лихорадка. Скорее она была для него чем-то вроде малярии, которая остается в скрытом состоянии недели, месяцы, даже годы, а потом вдруг снова вспыхивает с убийственной силой. И так же как в случае с малярией, он сильно сомневался, удастся ли ему когда-нибудь окончательно от нее избавиться. Немного самоконтроля — вот и все, на что он был способен.

Эйвери поднялся с кресла и стал расхаживать взад-вперед по комнате, потом подошел к окну и выглянул наружу. Двумя этажами ниже из окна библиотеки лился яркий свет. Он вынул из кармана позолоченные часы Карла. Даже эта вещица, которую он хранил как память о своем дорогом погибшем друге, теперь напоминала ему о ней.

Он защелкнул крышку часов. Кто мог бодрствовать в столь поздний час? Бернард? Мальчик как-то сказал ему, что любит засиживаться допоздна за книгами. Пожалуй, он не откажется от компании, а Эйвери был рад любой возможности отвлечься от назойливых мыслей.

Он натянул на себя рубашку, даже не удосужившись застегнуть ее как следует, и, выйдя из комнаты, направился вниз по лестнице. Он не стал зажигать свечу, так как и без того отлично видел в темноте. Уже на самой нижней ступеньке его внимание привлек слабый свет, проникавший в коридор из гостиной.

Эйвери нахмурился. Неужели все семейство, будь оно неладно, состояло из одних лунатиков? Очевидно, это была Лили. Осторожно, чтобы случайно ее не потревожить, он приоткрыл дверь и заглянул в комнату

Франциска лежала на диване, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку, и сладко спала. На столике рядом с ней догорали две свечи. Волосы ее растрепались, дорогое платье было помято и сбилось набок. На полу возле дивана стоял наполовину опустошенный графин, а рядом с ним валялась хрустальная рюмка, возле которой виднелось небольшое темное пятно.

Эйвери на цыпочках подошел к Франциске, поднял ее на руки, бережно пронес по коридору мимо библиотеки в отведенные ей апартаменты, так же бережно уложил на большую пуховую постель и зажег свечу, чтобы, проснувшись, она не перепугалась до смерти, увидев себя в незнакомом помещении. Затем накрыл ее одеялом и откинул с лица волосы.

— Спокойной ночи, мисс Торн, — пробормотал он, и тут что-то заставило его обернуться.

Лили стояла в дверях, сияние свечей отражалось в ее темных глазах. Приложив палец к губам, Эйвери протиснулся мимо нее, схватил за запястье и вывел в коридор, затем беззвучно закрыл дверь и увлек ее за собой в библиотеку.

— И часто с ней такое случается? — спросил он.

В его мягком голосе не было ни малейших следов укора — только легкая грусть. Она прежде не думала — да что там, даже представить себе не могла, — что мужчины способны проявить столько сердечной теплоты. Она вправе была ожидать от него презрительной усмешки при виде подобной слабости в женщине много старше его самого или хотя бы выражения неодобрения и досады на лице. Однако она не увидела ничего, кроме сострадания, и это наполнило ее душу страхом. Сила — и нежность.

— Часто ли с ней такое случается? — повторил он.

Эйвери стоял совсем близко от нее — так близко, что Лили даже смогла разглядеть крошечные рыжие пятнышки в его зрачках. Она покачала головой — не столько в ответ на его вопрос, сколько для того, чтобы собраться с мыслями.

— Нет, не очень. Наверное, это летние грозы так влияю на ее настроение.

Эйвери пригладил рукой волосы, и тут она заметила, что рубашка его расстегнута, открывая взору сильную мускулистую грудь. То, что он не придавал никакого значения своему внешнему виду, свидетельствовало о его озабоченности состоянием Франциски.

Он был прекрасен в это мгновение. Густая темная поросль покрывала его широкую грудь, а кожа казалась безупречно чистой, если не считать двух неровных багровых рубцов на груди, исчезавших под складками рубашки.

Прежде чем Лили осознала, что делает, она притронулась пальцами к шраму. Эйвери поморщился и отпрянул с таким видом, словно она прикоснулась к нему раскаленным железом. Его рука взметнулась вверх, как если бы он отражал нападение. Не обращая внимания на его реакцию, она подошла еще ближе и снова провела рукой по израненной груди. На сей раз он даже не пошевелился.

— Значит, тигр не был выдумкой?

— Что? — Он посмотрел на ее пальцы, которые слегка надавили на кожу чуть повыше левого соска, и нехотя произнес:

— Да. Я действительно видел тигра.

— И он на самом деле вас помял?

— Да. Только не он, а она. Это оказалась тигрица.

Ей пришлось убрать руку с его груди. Сам он начисто утратил способность рассуждать. Ее запах, всегда такой приятный и нежный, вызывал головокружение, и ему казалось, что он даже чувствует его вкус. Этот запах, сопровождаемый другим, более тонким ароматом, заполнил узкое пространство между ними, и Эйвери вдыхал его в себя и не мог надышаться.

И вдруг все это кончилось. Лили вернулась к креслу за письменным столом и устало опустилась на него, словно только что потерпела поражение в схватке.

— Зачем вам это было нужно? Эйвери пожал плечами.

— Сам не знаю, — откровенно признался он. — Все равно мне ничего другого не оставалось. Я не собирался безвыездно торчать целых пять лет в Лондоне в ожидании Милл-Хауса. Я уже и так слишком долго его ждал.

Чувство вины, которое в течение пяти лет она прятала в самый дальний уголок своей души, выплеснулось на поверхность и затопило ее. О да, конечно, Лили и раньше знала, что где-то в Англии жил молодой человек, лишившийся наследства по прихоти старого эгоиста, однако она ни разу не задумалась, какие чувства он должен был испытать, узнав о решении Горацио. Теперь она это поняла. И даже несмотря на то что она была преисполнена намерения бороться за этот дом — ее дом — и в конце концов получить его, она не могла не отдавать себе отчета в чудовищной несправедливости и даже порочности подобного поступка. Если бы только существовал способ устроить дело так, чтобы они оба оказались победителями…

— Я не… я не уступлю его вам, вы сами знаете, — тихо сказала она, поймав на себе его взгляд.

— Да, знаю, — ответил он коротко. Никаких громких фраз, никаких обвинительных речей — просто признание того факта, что между ними пролегла непроходимая пропасть. — И я тоже не уступлю его вам — если только в моих силах будет вам помешать.

Лили кивнула. Эйвери направился к столу, одновременно застегивая на ходу рубашку. Он окинул взглядом мебель и картины с той же нежностью, с какой недавно смотрел на Франциску.

— Вы тоже любите этот дом, — заметила она.

— Да, — ответил он тихо. — Милл-Хаус чем-то напоминает друга, которого вы знали еще в юности и не уверены в том, что ваша привязанность к нему по-прежнему глубока. Однако стоит вам увидеться с ним снова, как вы вдруг обнаруживаете, что те перемены, которые произошли с вами обоими за эти годы, не только не разлучили вас, но, напротив, еще больше сблизили. Когда я вернулся сюда после долгих странствий, то увидел дом, совершенно непохожий на тот, что остался в моей памяти с детства. Тот дом представлялся мне настоящим дворцом, стоящим посреди зелени парка. Но теперь Милл-Хаус кажется мне прекраснее любого сказочного замка, потому что он настоящий. — Он бросил на нее быстрый взгляд, желая убедиться, что она его поняла. — Он совсем как человек, со своими странностями и причудами — вроде того плюща, который упорно не желает покидать свой пост над парадной дверью, или камина в гостиной, который начинает дымить каждый раз, когда дует северо-западный ветер. У него даже есть свои излишества, вроде витражного стекла в окне эркера или бального зала на втором этаже. — Эйвери грустно улыбнулся. — Он прост и надежен, прочен и жизнестоек. Он не ощущает ни бремени веков, которое давит на его обитателей, ни лоска новизны, который заслоняет собой присущие ему достоинства. — Он пожал плечами. — Одним словом, это место, где человек может спокойно жить, работать и отдыхать. Настоящий дом.

У меня никогда не было дома. У меня никогда не было семьи, — продолжал он после короткой паузы. В его словах не чувствовалось жалости к себе — это была просто констатация факта. — Милл-Хаус должен стать для меня и тем и другим. Моим домом и моим наследством. Местом, где я хотел бы растить своих детей, а они, в свою очередь, — моих внуков и правнуков.

Лили совсем не обидело его последнее заявление. Она бы сама использовала те же самые выражения.

— Значит, вы мечтаете о семье?

— А вас это удивляет? О да, я очень хочу иметь детей. Много детей. Достаточно для того, чтобы вымести всю пыль из спален на верхнем этаже.

Лили улыбнулась.

— У каждого ребенка должен быть старший брат, чтобы ему подражать, и младший, чтобы его учить, — продолжал он, — одна сестра для того, чтобы ею восторгаться, а другая — чтобы ее поддразнивать, и еще малышка в придачу, чтобы ее баловать. В школе я часто слышал, как мои одноклассники жаловались на своих родных, и проклинал их в душе за глупость, до такой степени я им завидовал. Мне чертовски хотелось иметь настоящую семью.

Эйвери внимательно посмотрел на Лили.

— А вы сами? Вы ведь, кажется, тоже были единственным ребенком у родителей?

Она ответила ему не задумываясь, словно вдруг обрела голос после целой вечности молчания:

— Нет. У меня есть брат и сестра, которых я никогда не видела.

Глава 18

— Я вас не понял, — нахмурился Эйвери.

Теперь уже слишком поздно было брать свои слова обратно, слишком поздно было пытаться подавить нахлынувшую боль от сознания того, что ей всю жизнь приходилось видеть муки родной матери.

— Моя мать вышла замуж, когда ей было всего шестнадцать. — Заметив удивленное выражение на лице Эйвери, она покачала головой:

— Нет, не за моего отца. За некоего мистера Бентона, владельца переплетной мастерской. У нее было от него двое детей, мальчик и девочка, Роланд и Грейс. Она оставила его, когда ей исполнилось девятнадцать лет.

— Почему?

— Этого я не знаю, — ответила Лили. Она и впрямь слишком многого не знала, но и того, что ей было известно, оказалось более чем достаточно. — Моя мать говорила мне, что она не могла больше с ним жить. Если бы вы знали мок мать, ее силу духа, верность долгу и твердые нравственные принципы, то наверняка согласились бы с тем, что у не имелись веские причины для разрыва.

Эйвери кивнул. Он не знал мать Лили, зато достаточно хорошо знал ее дочь. Если Лили унаследовала ее характер, то эта женщина, без сомнения, должна была отличаться редкой отвагой.

— И где же сейчас ваши родные? — спросил он. — Почему вы ни разу с ними не встретились?

— Я понятия не имею, где они. — То выражение опустошенности, с которым Лили произнесла эти слова, свидетельствовало о давней зияющей ране в ее душе. — Вскоре после ее ухода мистер Бентон разыскал ее и забрал с собой детей. Он поклялся, что она никогда больше их не увидит. И он не солгал.

Ему казалось непостижимым, как мать могла позволить отнять у нее своих собственных детей.

— Неужели они так мало для нее значили, что она не стала за них бороться?

— Мало? — эхом отозвалась Лили. — Ее сердце было разбито. Каждый день в течение многих недель она приходила к дверям его дома, лишь бы снова их увидеть, и каждый раз появлялась полиция и уводила ее силой, и тем не менее на следующий день она снова туда возвращалась. Так продолжалось до тех пор, пока мистер Бентон не нашел судью, который распорядился поместить ее в лечебницу для душевнобольных.

Она сложила руки на столе — пожалуй, слишком аккуратно.

— Мой отец входил в совет директоров, который осуществлял надзор над лечебницей. Там он встретил ее и тут же понял, что она не была безумна — или, быть может, безумна, но только от горя, после чего добился через суд, чтобы ее выпустили. Но к тому времени, когда она вышла на свободу, мистер Бентон уже перебрался вместе с детьми в Австралию.

Подобное варварство просто не укладывалось у него в голове.

— Они не могли заточить ее в лечебницу для душевнобольных только потому, что она хотела видеть своих детей.

В ответной улыбке Лили было гораздо больше горькой мудрости, чем позволяли ее годы.

— Законы с тех пор изменились, — возразил Эйвери. — Сегодня женщина имеет право требовать развода. Она может подписывать контракты, распоряжаться собственностью…

— Но не своими детьми, — перебила его Лили. Заметив на его лице недоумение, она добавила:

— Дети от законного брака являются собственностью — собственностью, принадлежащей мужчине. Если мужчина сочтет, что его жена недостойна воспитывать детей, он вправе забрать их у нее, и закон окажется на его стороне.

Да, подумал пораженный Эйвери, как он мог забыть те долгие месяцы в школе и еще более долгие недели каникул, когда он и другие сироты из аристократических семей слонялись без дела по опустевшим дворам Харроу? Он был собственностью — что верно, то верно. Никому не нужным хламом.

Взгляд Лили был прикован к ее рукам, которые теперь она крепко стиснула, словно религиозный фанатик во время молитвы, так что даже побелели костяшки пальцев.

— Но ведь могла же она хоть что-то предпринять! — настаивал он.

— Нет. Женщина не имеет права требовать возмещения ущерба. У нее не было никаких средств, кроме… — Она замолчала, густо покраснев.

Тогда он понял — понял так же отчетливо, как если бы Лили сама ему все объяснила. Ему нетрудно было распознать в ее смущении горечь, доставшуюся ей по наследству от матери — женщины, у которой насильно отняли детей, а саму ее поместили по ложному обвинению в лечебницу для душевнобольных. Ему достаточно было одного взгляда на Лили, чтобы догадаться о том, какого рода месть избрала ее мать, как будто он услышал об этом от самой Лили. Она сделала все от нее зависящее, чтобы мистер Бентон никогда больше не смог вступить в законный союз ни с одной женщиной.

За окном неумолчно шумел дождь, а здесь, в доме, пламя свечей усыпало звездами погруженную в ночной мрак комнату.

— Они так и не были официально разведены?

Лили покачала головой. Неужели эта девушка до сих пор не осознала, как несправедливо с ней обошлись? Подобный эгоизм выглядел в его глазах просто чудовищным.

— Почему? — спросил он. — Ваша мать легко могла избавиться от мужа на том основании, что он ее бросил. Почему она не вышла замуж за вашего отца?

Он не имел права задавать ей подобные вопросы, а тем более требовать от нее ответа.

— Неужели вам не понятно? — Лили подняла на него глаза. Золотистое пламя отражалось в ее зрачках, и они светились в темноте, как глаза кошки. — Незамужняя мать — единственный опекун своего ребенка. Моя мать и без того уже потеряла двоих детей. Она не хотела лишиться еще одного.

— А как же ваш отец? Разве он не должен был…

— Мой отец был человеком разумным. Он согласился с ее решением. — Слова Лили, такие спокойные и холодные, прервали его страстные обличения в адрес ее отца, смирившегося с таким нетерпимым положением вещей. — Он все понял.

Понял? Понять в данном случае не значило смириться. Несправедливость подобного решения глубоко поразила Эйвери и причинила ему боль. Он сам никогда бы не согласился на такой вариант в отличие от отца Лили, и она прекрасно об этом знала.

Он принялся расхаживать по комнате. Пламя свечей, тихо догоравших в канделябрах, металось от легкого дуновения ветерка.

— Она пыталась найти своих детей? — спросил он.

Внезапно боевой дух покинул Лили. Ее опущенная голова, безвольно лежавшие на столе руки говорили о ее крайней усталости. Ему так хотелось разгладить морщины на ее лбу, однако он не мог этого себе позволить. Слишком глубокая рана осталась в ее душе, к тому же их разделяло нечто неизмеримо большее, чем поверхность стола из красного дерева.

— Она сделала все, что было в ее силах, — ответила Лили. — Мой отец отправил на поиски детей частных детективов. Однако он никогда не обладал достаточным состоянием, к тому же был младшим сыном в семье, так что его старания не увенчались успехом.

— Должно быть, он очень любил вашу мать.

— Да.

Эйвери смотрел на ее склоненную голову, глубокие тени на лице и шее, блестящие шелковистые волосы, и ему вдруг страстно захотелось взять ее под свою защиту. Эта потребность овладела всем его существом и вызвала в нем бессильную ярость от сознания того, что ни один мужчина, кроме него, не додумался до того же самого раньше, и даже ее родной отец оказался неспособным исполнить свой прямой Долг. Он ничуть не сомневался, что отец Лили горячо любил ее мать и что мать никогда не переставала горевать о своих Детях. Но какое место отводилось Лили в этой трясине горечи и утрат? Кто любил ее больше всех остальных?

— Жаль, что у него не хватило любви на вас, — с горечью сказал он.

— Не смейте его осуждать! Не смейте осуждать никого из них!

Он не обратил на эти слова никакого внимания.

— Он обязан был позаботиться о том, чтобы вы получили все те права и преимущества, собственность и уважение в обществе, которые могло вам дать только его имя. Вместо этого он позволил вам стать изгоем, когда отказался узаконить ваше появление на свет. Он должен был жениться на вашей матери.

— Как поступили бы на его месте вы сами? — спросила она.

— Да.

— Неужели вы так ничего и не поняли? — Теперь ее тон из гневного стал умоляющим. — Моя мать не хотела, чтобы ее сердце снова оказалось разбитым. Она бы просто этого не перенесла. Поэтому-то она и не могла выйти замуж. — Голос ее дрогнул. — Так же, как и я сама.

Почему его все это так заботило? Почему у него вдруг возникло ощущение, будто из груди вырвали сердце? Не потому ли, что в глубине души он все же лелеял некую робкую надежду… не мыслил себе будущего без нее?

— Значит, вы никогда не выйдете замуж, Лили?

— Нет, — прошептала она чуть слышно. — По крайней мере до тех пор, пока законы не изменятся. До тех пор, пока будущее женщины, ее здоровье и благополучие не будут волновать общество. До тех пор, пока она не получит те же права на своих детей, что и ее муж.

— А если бы вы кого-нибудь полюбили? — спросил он. — Неужели вы отказались бы тогда доверить свое будущее мужу? Разве не в этом смысл любви?

— А вы бы доверили свое будущее жене? — отозвалась она с горечью.

— Это не одно и то же.

— О, еще бы! — воскликнула она. — Вам нужно только выказывать ей свое «доверие» до тех пор, пока вас почему-либо не обманут. И тогда закон дает вам в руки все средства, чтобы избавиться от жены, сохранив вместе с тем ту часть вашего союза, которой вы по-прежнему дорожите, — ваших наследников. Разумеется, то обстоятельство, что детям лучше находиться под присмотром матери, никому даже в голову не приходит, а тем более не принимается в расчет.

— А вы полагаете, им будет легче, если они всю жизнь будут носить клеймо незаконнорожденных? Если все двери для них будут закрыты, если все кругом станут презирать их из-за их происхождения и само их будущее окажется под вопросом?

— Так вот… — Ее глаза гневно вспыхнули. — Так вот, значит, как вы ко мне относитесь?!

— Черт побери, Лили! — не сдержался он. — То, как я к вам отношусь, не имеет значения. Я говорю о том, как общество будет относиться к вашим детям. Я никогда бы не стал обрекать своего ребенка на подобные страдания.

— Уверяю вас, я ни в коей мере не считаю себя пострадавшей, — ответила Лили. — Я росла в свободной, интересной… нет, даже захватывающей обстановке. Рядом со мной всегда были любящие родители, готовые защитить меня от сплетников и ханжей. Я получила образование, которому большинство мужчин могут только позавидовать, и благодаря ему сумела завоевать уважение среди своих сестер…

— У вас нет сестер, Лили, — перебил ее Эйвери. — У вас есть образование, организация, дело, которое вы отстаиваете, но что касается семьи, то тут вам повезло не больше, чем мне. Даже еще меньше.

Она вздрогнула, как от внезапной боли, и у него возникло неприятное ощущение, будто он ее ударил. Тем не менее он продолжал в отчаянной надежде заставить ее пересмотреть свои взгляды:

— Даже ваше присутствие здесь, в этом доме, чисто условно. Сколь бы я ни был обделен судьбой во всем прочем, я могу получить Милл-Хаус по закону. Несмотря на пренебрежение Горацио, несмотря на его завещание, я могу предъявить на него права, которых у вас нет и никогда не будет, потому что ваш отец так и не удосужился дать вам свое имя. Лили побледнела, и на какой-то миг Эйвери показалось, что она вот-вот отвесит ему пощечину. Сам он был бы даже рад звонкой затрещине — свидетельству того, что в глубине души она с ним согласилась и, дабы не показать этого, прибегла к насилию.

— Это всего лишь дом, — произнесла она, чувствуя, что голос ей изменяет. — Собственность. Вещь. Я не нуждаюсь в каменных стенах и деревянных половицах, чтобы понять, кто я и что собой представляю.

— Черта с два! — выпалил он. — Это не просто дом. Это стеклянный колпак, под которым хранится вся история рода, жизнь и дела ваших предков.

— Это же дом, а не кафедральный собор, — настаивала она, однако ее щеки в слабом сиянии свечей слегка порозовели. — Неужели вы думаете, что, получив Милл-Хаус, вы обретете вместе с ним семейное счастье, которого у вас никогда не было? Семья не передается по завещанию, Эйвери. Правда, содержавшаяся в ее словах, пронзила его острой болью, на что она и рассчитывала. По-видимому, она хотела заставить его придержать язык, однако сделать это оказалось не так-то просто.

— Семья, Лили? — Эйвери перегнулся через стол, насмешливо скривив губы. — Вам угодно поговорить со мной о семье? Что ж, почему бы и нет? Мы совсем как те слепые мудрецы из восточной притчи, которым предложили описать слона, вы не находите?

Он уже начинал ее пугать.

— Нет, я…

— Да, — стоял на своем он. — Быть может, вдвоем нам г удастся сложить из отдельных кусков некое подобие обще! картины. У вас, в конце концов, были родители, которые вас обожали… впрочем, так ли это? Не важно. Родители всегда остаются родителями. Я рано потерял родителей, однако при мне остались все атрибуты моего положения: имя, дом, знатные родственники…

— Я не желаю об этом говорить. — В голосе Лили прозвучали панические нотки.

— Черт побери, Лили! Или вы сами не ведаете, что творите? — Он еле сдерживался, чтобы не накричать на нее. — Вы вошли в мою семью — мою! — как в свою собственную, присоединив к ней всех этих суфражисток, слуг, людей, которым что-то от вас нужно и чью преданность вы купили, дав им работу, прибежище и малую толику денег. Но ведь преданность и любовь — разные вещи. Эти люди не могут заменить вам семью.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18