Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Печальные песни сирен

ModernLib.Net / Триллеры / Брюссоло Серж / Печальные песни сирен - Чтение (стр. 9)
Автор: Брюссоло Серж
Жанр: Триллеры

 

 


Таща за собой инструменты и блок баллонов, к которым добавила маску, ласты, глубинометр и фонарь, она направилась прямо к туннелю. Скопления ила затруднили продвижение, однако идти было можно не сгибаясь. Тучи испуганных рыб метались между ногами Лиз, наталкивались на ее шлем. Некоторые напарывались на инструменты, которые она держала в руке. За полтора часа Лиз прошла тысячу метров до кармана. Когда впереди показалось широкое отверстие, она поняла, что здесь ее странствия закончились. Грунт приподнялся, как и всякий раз перед воздушным мешком, и мутный желтоватый свет проник в туннель. Лиз прощупала канавки под стенкой. Найдя наиболее прочную, она положила в нее блок баллонов. Теперь оставалось самое трудное: войти в контакт с обитателями кармана и, если возможно, завязать диалог с ними…

Похолодев, она приблизилась к блестящему пятну поверхности. В тот момент, когда Лиз взбиралась на платформу, что-то обняло ее. Гибкие, неразрывные объятия. Нечто вроде эластичной клетки. Сеть! Вздрогнув от ужаса, Лиз поняла, что ее взяли в плен.

РЫБА С МЕДНОЙ ГОЛОВОЙ

Сеть была сплетена из обрывков электрических проводов. Как ни старалась Лиз, ей не удалось разорвать объятия черных пластиковых ячеек, покрытых скользкой оболочкой ила. Лиз вытащили чем-то вроде лебедки, с которой капала вода, и бросили на платформу. Она ударилась шлемом о распределитель жевательной резинки. Лиз барахталась, стараясь подняться, но сетка все сильнее сжимала ее при каждом движении. В поле зрения Лиз попал мужчина. Нагой, он держал в руке пожарный топор с красной ручкой. Мужчина небрежно нанес два удара. Первый удар разбил фронтальное стекло шлема, второй отсек резиновый шланг от редукционного клапана. Лиз закричала, когда разбился иллюминатор, осыпав ее лицо острыми осколками. В тот же момент воздух кармана попал ей в ноздри, не вызвав возбуждения, порождающего галлюцинацию. Лиз удивилась.

Голые ноги стекались к ней. Она почувствовала, как ухватились за сеть, как тащили ее по платформе. Слой ила облегчал скольжение, Лиз, которую волокли, как большую рыбину, видела уходящие назад обложенные плитками стены пролета. Ее тащили в глубь станции, к просторному залу, где совершались пересадки в различных направлениях. «Кайзер Ульрих III» была показательной станцией, где разместились бутики, кафетерии, а также книжные магазины и выставки. Но до нее было еще далеко, в пролетах держался запах застарелой мочи. Множество никелированных эскалаторов обслуживали пересадки. Еще до катастрофы Лиз поражала на этой станции бесшумная атмосфера, исходившая от всего комплекса, облицованного мрамором, и многочисленные стеклянные перегородки, занимавшие торговую площадь, равную по размерам полю стадиона.


Вдруг мужчины остановились, и один из них, запинаясь, пробормотал:

— Но… но это не обычная рыба. У нее медная голова!

— Верно, — согласился другой, — обычные рыбы выглядят не так. Лучше уж не есть ее.

— Но она большая, — возразил кто-то, — и у нее красивая блестящая голова!

— Это означает, что она хорошая! — подхватил первый. — Нужно посоветоваться с шефом.

— Да! Да! Шеф! — одобрительно зашумела группа. — Шеф знает, что с ней делать.

Голые ноги, бывшие в поле зрения Лиз, в беспорядке отступили, и она осталась одна в натекшей луже, ошеломленная этим бессмысленным диалогом.

Избегая резких движений, Лиз перекатилась на бок и осмотрелась.

Просторный вестибюль пересадочной станции представился ей бетонным куполом, способным вместить шестиэтажное здание. По периметру его украшала современная мозаика. Множество мелких блестящих квадратиков были выложены так, что изображали стилизованных персонажей, символические жанровые сценки. Плесень накинула на эти фрески свое курчавое покрывало, месяцами пожирая их, покрывая мхом и грибами. Запутавшаяся в сетке Лиз почувствовала, что пространство давит на нее. До сих пор она исследовала маленькие станции, узкие территории, сводящиеся к нескольким десяткам метров пролетов. Логова, логовища… Станция «Кайзер Ульрих III» никак не соответствовала этим ужатым воздушным пузырям. По этой подземной равнине некогда метались толпы спешащих пассажиров, толкающихся локтями, кишащая масса, на краткий миг замирающая в центре, чтобы разобраться в направлениях пересадок. Сейчас же застекленные бутики, расположенные по окружности галереи, превратились в хибарки бидонвиля. Витрина книжного магазина, оклеенная обложками журналов, стала непроницаемой. Выделялись лишь устаревшие, трехлетней давности, заглавия о забытых скандалах; эфемерная, преходящая хроника, обреченная на забвение.

Четыре портика пронзали купол, выходя на скелеты неподвижных эскалаторов. Над каждым из этих подходов висело панно с перечислением станций. Скопления ила закрыли эти проходы так же надежно, как застывший цемент. Большие коричневые волны скатились по ступеням эскалаторов и растеклись по половине зала, затвердев, как остывшая лава. Перекрыв четыре пересадочных перехода, глинистый ил превратил зал в воздушный колокол.

Весь воздух, который был в момент катастрофы, скопился там, как в бокале, прочно удерживаемом на дне ванны.


Лиз села. Казалось, о ней забыли. Она не знала, как поступить. Пленение не повлекло за собой ни насилия, ни заключения под стражу, словно напавшие вдруг отвернулись от нее, как от слишком сложного для них дела. Лиз подумала о тех детях, которые начинают несколько игр и не заканчивают ни одной, повинуясь своим импульсам. Хотелось пить. Болели нос и брови, порезанные осколками стекла.

Метрах в трех от Лиз остановился мальчик лет десяти, с любопытством рассматривая ее. У него было костлявое тело и длинные каштановые волосы, падавшие на плечи. Его одежда состояла из плавок для взрослых, стянутых на бедрах веревочкой. В руках он держал баночку ваксы и тряпочку. Позади него дюжина кожаных мумий размещалась на желтых пластиковых сиденьях, стоящих по сторонам распределителей билетов или напитков. Лиз поняла, что ему, вероятно, поручили уход за останками, и мальчик начищал их подобно маленьким чистильщикам в отелях, надраивавшим до блеска обувь клиентов. Она рискнула сделать знак, подзывая его подойти поближе. Он колебался, казалось, размышлял, потом неохотно сделал шаг вперед.

— Эта вакса какого цвета? — спросила Лиз.

— Светло-коричневого, — ломающимся голосом ответил мальчик. — До этого у меня была желтая, она лучше, но больше ее нет. Я стянул в лавочке чистильщика десятки коробочек. Мертвых следует уважать, начищать их, это нормально.

— А что ты будешь делать, когда останется только синяя вакса? — поинтересовалась Лиз.

Мальчик нахмурился, пожал худенькими плечиками.

— Не знаю. Я сейчас подумаю. Здесь не следует много думать, взрослые говорят, что это изнашивает мозг… А ваш шлем… Он должен здорово блестеть, если его почистить. Как золотой пузырь!

— Если ты снимешь с меня шлем, я дам его тебе! — бросила Лиз, не уверенная в результате.

— Как это сделать?

— У меня к поясу прицеплена трубочка. Надо вставлять ее в гайки и крутить… А остальные когда придут за мной?

Мальчишка просунул пальцы между ячейками сетки, взял ключ и тотчас же принялся за гайки. Мышцы напряглись на тонких ручках, будто веревочки.

— Они не вернутся! — сообщил он запыхавшись. — Они уже все забыли! У всех взрослых мозг рыхлый, как губка. Они всегда что-нибудь забывают. Это последствия отравления газом. Мы, дети, лучше перенесли газ. Начальник станции, когда хорошенько подумает, говорит, что наши клеточки мутировали и научились работать в разреженной атмосфере… А совсем маленькие, родившиеся после катастрофы, умнее взрослых, это правда.

Он трудился над последней гайкой, и его натруженные бронхи издавали астматические хрипы.

— Через несколько лет малыши станут шефами племени, — продолжил мальчик. — Они будут руководить нами. Это нормально, у них будет твердый мозг, а не губка, набитая клещами. Только нужно время. Взрослые — кретины, а я и мои товарищи — идиоты. Вот малыши станут умными, а их дети — еще умнее… Начальник станции повторяет это каждый день. Он говорит, что они «адаптируются». Адаптируются, да, точно. Адаптируются.

Устав, он уронил ключ на пол. Лиз подняла руки, чтобы снять медный шлем. Мешали ячейки. Она вынуждена была освободиться.

— Как тебя зовут? — спросила она. Мальчик скорчил гримасу.

— Не знаю. Остальные все время забывают мое имя или дают мне другие имена, тогда я сам путаюсь. Иногда меня зовут Вагоном или Билетом. Слова эти существовали еще до…

— А твоих родителей?

— Не знаю. Думаю, они теперь в коже. — Он махнул рукой в сторону мумий, находящихся на платформе. — Должно быть, они забыли обо мне после отравления газом. Даже сейчас у нас еще есть матери, которые забывают про своих детей. Шеф говорит, что нужно «создавать пустоту», беречь наш мозг, что мысли, как насекомые, съедят наши головы. Чем больше мыслей, тем быстрее они разъедают мозг! Да, точно. «Разъедают».

Лиз выпуталась из сетки, отползла от лужицы ячеек и сняла шлем. Под куполом было тепло и даже душно — от гниения плесени. Кровь гудела в висках. Наклонив голову, она почувствовала головокружение. Разреженный воздух сгущал гемоглобин. Не напрягаясь, Лиз медленно освободилась от свинцовых подошв, от тяжелого медного заплечника. Она вспотела под комбинезоном. Мальчишка с глупым видом смотрел на нее.

— Сегодня меня зовут Вагон, — заявил он, — а тебя?

— Лиз.

Он поморщился.

— Здесь ни у кого нет такого имени, — безапелляционно заявил мальчик. — Лиз — это ничего не обозначает. Надо иметь имя, связанное с метро. Шефа, например, зовут Первый Класс. Его лейтенанты — Второй Класс и Некурящий… Это важные имена. Других зовут Скамейка, Компостер, Выход-на-платформы, Маршрут, Льготный Тариф, Непитьевая Вода…

Лиз подняла руку, призывая его замолчать. Она только что уловила глухое постукивание, которое, казалось, исходило из центра зала. От пневматической пульсации вибрировал пол.

— Этот шум, — спросила она, — что это такое?

— Это дыхание спрута! — гордо заметил мальчик. — Спрут заботится о нас.

— Спрут?

— Да, железный спрут. Он обхватывает своими руками все метро. Он питает наших братьев. Это спрут, да, точно он.

Лиз выпрямилась. В середине зала возвышался бетонный цилиндр, возникший из бидонвиля, чтобы поддерживать свод. И в самом деле, с первого взгляда она приняла его за опору, а сейчас Лиз различала наверху расходящиеся лучами трубы. Эти толстые трубы, следуя по изгибу свода, походили на спицы зонтика. Ее осенило: компрессор! В цилиндре находился компрессор, питающий воздушные карманы затопленного метро. Она сделала шаг вперед. Мальчик схватил ее за запястье и повис на нем, чтобы остановить девушку.

— Не нужно беспокоить спрута! — попросил он. — Некурящий охраняет его. Он злой, дерется. А девчонкам он засовывает трубку для писания между ляжек. Иногда это им не нравится, и они ревут. Лучше помоги мне начистить мертвых. Кладбище должно блестеть, это закон. Я подаю тебе крем, ты натираешь тряпочкой. Сможешь?

Лиз поняла, что возражать бесполезно. Она повиляла бедрами, чтобы освободиться от «свинячьей кожи». Тело ее вспотело. Оставшись в свитере и байковых кальсонах, Лиз задумалась, не привлечет ли к себе внимание такой одеждой? Ведь обитатели кармана в основном ходили голыми… Их забывчивость избавила ее от неприятностей, так зачем же пробуждать их память своей оригинальностью. Секунду поколебавшись, она разделась, оставив на себе только трусики. Все остальные вещи Лиз засунула под скамью, надеясь, что никто не найдет их.

Мальчонка проявлял нетерпение. Ей пришлось ускорить шаг, чтобы догнать его на кладбище. Кожаные мумии блестели под неоновым светом.

— Натирай их со всех сторон! — уточнил мальчик. Казалось, он позабыл про медный шлем, на который притязал десятью минутами раньше.

Лиз старательно выполняла его указания. Мужчины и женщины, слонявшиеся по залу, не обращали на нее внимания. Едва прибыв, она стала такой же, как они. Никто не удивлялся, увидев новое лицо в многочисленной общине. Благодаря всеобщей амнезии ей не понадобится паспорт. Может, и этот ребенок через несколько часов не вспомнит, как она запуталась в сетях? Может, он решит, что она всегда принадлежала к их племени?

— Что вы едите? — спросила Лиз.

— Рыбу, — рассеянно ответил мальчик, проводя кончиками пальцев по натертому месту. — Мы ловим ее с платформ. Едим и грибы. Да, грибы, их собирают везде.

Лиз увлеклась полировкой, одновременно размышляя о виденном и слышанном. Не повредит ли длительное пребывание на станции ее мозгу? А вдруг он станет день ото дня размягчаться? Она содрогнулась. На миг вообразила себя пленницей станции «Кайзер Ульрих III», ставшей дебильной за неделю: в лобных долях скопились сгустки крови, серые клеточки постепенно умирают из-за нехватки кислорода…

Следовало торопиться. Обезличенность, приносившая Лиз пользу, могла помочь и в расследовании. Незачем прибегать к уверткам, чтобы получить максимум информации. Попытаться войти в контакт с шефом клана…

— Ты плохо трешь, — проворчал мальчуган, — почти совсем не блестит! Нас будут ругать при проверке!

Лиз извинилась и с большим пылом принялась за работу. От усилий кровь зашумела в висках. Страшная мигрень мало-помалу захватывала ее затылок, лоб. Постукивание насоса, подобного гигантскому метроному, казалось, задавало ритм ее сердцу. Отныне Лиз ощущала каждую из его пульсаций всем своим нутром, движения невидимого клапана болезненно расширяли диаметр ее артерий. Когда мальчик закрыл свою коробку с ваксой, Лиз была на грани обморока. Она выронила тряпочку, прислонилась спиной к облицованной перегородке. Члены клана покачивали головами, стояли или сидели на корточках. Глаза их были пустые, как у стариков, пораженных старческим слабоумием. Только маленькие дети шумели, с криками гонялись друг за другом, прыгали по скамейкам, кидались тряпичными мячиками. Лиз позавидовала их жизнеспособности. Сомнамбулическое племя напомнило ей о племенах, застигнутых сонной болезнью, которая ввергла их в смертельное оцепенение, не поддающееся лечению. Внезапно возникло желание встать, растрясти этих зомби, но Лиз слишком устала, и предпринять что-либо не было сил. Она открыла рот, чтобы гневно крикнуть, но крик застрял в ее горле. А насос все утрамбовывал свод своими пульсациями пневматического метронома.

— Это он, Первый Класс, шеф! — воскликнул мальчик, показывая на истощенного старика в залатанной тоге. На голове его красовалась фуражка контролера Государственного управления городским транспортом. Лиз сосредоточилась. Старик прошел в пяти метрах от нее, его восковой профиль напоминал манекен, обесцвеченный солнцем. Серебристая борода обрамляла его твердый подбородок. — А тот, кто идет за ним, — это Только-для-инвалидов, великий жрец насоса, хозяин спрута! — пояснил мальчуган. — С ним лучше не связываться, он не любит женщин. Он говорит, что они только и делают, что рожают, и когда-нибудь из-за них нас станет очень много на станции…

Лиз приняла к сведению информацию и мысленно сфотографировала обоих мужчин. Первого — в патрицианском рубище и с телом аскета, второго — упрямого на вид, с густыми черными бровями, сходящимися на переносице. Затем усталость смыла этот проблеск сознания, и Лиз упала на блестящий пол, некогда слышавший стук миллионов каблуков.

Она знала, что свет не погаснет и ночь не наступит. Разреженный воздух, вталкиваемый насосом, не позволял делать лишних усилий. Обитатели станции, вероятно, делили время на краткие бодрствования, прерываемые периодами отупения или сонливости, когда тела избавлялись от углекислого газа, насыщающего ткани. При таком режиме и при отсутствии инструмента, отмеривающего часы, очень быстро утрачивалось представление о времени. Приходилось считаться с этим феноменом.

Лиз закрыла глаза. Мысли ее расплывались, теряли контуры. Она погрузилась в нечто вроде галлюцинирующего застоя.

Под закрытыми веками чередой проходили тусклые бесформенные образы. Перенасытившись углекислым газом, Лиз уснула.

«МАРАФОН! МАРАФОН!»

Открыв глаза через несколько часов, она почувствовала себя в отличной форме. Искорки чистой энергии потрескивали в ее бедрах. Мурашки пробегали по возбужденному телу. Лиз вся подрагивала, словно заведенный мотор. Она резко села. Уже несколько лет Лиз не чувствовала себя так хорошо. Мышцы ее перекатывались, подергивались, требуя разрядки. Давление росло в них, как в бродильном чане, они будто просили освободить их от огромного рабочего потенциала. Чтобы успокоиться, Лиз перекатилась на живот и отжалась шестьдесят раз, однако руки ее легко вынесли эту нагрузку. Она могла бы продолжать и дальше, не чувствуя ни малейшей усталости. Жизненная сила пьянила ее. Организм походил на крепкую хромированную пружину, способную выдержать еще большие нагрузки.

Вдруг кто-то поднял руки к потолку и завопил: «Марафон! Марафон!» Припрыгивающая толпа перегруппировалась в цепочку бегунов. Покачивая локтями, когорта быстрым шагом пошла по окружности зала. Все дышали в одном ритме, и прерывистое дыхание, вылетавшее из десятков грудей, напоминало работу больших кузнечных мехов.

Лиз присоединилась к ним, радуясь, что нашла свое место в их рядах. Топанье голых ступней, шлепающих по полу, наполняло ее счастьем. Она старалась следовать ритму этой группы, раствориться в ней. Сейчас они были большим живым механизмом, средоточием беспрерывно растущих мускулов.

Они кружили по залу, почти касаясь стен, шумно дыша, как дети, играющие в паровоз. Время от времени кто-нибудь вскрикивал «Марафон! Марафон!», остальные отвечали хором. Лиз плакала от возбуждения. У нее были стальные ноги, она могла бы бежать до края земли без передышки! Чтобы не сбиться с ритма, Лиз на ходу помочилась. Другие — тоже. Посмотрев друг на друга, они разразились смехом. Им всем было хорошо, и они любили всех. Каждый из них был мышцей сильного организма, не знающего усталости. Плечистым животным, безостановочно галопирующим по кругу, животным с сотней ног, двигающихся с пыхтением локомотива.

«Марафон! Марафон!»

Запрокинув голову, Лиз заливалась смехом, чрево разбухало от скопившейся энергии. Оно вот-вот взорвется. Да, вот-вот! Если не облегчит себя усталостью, оно взорвется, как перегруженный атомный реактор. С удвоенной силой Лиз ударяла пятками по полу. Ей хотелось, чтобы это была туго натянутая кожа барабана; сейчас она могла бы нести на своих плечах свод. Лиз казалось, что она готова впрячься в десяток вагонов и легкой поступью тащить их сотню километров, не пролив ни капли пота.

«Марафон! Марафон!»

Внезапно кто-то споткнулся в голове цепочки, из-за чего упали все. Каждый с хохотом падал на спину соседа. Лиз покатилась по ковру из тел, счастливо смеясь от общения с ними. И самым естественным образом бешеная гонка сменилась всеобщим совокуплением. Мужчины накинулись на женщин, вертя их, чтобы насладиться их ртами, чревом, ягодицами. Они вкладывали в эту механическую разнузданность ту же самую мускульную горячку, как и в массовом движении вперед. Лиз схватили чьи-то руки. Она не отбивалась, напротив, поддалась ритмичным толчкам лежащего на ней тела, устремляя навстречу мужчине лобок, рассчитывая свои движения взад и вперед, словно делала физические упражнения в гимнастическом зале. Оргазм проявился как неистово блаженные спазмы. Но жизненная сила не иссякла. Лиз все еще чувствовала себя бомбой, готовой взорваться. Она наугад притянула к себе нового партнера. Ее чрево, как разгоряченная печь, жаждало горючего, рот ее мог поглотить все семя, кровь и гениталии любовника, оставив от него дряблую оболочку.


И вдруг в ее памяти возникла картина. Старый лабораторный опыт, предназначенный для лицеистов: свеча в перевернутом стеклянном колпаке. Под колпак впрыскивают чистый кислород, и пламя все увеличивается, растет, пожирая парафиновую палочку с неимоверной быстротой. Это видение отрезвило Лиз. Одним рывком она высвободилась, перепрыгнула через переплетенные тела и рухнула подле раздатчика билетов.

«Помпа бомбардирует нас кислородом!» — подумала Лиз, подняв глаза к цилиндру, поддерживающему свод.

Так вот почему исчезла усталость, и энергия бушевала в ней нескончаемым потоком. Она была пьяна. Напичкана наркотиком. Все физиологические процессы бесконтрольно ускорились. Чередование углекислого газа и кислорода, поступавших в последовательных чрезмерных дозах, заставило Лиз вздыбиться, как лошадь от удара хлыста. Она уж точно взорвалась бы, словно мотор, поглощающий горючее со слишком большим октановым числом… Утихомирив искорки в своих ляжках, Лиз встала и направилась к помпе. Спазмы и сокращения продолжались в ее руках и челюстях. Возникло желание бежать, кусаться, смеяться, подпрыгивать. Она пересекла обезлюдевший бидонвиль, подошла к бетонной колонне. Старик в фуражке контролера сидел на корточках у порога металлической двери, закрывающей вход. На бронированной створке была надпись «Проход запрещен всем лицам, не относящимся к службе». Мужчина поднял подбородок, посмотрел на девушку, скрипнул зубами.

— Это вас называют Первым Классом? — небрежно поприветствовав его, спросила Лиз.

Старик заколебался.

—Да, — ответил он наконец, — но мое настоящее имя — Эрик Шафер. Когда поступает кислород, мой мозг просыпается и мне удается что-либо вспомнить. Я видел вас вчера — или только что? — вы не из наших, не так ли?

Лиз встала на колени. Беспричинный безумный смех вырвался из нее.

— Нет, — сквозь смех сказала она. — Я пришла с поверхности. Снаружи. Понимаете?

— Поверхность? Да… это далеко. О! Все это очень сложно, мне нужно подумать. И говорите помедленнее, я не привык.

— Вашему клану угрожает опасность. Люди пытаются заминировать туннели, чтобы ликвидировать воздушный карман. Вам ясно? Необходимо поставить охрану, часовых, запустить боевых пловцов. Расчистить подступы, убрать мины… Вы припоминаете?

— Пытаюсь. Но скоро спрут опять начнет дуть углекислым газом, и головы отупеют, мозг размягчится.

— Почему такое чередование?

Старик беспомощно пожал плечами.

— Компрессор плохо работает. Заряды рециркуляции застревают в трубе, они перенасыщаются. Когда новый фильтр встает на место, тотчас начинается кислородный ветер. Все плохо. Углекислый газ омертвляет наши мозги, кислород сжигает их ускоренной работой. В обоих случаях наше сознание разрушается.

— Нельзя ли подойти к насосу?

— Нет, дверь сделана из брони в целях безопасности. И никто не знает шифра. Ее бы взорвать динамитом. Она подобна двери сейфа.

— Но надо что-то делать! — отчеканила девушка. Шеф клана вытаращил глаза. Он бессмысленно улыбался.

— Конечно! — согласился он. — Дети уже приспособились. Гибриды! Они стали мутантами. Их мозг без труда переносит излишек углекислого газа, как и излишек кислорода. И это чудесно. Надо бы вам поделиться с ними своими идеями… Бомбы, часовые, и прочее…

— Но когда? — нетерпеливо спросила Лиз.

— Через несколько лет, наверное. Когда они подрастут и начнут что-то понимать. Это недолго, они быстро развиваются.

— Но у нас нет времени! — возразила Лиз. — Это вопрос дней.

Старик замахал тощими руками.

— Отстаньте! — крикнул он. — У меня от вас начинает болеть голова! Вы говорите непонятные вещи, они плохо входят в мою голову! Вы причиняете мне боль! Уходите! Уходите! Никогда не нужно думать, это плохо. Износ! Износ! Мозг подобен подошве: чем меньше ходишь, тем меньше она изнашивается!

Он кричал, брызгая слюной. Лиз испугалась и отступила в лабиринт жилищ. Внезапно перед ней появился мальчик. Он весело подпрыгивал.

— Смотри! Смотри! — вскричал он. — Они пьяны! Они напились кислорода! Все опьянели!

Мальчик показывал пальцем на десяток мужчин, приникших к вентиляционной решетке и жадно вдыхавших воздух, подаваемый помпой. Почти все подражали им, борясь за право прильнуть к отверстиям. Казалось, это банда алкоголиков, отстаивающих право присосаться к крану бочки с пивом.

— Это попойка! — визжал мальчуган. — Попойка! Пойдем, нам тоже полагается!

Лиз пошла за ним. Когда она была в десяти метрах от первой решетки, один из пьяниц в конвульсиях покатился по полу, члены его поразил столбняк, глаза выскочили из орбит. Лиз убежала. Через несколько минут все они впали в беспамятство, поскольку их нервные клетки пресытились кислородом, неравномерно разбрызгиваемым «спрутом». Очнувшись, никто уже не помнил о случившемся. Лиз часто наблюдала такой феномен у водолазов, пораженных невротоксической болезнью. Всеобщее возбуждение сменилось крайней усталостью, упорной сонливостью.

Лиз взяла мальчика за руку, мешая ему подойти к вентиляционным отверстиям, но в глазах ее замелькали черные мушки. Она упала ничком, и губы ее искривились в эпилептической гримасе.

ВЕЧЕР, СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ

В тот же вечер — или это было завтра? — Лиз осознала, куда попала. Клан вокруг нее, казалось, отупел, расслабился в нездоровом оцепенении. Женщины клубочком свернулись подле мужчин, в глазах их застыла пустота, челюсти отвисли. И только маленькие дети сохраняли живость. Лиз глубоко вздохнула. Бронхи ее были раздражены. Она закашлялась. Удушье в легких свидетельствовало о том, что помпа возобновила «цикл углекислого газа». Лиз села и смутно вспомнила, что участвовала в каком-то спортивном забеге, но детали оставались расплывчатыми, как контуры забытого сна. С огромным усилием она старалась сообразить, разговаривала ли с шефом клана. Интуитивно Лиз чувствовала, что это так. Но разговор казался туманным, нереальным.

Она встала, пересекла бидонвиль, экономя движения. Сердце ее трепыхалось, замирая в груди. Лиз нашла мальчика возле мумий; он сидел на корточках среди банок с ваксой. Мальчик не поздоровался с ней. Она испугалась, что он ее не узнает.

— Как дела? — спросила Лиз, подбирая полировочную тряпочку.

— Да что уж там, — буркнул он. — Сегодня время голубой крови, вчера было время красной. Это тяжело, но такова жизнь. Нельзя же постоянно веселиться.

«Время голубой крови…» Выражение позабавило девушку. Здесь кровь, перегруженная углекислым газом, обедненная. В учебниках естествознания она называется «голубой», хотя это не имеет отношения к аристократизму. Голубая кровь — это загрязненный поток, нездоровый, отягощенный отбросами дыхания тканей. Эту кровь должны очищать легкие.

— Будем работать? — спросила Лиз, готовая до блеска полировать кожаные трупы, прислоненные к стенке.

— Может, хочешь прогуляться? — поинтересовался ребенок. — Пойдем. Все дрыхнут. Чего ради работать за других? Пойдем!..

Он приподнялся, опершись на плечо Лиз. Пальцы его были липкими от ваксы.

Встав на ноги, он взял Лиз за руку и приступил к обходу зала. Они обогнули хибарки, дошли до бахромчатой границы затвердевшего ила. Лиз поставила ногу на твердую волну. Ее красновато-коричневый цвет вызвал в памяти глиняные цветочные горшки. Пальцы коснулись шершавой поверхности. Илистый поток поглотил телефонную будку, раздатчик билетов.

— Под ней есть мертвые! — сообщил мальчик. — Под коркой. Десятки человек!

Подтверждая свои слова делом, он стукнул по волне пяткой. Раздался приглушенный звук.

— Перед тобой зал, — сказал мальчуган, — он разделен на кварталы. В каждом квартале есть вентиляционная труба, но она неважно работает. Первый Класс присвоил им номера в зависимости от качества выходящего воздуха. Первая, вторая, третья, четвертая, понятно? Труба № 1 дает много углекислого газа, труба № 2 — несколько меньше, труба № 3 — чуть-чуть кислорода, труба № 4 — много кислорода…

Ему не хватало словарного запаса, но девушка догадалась, что иерархия клана основана на чистоте воздуха, поступающего из различных отверстий. Те выжившие, которые находились внизу социальной лестницы, имели право только на территории с негодным для дыхания воздухом. Правящий класс, напротив, занимал зоны, куда кислород поступал в разумных пределах. Капризы неисправной помпы таким образом поделили плененное микрообщество ограниченного пространства, как настоящий город. Топография соответствовала находившимся в зале массам воздуха, более или менее насыщенного кислородом. Низший класс не имел доступа к комфортабельно вентилируемым местам. За малейшую ошибку или проступок привилегированного члена клана могли сослать в зону, «не годную для дыхания». Таким образом, в этом месте, преданном забвению, воздух имеет ту же ценность, что и деньги. Неодинаково засоренные фильтры разграфляли под сводом богатые пространства и пространства бедные…

— Когда спрут в настроении, он извергает кислород на всех, как это произошло вчера, — заключил мальчик. — Но так не часто бывает. А когда случается, это праздник. Без этого не было бы драк, уверен.


Они продолжили прогулку. Там, где Лиз находилась, она могла досконально осмотреть центральный цилиндр. Эрик Шафер все еще подпирал спиной бронированную дверь. Двое мужчин беседовали с ним.

— Если однажды помпа потеряет мощность, воздуха на всех не хватит, — пояснил мальчик, — придется приносить жертвы.

— Жертвы? — переспросила девушка, и мороз пробежал у нее по коже.

— Да, убрать мужчин! Первый Класс говорит, что начнут со стариков, поскольку они стали полными кретинами от отравления газом. Они все равно не выживут. Все они написали свои имена на билетах метро. Когда придет день, Первый Класс положит билеты в свою фуражку и наугад вынет несколько имен. Все означенные будут умерщвлены. Задушены подушками!

— Ты постоянно говоришь об отравлении газами, — заметила Лиз, — тебе известно, что это такое?

— Ну да, это такая штука, которая пожирает мозг. Сигары тоже так делают.

— Сигары?

— Ну да. Есть два коридора, заваленных илом. Оттуда идет отвратительный запах. Если подойти к первому, начинаешь смеяться. У второго ощущаешь дикий страх. Порой, когда в племени совершается преступление, Первый Класс приговаривает преступника к изгнанию в коридор страха. Его связывают и подталкивают палками. От страха он умирает.

— Ты покажешь мне? — попросила Лиз. Малыш раздраженно топнул ногой.

— Не надо туда ходить, — отчеканил он, — это опасно! Коридор смеха — это для одуревших от наркотика. Они там смеются до тех пор, пока не сойдут с ума. Они даже забывают есть и пить. Иногда они умирают от голода, даже не заметив этого.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12