Современная электронная библиотека ModernLib.Net

О фантастике всерьез и с улыбкой

ModernLib.Net / Публицистика / Бугров Виталий / О фантастике всерьез и с улыбкой - Чтение (стр. 5)
Автор: Бугров Виталий
Жанр: Публицистика

 

 


      Что ж, для 1913 года мечта о продвижении цитрусовых на север, о трехстах пятидесяти зернах в одном колосе, о трех урожаях в год - довольно-таки смелая мечта! Особенно если вспомнить, что фантасты тридцатых - пятидесятых годов мечтали у нас порой о куда меньшем: о том, чтобы хоть два-то урожая снять, и не на шестидесятой параллели, как у Оссендовского, а значительно южнее, в средней полосе России... И все-таки: не маловато ли одной только этой - в конце концов, чисто технической - идеи для "истинного шедевра"?
      Читаю дальше.
      ...На огромном пространстве между Шпицбергеном и Беринговым морем начинают гибнуть деревянные рыбачьи суда, занимающиеся ловлей сельди, трески и китобойным промыслом. Они не тонут, нет - много страшнее: непонятная плесень съедает их обшивку, палубы, мачты и даже паруса.
      Одновременно рыбаки сообщают, что в северных морях ими обнаружены целые косяки рыбы, всплывшей на поверхность, - десятки миль покрыты гниющей треской и сельдью...
      (Сегодня, с высоты наших семидесятых, всякому, кто хотя бы чуть-чуть приник к фантастике, совсем несложно предположить: ага, это, наверное, таинственный "плазмодий" вырвался на свободу?! Но не будем забывать, речь-то идет о произведении, написанном шестьдесят с лишним лет назад.)
      На изучение загадочного явления отправляется научная экспедиция. И выясняется постепенно, что неожиданное бедствие - действительно дело рук человеческих. Это Яков Силин - маньяк, в обиде на близких ему прежде людей возненавидевший все человечество, - заразил океан плесневым грибом, быстро и жадно поедающим свои жертвы.
      Опасность между тем грозит уже не только океану: попав на берег с выброшенной волнами рыбой, "плазмодий" распространяется и по суше, мгновенно убивая всё живое на своем пути.
      И ученые - герои повести - вступают в прямую борьбу с бывшим своим коллегой. Одна мысль движет ими, одно стремление - загнать джинна в бутылку, из которой он, использовав удобный момент, вырвался.
      Да-а... Повесть Оссендовского - вовсе не из числа сладеньких научно-технических утопий. Жак Бержье (кстати сказать, известный ученый-атомщик, а в годы войны - активный участник французского Сопротивления) имел все основания для того, чтобы вспомнить об этой повести в наши дни.
      Удивительно современно звучит сегодня фантастическая история "гигантского плазмодия", который ведь создавался в лаборатории, и создавался из самых гуманных побуждений, но вдруг превратился в причину грандиозного бедствия. Не слишком ли часто даже на памяти нынешнего поколения повторяется это "вдруг"? Вспомните: общечеловеческое дело борьбы с гитлеризмом - и чудовищный гриб над Хиросимой; все более крупные успехи медицины - и поистине грязное бактериологическое оружие; полет человека на Луну - и палец, лежащий на кнопке запуска смертоносных баллистических ракет. И наконец, нейтронная бомба...
      "Замерзший камень я могу превратить в цветущий сад и полную кипучей жизни пучину океана - в огромное кладбище!" - с упоением восклицает в повести Оссендовского Яков Силин, обуреваемый жаждой безграничной власти - власти над всем миром.
      Но разве не может сказать о себе этими же самыми словами современная нам наука?
      Люди, кто бы вы ни были, и в первую очередь те из вас, кто стоит в непосредственной близости от испытательных стендов и полигонов, будьте осторожны, будьте предельно бдительны в своих научных экспериментах, помните о джинне, могущем снова (в который раз!) вырваться из бутылки... - вот к чему сводится сегодня содержание повести Оссендовского "Бриг "Ужас".
      Находка, увенчавшая поиск, оказалась действительно находкой. Романы А. Богданова, повести А. Куприна и А. Оссендовского - уже одни лишь эти произведения, вместе взятые, всерьез позволяли утверждать: нет, отнюдь не только слабыми подражаниями жюльверновским романам о путешествиях к Северному полюсу и в иные малодоступные места, не только сугубо техническими утопиями и слащавыми грезами о будущем представлена фантастика в предреволюционной русской литературе! Была у нас, как видим, и фантастика остро социального звучания.
      Этот вывод, сложившийся у меня по прочтении повести "Бриг "Ужас", нашел неожиданное подкрепление, когда в тех же приложениях к "Ниве" - но уже за 1914 год - я прочитал... еще одну "завтрашнюю повесть" А. М. Оссендовского! "Грядущая борьба" - так называлась она.
      ...Над Землей пролетели века и века.
      Земля будущего во многом отлична от планеты, современной автору повести. Изменился транспорт: железные дороги используются теперь лишь для перевозки грузов, людей же с куда большей скоростью переносят во всех направлениях воздушные "яхты" и "лодки". Ученые Земли научились добывать золото из морской воды, без помощи проводов передавать на расстояние энергию, на расстоянии же (притом на любом) видеть - и тоже без проводов... Но самое главное - коренным образом изменился облик жизни человечества. Земная кора охладилась настолько, что на поверхности ее могут созревать лишь злаки. Значительная часть сельскохозяйственного производства уведена в подземные галереи. Зато там, с помощью искусственного освещения, снимается до десяти урожаев овощей и фруктов в год! Под землю же ушла и большая часть человечества: на глубинах до семи верст расселилась она, избавившись от жары и духоты посредством охлаждающих труб и отлично налаженной вентиляции...
      Все это, так сказать, чисто внешний облик грядущего мира. А в социальном отношении? О, тут также достигнут несомненный "прогресс"!
      На смену многочисленным правительствам пришли гиганты-монополии, горстка всесильных промышленных королей правит миром. А возглавляет эту горстку выдающийся изобретатель Джемс Брайтон. Формально - это не диктатура, нет, боже упаси! - Брайтон и не помышляет о личном диктате! Но по существу...
      "Так думаю я! - достаточно откровенно заявляет он. - Что же касается других, то ими тайно руководят другие, например... я".
      Конечная цель режима, изображенного Оссендовским, - "создать счастливое человечество". Какими же путями это "всеобщее счастье" создается?
      Первоэлемент "всеобщего счастья" - "всеобщая сытость". Но обеспечить материально всех и каждого, увы, не под силу Брайтону и его компании. Естественно, они ищут иных путей. И находят их в том, чтобы... всемерно сократить количество своих "подопечных". Уже уничтожены, стерты с лица земли с помощью гигантского плесневого гриба (вспомним первую повесть Оссендовского!) азиатские народы. "Действенной и эффективной" мерой искусственного регулирования численности человечества оказывается и система "рациональной работы". Страшная потогонная система, при которой рабочий, не выдержавший заданного темпа, не просто отстраняется от работы - нет, он физически уничтожается... Вот как иллюстрируется эта система в повести:
      "...Около массивных железных печей копошились люди. Они, как черные тени, мелькали в разных местах, подвозя тачки с углем и рудой, забрасывая их в печи, прочищая решетки топок, с лязгом и грохотом опуская тяжелые двери и выливая ослепительно белый металл в каналы, ведущие к фабрикам стали.
      Через ровные промежутки времени из отверстий в печах брызгал расплавленный металл или прорывалась тонкая струя пара, почти касаясь обнаженных тел рабочих. Иногда из стен печей, как жала огромных змей, быстро и беззвучно выскальзывали острые ножи и мелькали в воздухе, проходя рядом с грудью только что шагнувшего вперед кочегара или литейщика.
      - Что это такое? - в ужасе крикнул Русанов.
      - Это система рациональной работы, - с легкой усмешкой произнес Брайтон. Рабочие, благодаря этой системе, привыкают лишь к необходимым движениям и совершают их с точностью и быстротой машин..."
      "Разумное" общество Брайтона оказывается столь же далеким от всеобщего счастья, как и все другие формации, основанные на слепом подчинении одного человека другому. И вовсе, получается, не "ушло под землю" человечество в эпоху Брайтона: оно в принудительном порядке загнано туда. Лишь ничтожная "лучшая" часть человечества имеет право наслаждаться всеми удобствами и прелестями наземного существования. И оно закреплено за нею, это право; и никому не дозволяется нарушать заведенный порядок. Тех же, кто все-таки осмелится протестовать, ожидает мучительная смерть в "стеклянных ящиках"...
      В "Грядущей борьбе" Оссендовский показал уже не частные отношения между отдельными представителями рода людского, как это еще было во многом в предыдущей его повести. Здесь схвачено главное противоречие капитализма противоречие между трудом и капиталом. Схвачено - и доведено до абсурда, помогающего понять: это противоречие неизбежно должно привести общество, на нем основанное, к распаду, к гибели.
      Так оно и происходит в повести. Русские инженеры Гремин и Русанов первыми организуют внутреннее сопротивление режиму технократии. Это сопротивление растет, и настолько неотразимы и сильны его идеи, что уже и лучшие представители вчерашней "элиты" включаются в борьбу за уничтожение несправедливого строя. В том числе и Джемс Брайтон, резко порывающий в конце концов со своим окружением.
      И вот на обломках изжившей себя технократии вырастает Земля Побеждающей Мысли...
      Выше я говорил о современном звучании первой повести Оссендовского. Очень злободневной представляется мне и мысль, проведенная во второй его повести. С помощью дубинки рай на земле не построить - вот что утверждает писатель. Это та самая мысль, которую в 1935 году вложил в свою киноповесть "Облик грядущего" поздний Уэллс, та самая мысль, которая и сегодня очень остро звучит в произведениях фантастов. Да и только ли в произведениях фантастов?!
      Через несколько лет после первого знакомства с повестями Оссендовского мне вновь встретилось это имя - в очередном томе "Литературной энциклопедии".
      Собственно, уже я знал к этому моменту, что химик (кандидат естественных наук), беллетрист и журналист А. М. Оссендовский родился в 1876 году в древнем русском городе Опочке Псковской губернии, в семье врача. Знал я, что в годы великой революции - бурные годы "грядущей борьбы", оказавшейся совсем не за горами, - судьба писателя не была безоблачной и прямолинейной: одно время (правда, в неясном для меня качестве) гостил А. М. Оссендовский даже в лагере белого барона Унгерна, от которого узнал якобы секрет зарытых бароном награбленных сокровищ (они, кстати, не найдены и до сих пор).
      Из "Литературной энциклопедии" узнал я и о том, что в 1922 году Оссендовский попал в Польшу, где и осел, целиком, по-видимому, отдавшись литературной деятельности. В энциклопедию-то он и включен как польский писатель, ибо написал - уже на польском (и английском) языке - большое количество ("несколько десятков" - утверждает энциклопедия) приключенческих повестей, исторических романов и книг о путешествиях. Некоторые его книги (писатель умер в 1945 году) переиздаются и в народной Польше.
      Что ж, пусть Антон Мартынович Оссендовский числится в энциклопедии польским писателем. Пусть в традиционных квадратных скобках, раскрывающих псевдонимы, уточняющих имена, проходит он как Оссендовский ФердинандАнтони.
      Для меня-то несомненно, что первые его повести написаны человеком, со дня рождения жившим в России. Свидетелем и, по всей вероятности, активным участником грозных событий 1905 года (ибо был осужден и находился в заключении по 1907 год). Человеком, который и после поражения первой русской революции сохранил, судя по повестям, оптимистический взгляд на будущее.
      И небольшие повести эти, на мой взгляд, нельзя списывать со счета, упускать их, говоря об истоках русской советской фантастики.
      До Барнарда был... Доуэль
      "Даже если умрет последний пациент Барнарда - значение этой операции огромно. Дан толчок науке. Зажглась новая надежда для многих больных..."
      Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь? Сенсационные сообщения об эксперименте доктора Барнарда обошли в конце 1967 года всю мировую прессу. Ученые оживленно комментировали на страницах газет дерзкую попытку хирурга из Кейптауна пересадить неизлечимо больному человеку чужое сердце. Читатели с волнением ждали новых сообщений. Успех? Или опять горькая неудача?..
      В те дни мне невольно приходили на ум прочитанные когда-то строки:
      "Голова внимательно и скорбно смотрела на Лоран, мигая веками. Не могло быть сомнения: голова жила, отделенная от тела, самостоятельной и сознательной жизнью..."
      В волнующую, неправдоподобно волшебную историю уводили эти строчки - в историю, где была тайна, было преступление, была борьба простых и честных людей за торжество правды, за разоблачение жестокого преступника. Было все, что так завораживает нас в детстве...
      И вот эта давняя уже теперь статья в февральском номере "Литературной газеты" 1968 года.
      "Еще не улеглись страсти с пересадкой сердца, а уже говорят об изолированном мозге...
      Нет, не следует думать, что проблема изолированной головы может быть решена в течение нескольких месяцев. Нужна очень большая работа, но мне не представляется это более трудным, чем анабиоз или преодоление индивидуальной несовместимости тканей..."
      Известный советский хирург Н. М. Амосов, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, лауреат Ленинской премии, детально обосновывал в этой статье все "за" и "против" огромной научной проблемы... Мог ли я не вспомнить снова об Александре Беляеве?
      Мне захотелось перечитать его книгу об удивительной жизни головы, отделенной от тела. Перевернув последнюю страницу этого увлекательного романа, я так же неудержимо захотел познакомиться с самим фантастом. А после этого я уже просто не мог не поделиться всем, что испытал во время этого знакомства...
      В 1925 году во "Всемирном следопыте" был напечатан первый его рассказ "Голова профессора Доуэля". Первоначальный вариант едва ли не самого знаменитого ныне его романа. А в 1941 году - перед самой войной - в издательстве "Советский писатель" вышла последняя при жизни писателя книга роман "Ариэль".
      Между этими двумя датами уместилось шестнадцать лет. Шестнадцать лет поисков, надежд, разочарований. Больших творческих удач. Горьких (потому что вынужденных) перерывов в работе. Шестнадцать лет - и десятки рассказов, повести, пьесы, сценарии, наконец, семнадцать романов!..
      В предвоенной советской литературе я не нашел больше примеров такой удивительной верности научной фантастике.
      Кто же он - Александр Беляев? Каким путем пришел он в литературу, где покамест, вроде бы очень четко отграничившись один от другого, безраздельно властвовали Жюль Верн и Герберт Уэллс? И какая сила помогла ему не только выдержать мелочную, часто незаслуженную придирчивость современников - не читателей, нет, критиков! - но и утвердить в заповедной Стране Фантазии свой, истинно беляевский, неповторимо разнообразный уголок: монстров доктора Сальватора, мужественного мыслителя Доуэля, жизнерадостного Тонио Престо и изобретательного Вагнера, парящего в небе Ариэля и восторженно трубящего на спине дельфина в свой рог Ихтиандра?..
      К моменту появления первого рассказа фантасту было уже сорок лет.
      Семь лет под строгим надзором духовных отцов - Беляев-старший, сам будучи священником, и сыну своему прочил духовную карьеру. А порядки в смоленской семинарии были действительно суровые: без "особых письменных разрешений ректора" семинаристам запрещалось даже чтение газет и журналов в библиотеках!
      Безудержное увлечение театром. "Если вы решитесь посвятить себя искусству, я вижу, что вы сделаете это с большим успехом" - это замечание К. С. Станиславского, право же, имело под собой почву. "Г-н Беляев был недурен... г-н Беляев выдавался из среды играющих по тонкому исполнению своей роли..." так оценивала местная газета роли, сыгранные Беляевым в театре смоленского Народного дома. "Г-ну Беляеву" в те дни шел восемнадцатый год...
      Демидовский юридический лицей в Ярославле и снова - Смоленск. Теперь "г-н Беляев" выступает в роли помощника присяжного поверенного. И одновременно подрабатывает в газете театральными рецензиями.
      Но вот скоплены деньги - и преуспевающий молодой юрист отправляется в заграничное путешествие. Венеция, Рим, Марсель, Тулон, Париж... В Россию Беляев возвращается с массою ярких впечатлений и мечтою о новых путешествиях: в Америку, в Японию, в Африку. Он еще не знает, что путешествовать ему больше не придется. Разве что переезжать с места на место в поисках целительного сухого воздуха...
      В 1915 году Беляев заболевает. Туберкулез позвоночника. "Обречен..." считают врачи, друзья, близкие. Мать увозит его в Ялту. Постельный режим, с 1917 года - в гипсе.
      В 1919 году умирает его мать, и Александр Романович, тяжело больной, не может даже проводить ее на кладбище...
      В 1921-м Беляев все-таки встает на ноги. Работает в уголовном розыске, в детском доме, позднее, в Москве, - в Наркомпочтеле, юрисконсультом в Наркомпросе. Вечерами пишет, пробуя силы в литературе, - и вот в 1925 году, в третьем номере только-только возникшего "Всемирного следопыта", появляется неведомый дотоле фантаст - А. Беляев.
      А болезнь не ушла, побеждена она лишь временно и еще часто будет возвращаться к фантасту, на долгие месяцы приковывая его к постели.
      Но не только муки чисто физические докучали ему.
      Советская литература делала свои первые шаги, и не все было гладко на ее пути. В литературной критике, в частности, господствовала резкая субъективность суждений. Находились люди, в корне отрицавшие фантастику. "Бессмысленные мечтания" видели они в ней, "пустое развлекательство" - и только. Ненаучную, вредную, реакционную маниловщину.
      Те же, кто все-таки признавал за фантастикой право на существование, слишком крепко привязывали ее к "сегодняшнему дню". Безобидной была поначалу формула, гласившая, что "советская фантастика - изображение возможного будущего, обоснованного настоящим". Но у критиков эта формула превратилась во всемогущее заклинание, с помощью которого мечте подрезались крылья и горизонты ее ограничивались ближайшими пятью - десятью годами.
      "Фантастика должна только развивать фантастические достижения науки", писал в журнале "Сибирские огни" критик А. Михалковский. Подобные заявления ничего, кроме вреда, советской фантастике не принесли.
      Я добросовестнейшим образом пролистал множество комплектов газет и журнальных подшивок двадцатых - тридцатых годов и почти не обнаружил статей, проникнутых хоть малой долей симпатии к А. Р. Беляеву, едва ли не единственному, повторяю, писателю в предвоенной нашей литературе, посвятившему себя разработке трудного жанра.
      Критики были на редкость единодушны.
      "Шила в мешке не утаишь, и в каком бы "взрослом" издательстве ни вышел новый роман А. Беляева, он прежде всего попадет в руки детей", - с откровенным беспокойством начинает критик М. Мейерович рецензию на "Человека, нашедшего свое лицо". И естественно: отказывает этому роману даже... в "минимуме убедительности".
      Другой критик рецензию на этот же роман заканчивает снисходительным похлопыванием по плечу: мол, у него (это у 56-летнего больного писателя, автора уже шестнадцати романов!) лучшие произведения "впереди"...
      Даже и сейчас, сорок лет спустя, становится до боли обидно за писателя, к подвижническому труду которого с таким равнодушием - более того, с непониманием! - относилась критика при его жизни. Становится особо ощутимой та горечь, с которой он, по воспоминаниям близких ему людей, "чувствовал себя забытым писателем, забытым коллегами, непонятым критиками". Становится, наконец, просто страшно, когда узнаешь, что пожилой, скованный гуттаперчевым ортопедическим корсетом человек этот в 1932 году поехал работать в Мурманск плавать на рыболовном траулере!
      Но в одном критик предпоследней книги фантаста оказался прав: впереди у Беляева был "Ариэль" - действительно превосходный роман!
      Эта книга - восторженный гимн человеку. Всю свою тоску и боль, всю свою жажду жизни вложил писатель в роман о юноше Ариэле, взлетевшем навстречу солнцу, свету, счастью - без крыльев, без каких бы то ни было миниатюрных моторчиков, "без ничего"! "Просто": управляя движением молекул собственного тела...
      Теперь уже не услышишь, чтобы кто-то, рассуждая об Ихтиандре, оговаривался: "реальное решение задачи даст, несомненно, не медицина, а техника; не люди-амфибии, а люди, вооруженные аппаратами для подводных спусков и плаваний, освоят неизведанные глубины". Так, может быть, и говоря об Ариэле, мы со временем перестанем подменять великолепную беляевскую мечту о свободном парении в воздухе стыдливой оговоркой о том, что вот, "может быть, удастся снабдить человека столь совершенными крыльями, что он с их помощью овладеет искусством свободного полета..."?! Ведь мечта-то была - не о крыльях, даже и самых-самых новейших, а именно о полете "без ничего"!
      Большой это дар - видеть "то, что временем сокрыто". Александр Беляев в совершенстве владел этим даром. И он не растерял его, не растратил на полпути: сберечь этот редкий дар помогла ему безграничная читательская любовь к его книгам.
      Критики в один голос обвиняли "Человека-амфибию" в научной и художественной несостоятельности. А роман этот, опубликованный в 1928 году журналом "Вокруг света", в читательской анкете был признан лучшим произведением за пять лет работы журнала. В том же 1928 году он вышел отдельной книгой. И тут же был дважды переиздан - настолько велик был спрос на эту книгу!
      В печатных выступлениях доказывалась ненаучность "Головы профессора Доуэля". А юная читательница из Курска писала - пусть наивно, но очень искренне: "Прочитав такой роман, я сама решила учиться на врача, чтобы делать открытия, которых не знают профессора мира..."
      Книги Беляева будили интерес к науке, рисовали заманчивые перспективы, заражали всепоглощающей жаждой познания. И вот это-то их качество и находило живейший отклик в сердцах читателей.
      Впрочем, почему "находило"?
      В миллионах экземпляров изданы эти книги. И все-таки их не хватает.
      "Жить же нам на Земле..."
      Ивана Антоновича Ефремова едва ли нужно представлять любой - пусть самой широкой - аудитории. Его книги хорошо известны и тем, кто любит остросюжетные, овеянные дымкой романтики рассказы о моряках и геологах, и тем, чье увлечение - через страницы исторических романов и повестей проникать в прошлое человечества, и, наконец, тем, для кого желанный собеседник в неисчерпаемом океане книг - научная фантастика. А поскольку все, что писал Ефремов, отличается исключительной свежестью материала, доскональнейшим проникновением в детали и поистине завидной добротностью, книги его не просто известны - они любимы, относятся к избранным, к тем, которые нет-нет да и вновь перелистываешь, восстанавливая в памяти взволновавшие когда-то страницы...
      Обо всем том, что предшествует интервью, журналисты обычно умалчивают. Вопрос - ответ, вопрос - ответ - такова устоявшаяся схема журнально-газетных бесед с известным человеком.
      По некоторым причинам мне, однако, хочется отступить от канона.
      "Подготовительная сторона" этой встречи началась для меня... в конце сороковых - начале пятидесятых годов, когда попала в мои руки основательно потрепанная, без обложек, книжка - "Белый Рог" И. А. Ефремова. На фамилию автора я поначалу внимания не обратил, но зато залпом проглотил содержимое.
      ...Геолог, поверивший древнему преданию и на вершине отвесного пика обнаруживший золотой меч. Алмазы, скрытые в недрах Восточной Сибири, точно где-нибудь в Южной Африке. Развалины обсерватории в Узбекистане с их таинственным воздействием на человека. Гигантский динозавр, "оживший" перед палеонтологами в закрытой со всех сторон долине...
      Все это было для меня, пожалуй, поинтереснее Жюль Верна и Стивенсона, Майн Рида и Купера. Ведь, что ни говори, капитан Немо и Робинзон Крузо, Натти Бумпо и одноногий Сильвер - все они были затеряны в самом безнадежном прошлом; в них можно было играть, но верить, что они где-то рядом, явно не имело смысла. А тут, у Ефремова, - наши дни, мои (правда, взрослые, но какое это могло иметь значение?) современники... И оказывается, такая бездна тайн и загадок в окружающем меня мире!
      "Я уверен, сильно ошибаются те, кто полагают, что романтике не будет места на нашей планете, измеренной вдоль и поперек. Огромный, бесконечно просторный мир творческого исследования окружает нас. Стоит лишь заглянуть в него, чтобы убедиться, как смешны рассуждения о скуке жизни..."
      Это сейчас я вынужден был заглянуть в книгу, чтобы процитировать авторское посвящение к сборнику "Белый Рог"; долгое время я помнил его наизусть - таким откровением предстало оно двенадцатилетнему мальчишке.
      Позднее разыскал я и "Пять румбов", и "Звездные корабли", и "На краю Ойкумены" и случайно набрел в книжном киоске на маленькую книжицу в твердом переплете - первое издание "Путешествия Баурджеда". Уже "знатоком" - перечитав к тому времени массу фантастики - встретил я "Туманность Андромеды": величественная и грандиозная, она становилась естественной вехой в нашей фантастике.
      И вот...
      Наконец, решившись, заказываю Москву.
      В ожидании звонка мысленно репетирую: "Иван Антонович, "Уральскому следопыту" хотелось бы взять у вас интервью. А поскольку у меня командировка в Ленинград и еду я через Москву, я мог бы..."
      - ...А, следопыты?! Как же, знаю, знаю... - звучит в трубке искаженный помехами голос.
      Мне чудятся в нем отзвуки добродушного стариковского брюзжания, и я уже с некоторой опаской - рисую в уме предполагаемый внешний облик маститого нашего фантаста. Шестьдесят пять исполнилось ему - возраст, кажущийся мне, мягко говоря, солидным. И в портрете, который я пытаюсь воссоздать по виденным фотографиям и первым впечатлениям, содержится, увы, очень мало от того неутомимого путешественника-искателя, каким рисовался мне прежде автор уже перечисленных и других, не названных еще мною книг. Но тем самым я, пока совершенно того не подозревая, готовлю себе весьма и весьма приятное разочарование...
      Вопрос - ответ, вопрос - ответ... О чем же спросить Ивана Антоновича? Как уместить в десяток вопросов весь свой чисто читательский интерес к писателю и его творчеству?
      Старательно просматриваю пухлое "досье" - папку с вырезками, где собраны многочисленные беседы журналистов с Ефремовым, его ответы на всевозможные журнально-газетные анкеты.
      Каждая из вырезок что-то несет в себе. Я узнаю, например, что Иван Антонович находит изъяны в той реформе русской орфографии, какая была предпринята в 1918 году: исчезают - а отчасти уже исчезли - некоторые оттенки в звучании русских слов... Узнаю, что - в отличие от большинства собратьев-фантастов - он предсказывает долгое и завидное будущее железнодорожному транспорту. Правда, транспорту с куда большей, нежели сегодня, шириной колеи и поистине "корабельным" объемом вагонов!.. Узнаю, что фантаст Ефремов отрицательно относится к идее индивидуального физического бессмертия человека, что столь же отрицательно оценивает писатель существующую у нас систему "специальных" школ. Узнаю и еще многое, очень многое. И все это интересно; постепенно и у меня самого набирается добрых полтора десятка вопросов такого вот узкопрактического плана.
      На всякий случай провожу перед отъездом маленький "референдум" среди своих знакомых - любителей фантастики. В результате заношу в записную книжку еще одну серию самых разномастных вопросов.
      А потом, уже в Москве, "процеживаю" заготовленное... "Процеживаю" при деятельной помощи старого товарища, московского журналиста, которому предложил пойти вместе со мной к Ивану Антоновичу. (Честно говоря, побоялся, что, не имея навыков интервьюера, не смогу записать все нужное.)
      Остается лишь полчаса до назначенного Ефремовым срока, когда, отметя все мелкое, незначительное, случайное, мы извлекаем наконец из пишущей машинки листок с "основополагающими" вопросами.
      Спешим к метро, спешим на метро, спешим от метро... Останавливаемся в подъезде нужного нам дома на улице Губкина, чтобы отдышаться, поправить галстуки и вообще придать себе вид, полностью соответствующий нашим представлениям об интервьюерах.
      Ровно в шесть мы у двери квартиры на втором этаже.
      Открывает нам сам Иван Антонович, и я обрадованно вздыхаю: вдребезги разлетается сложившийся в моей голове облик "маститого старика"!
      Крупные черты лица. Большие - временами кажущиеся огромными - голубые глаза. И весь он очень большой, широкоплечий, могучий, именно могучий, как-то и не приходит на ум другое слово, когда вот так, вблизи, смотришь на него. Такой, каким единственно и должен был быть - по давнему моему разумению - автор написанных им книг. В довершение ко всему - приятный и сильный, с басовыми нотками, голос, в котором, конечно же, тоже ничего "стариковского"; вот и верь после этого телефонной трубке...
      По-настоящему знакомимся мы в кабинете, где кажутся огромными - под стать хозяину - стеллажи с книгами вдоль одной из стен.
      Говорю несколько слов об "Уральском следопыте" - журнале, в котором работаю. О фантастике в нем, о готовящихся публикациях. Среди них упоминаю статью о знаменитом Эдгаре Берроузе - авторе "Тарзана" и многочисленных космических романов. Выясняется, что Ефремов на языке оригинала читал марсианский цикл Берроуза; у нас завязывается оживленный разговор о книгах и героях американского фантаста. ("Интересный был писатель, - подытоживает Иван Антонович и предостерегает: - Но и написать о нем надо интересно...") С Берроуза мы переключаемся на Хаггарда, с Хаггарда на...
      Но старая фантастико-приключенческая литература неисчерпаема, говорить о ней оба мы можем, по-видимому, бесконечно: Иван Антонович - оттого, что немало перечитал таких книг в юности, я - потому, что с некоторых пор всерьез занялся собиранием старой фантастики... А товарищ мой уже посматривает на часы. Время летит быстро - так понимаю я деликатный его жест, - пора и переходить к делу, с которым пришли. Что ж, дело есть дело...
      - Иван Антонович, читателей всегда интересует, как писатель становится писателем? По отношению к вам этот вопрос вдвойне интересен. Что заставило вас - зрелого, сложившегося ученого, человека, уже нашедшего, казалось бы, свою тропу в жизни, - начать все сначала в качестве литератора?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6