Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Театр теней (№2) - Старый год

ModernLib.Net / Научная фантастика / Булычев Кир / Старый год - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 3)
Автор: Булычев Кир
Жанр: Научная фантастика
Серия: Театр теней

 

 


Жулик словно почувствовал, что речь идет о нем, подбежал к Пыркину и улегся у него в ногах.

– Не попадают, не попадают, – проворчал Пыркин. – Неужели хуже людей? Неужели у него тоже не бывает чувства полной безысходности, когда тебя никто не любит и все хотят на живодерню отдать?

Пыркин пошел в дом, а Жулик затрусил за ним, что вызвало реплику Партизана:

– Собакам не место в доме.

– Помолчал бы! – огрызнулся Пыркин.

– Пока что я руковожу нашим небольшим коллективом, – сказал Партизан.

Егор спросил Люську:

– Ты есть хочешь?

Спросил, потому что вспомнил, как сам он был голоден совсем недавно, новогодней ночью.

– Не знаю, – ответила Люська. – Погляди.

Между бытовкой и рекой на площадке грудой лежали цилиндры, шляпы, фуражки, каски и кепки.

Марфута перехватила взгляд Люськи и ответила за Егора:

– Это Партизан собирает. Ему все носят. Он по размеру ищет и по форме. У него голова как груша.

И Марфута засмеялась, оставив Егора в недоумении, шутит она или нет.

– А почему он Партизан? – спросила Люська.

– Пускай сам скажет.

– Пожалуйста, я готов, – ответил Партизан. Он уселся на стул с рваным мягким сиденьем, что стоял, прислоненный спинкой к голубой стенке бытовки.

Изнутри зазвенело.

– Пыркин опять чашку разбил. На него не напасешься, – сказала Марфута. – У него руки дрожат от алкоголизма. Алкоголизма не осталось, а руки дрожат.

– А ты бутылку в холодильник поставила? – спросил Партизан.

– Поставила, поставила, рассказывай, дети ждут.

У Егора возникали все новые и новые вопросы. Страха не было – попал в незнакомую взрослую компанию, как в гости. Страх рождается от одиночества или непонятной угрозы. А здесь все было мирно, даже безмятежно.

Конечно, эта безмятежность была ненастоящей, но лучше она, чем велосипедисты.

– Моя биография укладывается в пять строк, – сказал Партизан. – Я был поручиком Ингерманландского полка. Слыхали о таком? Не слыхали, не важно. Теперь мало кто помнит. А у нашего полка была славная история. Во время Первой мировой войны.

– Партизан, не надо подробностей. Подробности, дай бог, потом расскажешь. Ты суть дела.

– Марфута. Я могу и замолчать. Если ты все знаешь лучше меня.

Личико Партизана густо покраснело. И это было особенно странно, потому что у всех здесь, то ли от малокровия, то ли от освещения, лица казались серовато-тусклыми. А глаза блестели, как у больных.

– Говори, говори. – Марфута пошла, тяжело ступая, в бытовку, и от ее шагов домик задрожал.

– Во время Гражданской войны, – произнес Партизан, – мое подразделение действовало в тылу у красных частей. Меня боялся сам Троцкий. Белые партизаны поручика Веснина! Мы пленных не брали! Славное время, залетная песнь! А потом меня схватили. Повязали. Затащили в подвал. И я попал в лапы к совдеповскому профессору, который научился уменьшать людей. Вы поверите, что до плена во мне было две сажени роста? Я ведь Гейдельберг кончал! Этот Фридрих Иванович Мольтке производил опыты над пленными. За три недели он уменьшил меня вдвое.

– Но зачем? – удивился Егор.

– Троцкий приказал сделать специальную команду разведчиков, шпионов, которые не занимают много места и могут быть переправлены за границу в дамских ридикюлях. Разведчиков, которые могут протиснуться в щель под дверью! Они хотели заполнить Европу неуловимыми шпионами. И я стал лабораторной мышкой...

– Чай готов! – закричала изнутри Марфута.

– Идем! – откликнулся Партизан.

Он замер и стал присматриваться к дальнему берегу реки, где, словно гигантская банка из-под шпрот, возвышался стадион. Что-то блеснуло у самой воды.

– Марфута, – позвал Партизан, – высматривают. От стадиона.

– Этого следовало ожидать, – откликнулась изнутри бытовки Марфута.

Но вышла не она, а Пыркин. Он тоже посмотрел на тот берег. Если приглядеться, можно было различить махонькие человеческие фигурки, сидящие у воды.

– И как они только узнают! – воскликнул партизан Веснин, приложив ладонь козырьком ко лбу. – Неужели правда, что нелюди им докладывают?

– Как они доложат? – крикнула из домика Марфута. – Если у них ртов нема.

Марфута говорила мягко, как говорят на юге, порой неправильно ставила ударения.

– Бог с ними, спрячем детишек, – сказал Пыркин.

– А что случилось? Кто они? – спросил Егор.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – ответила Марфута.

– Не все сразу, – поддержал ее Партизан, поднимаясь. Он взял стул с собой, прижал к груди и понес в бытовку. Стул был с него размером. Несчастный человек, если он говорит правду. Он был в две сажени ростом, а стал почти карликом.

Внутри был стол, покрытый клеенкой. На нем стояло четыре чашки и стакан с отбитым краем. Посреди стола возвышался сверкающий начищенный чайник, на блюдечках лежали сухарики и печенье.

Марфута уселась во главе стола.

Партизан поставил свой стул, прыгнул на него с ногами и сел на корточки. Привычно, видно, каждый день так садился.

– Сначала по маленькой? – спросил Пыркин. – С приездом.

– Мне в чашку, – сказала Марфута, будто был какой-то выбор.

– Я сегодня не пью, – сказал Партизан.

Пыркин налил себе и Марфуте. Егор вспомнил, как Пыркин пил водку там, возле метро. И жаловался, что водка на него не действует.

Марфута стала разливать из чайника воду по чашкам. Вода была совершенно чистая, бесцветная. Вода из-под крана, и все тут.

– У нас плохо с огнем, – сказала Марфута гостям. – Огонь здесь горит плохо, да и мало горючих материалов. Так что чай пьем негорячий. Вы уж не обижайтесь. Вода зато у нас хорошая, родниковая, из Москвы-реки. Промышленности нет, загрязнения никакого. Пейте, не бойтесь.

Егор отхлебнул из чашки. В ней была холодная вода.

– Берите печенье, дети, – сказала Марфута. – Печенье хорошее, фабрики «Большевичка». Сама из фирменного киоска брала.

– Это не чай, – сказала Люська. – А чаю нет?

– Другого для тебя не приготовили, – проворчал Пыркин. – Что сами пьем, то и тебе предлагаем. А если водки хочешь, прошу – пожалуйста, присоединяйся.

– Я не пью и тебе не советую, – сказала Люська. – Известно, чем это кончается.

– Пей не пей – конец один, – ответил Пыркин и поднес стакан к губам. Затем запрокинул голову и плеснул в открытый рот.

– Ну, с богом, – сказала Марфута. И тоже стала пить. Но маленькими глоточками, морщась, фыркая и наслаждаясь вкусом водки.

– Не бойся, – сказал Партизан. – Опьянения не наступит. Проверено.

– Знаю, – сказал Егор.

– А зачем пить тогда? – спросила Люська.

– А затем, чтобы вкус ощутить, – сказал Партизан. – Можно, я вам свою историю доскажу?

– Конечно, – сказал Егор.

– Мне удалось убежать от Фридриха Мольтке. И случилось это под новый, 1920 год. Я мчался как зверушка. Ведь я привык большим быть, а меня уже вдвое успели уменьшить. И стали меня настигать! И деваться некуда. Но лучше смерть, чем судьба в руках большевиков. «Нет! – закричал я себе. – Я хочу умереть!» Но пробило двенадцать часов, и я оказался здесь. И было это более семидесяти лет назад.

Партизан отхлебнул воды из чашки, стал хрустеть сухариком, потом кинул сухарик на пол, спрыгнул со стула и, рыдая, пошел наружу.

– Что с ним? – спросила Люська.

– Трагедия у него, – ответил Пыркин серьезно. – Он там полюбил одну девушку. Великую княжну Евдокию.

– Семнадцати лет, – вставила Марфута.

– Семнадцати лет. Она тоже была в лапах этого Фридриха. Но ею занимались раньше. И когда он увидел ее в день побега, пробравшись с риском для жизни в женское отделение, он увидел существо ростом с кошку. Это была его возлюбленная. До сих пор он не может пережить.

– Любовь, – объяснила Марфута, – не терпит компромиссов.

Поверить в эту историю было нелегко, но окружающие говорили об экспериментах зловещего Фридриха как о само собой разумеющемся. И уловив сомнения Егора, Марфута подтвердила:

– Здесь много необъяснимого. Я сама иногда теряюсь.

– Но это же было у нас! – возразил Егор. – Давно и у нас, а он все равно такой же.

– Глупости, присмотрись, – велела Марфута.

Егор присмотрелся. Партизан, как бы желая ему помочь, снял цилиндр. Волосы у него были длинные, седые, редкие. Лицо молодое, почти юношеское. Глаза оловянные. Все остальное досталось Партизану от древнего старика.

– Вы с какого года? – спросил Егор.

– Я на десять лет старше века, – ответил Партизан.

– Вам сто лет?

– Чуть больше. Но я неплохо сохранился. – И Партизан засмеялся легко и беззаботно. – И пока не сойду с ума или не попадусь к бандитам, буду так же хорош, весел и рассудителен.

– Милый мальчик, ты пей воду, пей, – сказала Марфута. – Здесь организму не требуется пища. Ты можешь, конечно, поесть, и желудок у тебя сработает, но еды не требуется. А вода нужна. Наши с тобой организмы беспрерывно выделяют пар и пот. Вода очень нужна. И не важно, какой это чай, от воды не отказывайся.

Марфута была ласковая, заботливая, как родная тетя, к которой ты приехал на дачу. Люська послушно отпила из чашки. Но ей пока пить не хотелось. Егор поблагодарил Марфуту, но тоже пить не стал.

– Кто не пьет, быстрее стареет, – сказала Марфута.

– А здесь стареют по-разному? – Этот вопрос давно крутился в голове Егора. Ответ на него был не так уж и важен. Егор решил для себя, что он отсюда выберется. Не останется в этом глупом мире. Но для того, чтобы уйти, важно было понять. Ведь Егор многого не понимал до сих пор. Даже куда попал – не понимал, что это за мир людей, которые в новогодний час, в новогоднюю минуту мысленно отказались идти в новый год с остальными людьми. Мир беглецов? Это, очевидно, будет лишь самый первый, поверхностный ответ. А суть-то, наверное, глубже. И нужно задать правильный вопрос.

– Здесь никто не стареет, – ответил Партизан. – Безусловно.

Пыркин слил в стакан оставшуюся водку. Спросил:

– Никто мне компанию не составит?

Когда никто не ответил, он выпил стакан и сказал:

– Люди стареют, как стулья. Стул бывает новый, а потом разваливается. Он неодушевленный. Так и мы – стулья.

– Стулья! – засмеялся Партизан. – Из красного дерева.

«А сколько вам лет?» – хотел спросить Марфуту Егор. Но у женщины спрашивать об этом неприлично.

Вдруг он увидел себя со стороны в бытовке, тускло освещенной светом из двух маленьких окошек, сидят за шатучим столом несколько человек и пьют холодную воду из чайника.

– Сухарика еще хочешь? – спросила Марфута.

– Не хочу! – вырвалось у Егора. – Ничего не хочу! Я домой хочу.

– А вот домой, к папе и мамочке, у нас дороги нет, – сказала Марфута. – Многие бы желали, но не получается.

– Ты не права, Марфута, – сказал Партизан. – Говорят, что были отдельные попытки.

– Удачные? – спросил Егор.

– Молодой человек, вы попали сюда по своей воле. И притом по сильной воле. У вас просто не было другого выхода. Только отчаяние. Да, именно отчаяние вы оставили за своей спиной. Вы спаслись от отчаяния, приехали к нам, мы довольны, что вы нам свежие московские новости будете рассказывать, но вам вдруг захотелось обратно. Да если б это было возможно, люди начали бы шастать между нашими действительностями. И к чему бы это привело?

– К полному разрушению обоих миров, – ответил Пыркин. – Исторически это нам известно. Слияние двух цивилизаций всегда приводит к гибели одной из них. Дружбы народов, как и дружбы галактических цивилизаций, пока не отмечено. Но, скажу я вам, мне досталась плохая, ядовитая и, может, даже отравленная водка.

– Что любопытно, – заметил Партизан, – здесь отравиться нельзя. Как я понимаю, происходит нарушение связей в организме. Но вырвать может.

– Только не меня! – сказал бывший учитель.

– А здесь много людей? – спросил Егор. Он задавал вопросы вроде бы и правильные, но, как сам понимал, не главные. Но не знал, где же главные вопросы и знает ли кто-нибудь ответы на них. В голове постепенно воцарялась экзаменационная тупость, когда нет ни одной мысли и совершенно все равно, что поставит тебе учитель.

– У нас раньше людей больше было. Но многих нелюди затравили. Это же ужас какой-то, живем, словно на границе, – сказала Марфута.

– А за рекой Афганистан, – сказал Пыркин.

– При чем тут Афганистан! – отмахнулась Марфута.

– Ты не знаешь по возрасту, – ответил Пыркин. – Афганистан сложился уже после твоего отбытия сюда.

– Вот когда они нам не нужны, – сказал Партизан, – то они тут как тут. Крутятся, требуют отдать собачку. А когда нас уничтожают, как котят, то их не дозовешься.

– А если я сейчас захочу умереть? – громко спросил Егор. – Если сейчас захочу, чтобы не ждать, как гнилой стул? Что мне надо сделать?

– Можно, – сказал Пыркин. – Это именуется самоубийством и не поощряется. Грех это.

Егор вспомнил самоубийцу у метро. Но что-то заставило его промолчать о нем. Может, самому было страшно вспоминать.

– Человеку это несвойственно, – сказала Марфута. – Мы же все большие жизнелюбы.

– А как отсюда уйти?

– Егорушка, – сказал Партизан, – ты об этом спрашивал. Ты думаешь, что уйдешь и все станет на свои места? Ничего подобного! Тебе там места нет.

– Почему?

– Знающие люди говорят, – ответил Партизан, – что наши места в первом мире тут же занимают наши двойники. То есть, другими словами, мы сюда и не переходим, а переходит лишь...

– Лишь субстанция, – сказал Пыркин. – Как бы духовная эманация личности. Этот вопрос интересен, потому что тогда возникает закономерный вопрос: а не в раю ли мы с тобой? И скорее всего, я допускаю, что именно генетическое воспоминание о существовании нашего мира, о дублировании миров и послужило основанием для легенды об аде и рае.

– И тогда у нас рай, – сказал Партизан. Сказал ядовито, с издевкой. Конечно же, он так не думал.

– Тем не менее, – сказала Марфута, – у нас с вами большой праздник. Сегодня – Новый год. И это большой юбилей для каждого из нас. Именно в эту ночь мы пришли сюда, чтобы навеки поселиться в мире, где нет зависти, оскорблений, уничижений и гонений. Да здравствует свобода! Как жаль, Пыркин, что ты не взял с собой шампанского.

– Только деньги тратить, – презрительно ответил Пыркин.

Никто не засмеялся.

– А когда ночь будет? – вдруг спросила Люська.

– Ночи, моя красавица, здесь не бывает, – сказала Марфута. – Здесь всегда так.

– А когда же спать? – спросила Люська.

Марфута переглянулась с Партизаном. Ответил Пыркин:

– Ты, конечно, можешь подумать, что мы уроды и даже привидения. В таком случае отвечу: от такой же и слышу. Но самое печальное в том, что здесь можно не спать. Правда, можно себя уговорить, особенно если устанешь или перенервничаешь. Но проспишь немножко – и вскочил. Проснулся, и ничего, блин, не изменилось. Партизан фуражки меняет, а Марфута пасьянс раскладывает. Тьфу ты!

– Вениамин прав, – сказала Марфута. – Как вы уже догадались, времени у нас нету. Попался бы преподаватель хороший, я бы за пятьдесят лет сто языков выучила. Пошла бы по всему миру, из страны в страну, всюду бы людей встречала, беседовала с ними. Давно собираюсь на Эйфелеву башню поглядеть. Ты не видал?

– Нет, не видал, – признался Егор.

– И мы с генералом в Отечественную не дошли. Немного не дошли. Берлин взяли, а мой генерал говорит – теперь, говорит, Сталин даст приказ, и будем мы брать Париж малой кровью. Но, к сожалению, наступил праздник Победы, и не побывала я в Париже. Думала я тогда: выйду замуж за генерала, поедем с ним в Париж как почетные гости...

– Марфута была боевой подругой, – пояснил Партизан. – Мы таких, как она, понимали, но не уважали.

– Всю войну, – подтвердила Марфута, – не отходила. Раны перевязывала, самогоном отпаивала, на руках от поля боя до «Виллиса» носила. На Новый, 1946 победный год стояли мы тогда в стратегическом резерве главнокомандующего в Польше на случай обострения. Пошла я в парикмахерскую, чтобы маникюр сделать, краковская была там парикмахерская, но маникюр хорошо делали. Платье на мне гражданское было, трофейное, из крепдешина, пальто на заказ, а он ждал меня на торжественный ужин. Я прихожу без пятнадцати двенадцать, как сейчас помню, меня его денщик Эдик встречает, с такой гадкой улыбкой. К генералу, говорит, нельзя. У них сурприз. Какой еще сурприз? А такой, что приехала к нему его супруга Мария Тихоновна с их сыном Матвеем... Так что генерал Василий Федорович делает вид, что праздник готовил к приезду жены, а мои шмотки, какие дома были, покидал в заднее окно, а офицерские жены их разобрали. Ах! Если бы вы знали, как гадко он смотрел на меня! Это за то, что я раньше отвергла все его притязания. Я вышла. Путь один – кидайся в реку Вислу, но даже смерти не хотелось. Главное, не хотелось жить на одной земле вместе с ним. Он же обещал мне жениться, говорил, что как только первая возможность – развод. Понимаешь?

Она взмахнула толстыми руками, и зазвенели браслеты. Егор увидел ее иначе, чем до рассказа. Это была пышная, курчавая, чернокудрая, страстная женщина. Егор мысленно употребил эти слова, хотя они были книжными и в жизни Егор их никогда не употреблял.

– Со Старым годом! – воскликнула Марфута, поднимая свою недопитую чашку с водкой. – За Родину! За Сталина! За Победу!

– Совсем рехнулась старая, – сказал Пыркин. – Пойду погляжу, как на том берегу, продолжают наблюдение?

Он взял с полки бинокль. Егор тоже поднялся.

– Я с вами, – произнес он.

Он услышал, как за спиной Марфута сказала:

– Вот тебе, Людмила, новогодний подарок. Сережки из чистого золота с малахитом. Носи от моего имени.

– У меня уши непроколотые, – ответила Люська.

Пыркин стал смотреть в бинокль на тот берег, не обращая внимания на гостей, которые появились на набережной.

Плотная сутулая девушка с длинными черными волосами, в бесформенном сером платье с накладными карманами и в шлепанцах, толкала перед собой инвалидное кресло, в котором обвисло сидел толстый юноша со спутанными длинными жирными космами.

– Кто это? – спросил Егор.

– Не обращай внимания, – сказал Пыркин. – Психи разного рода. Здесь кого только нет. Это скоро кончится.

– Кончится? Как стулья?

– Да. Как стулья. Соня Рабинова, я с ней знаком, хорошая была девушка, ее хотели на вокзал взять, но она объяснила, что попала сюда из-за сифилиса. Представляешь, ее завкафедрой заразил. Здесь она этого нашла... идиот, идиот, а ведь тоже сюда захотел. Тоже ему дома, видите ли, плохо было. Вот она его и возит. Искупает свои грехи.

Марфута услышала этот разговор, вышла из бытовки и крикнула длинноволосой девушке:

– Сонька, заходи к нам, мы Новый год провожаем.

– Нет, спасибо, – ответила девушка. – Это развлечение не для нас.

– Откуда тебе знать? – сказал Пыркин. – Может, твой идиот желает с нами выпить водки?

– Нет, я знаю, он не пьет, – ответила девушка. – Он думает.

Здесь есть вокзал, подумал Егор. И есть Париж. Значит, здесь не кусочек Земли, а целая планета. Наверное, здесь много людей.

Он встретился взглядом с идиотом. Глаза смотрели сосредоточенно и остро. Шевельнулись толстые мокрые губы, шепча что-то. Егор испугался, потому что понял притворство юноши. И тут же его взгляд погас.

Сердце Егора сжалось. По набережной не спеша ехал велосипедист. Может быть, здесь один велосипедист, а может быть, их много, но они одинаково одеты.

– Смотри! – сказал он Пыркину. Пыркин быстро обернулся. Велосипедист уже подъезжал к ним.

Тот же велосипедист. В черном блестящем плаще, в пожарной каске, надвинутой на уши, и в черных очках, отчего его лицо казалось маленьким.

– Эй, Марфута! – крикнул он. – Подержи велосипед.

– Я сам, сам, – отозвался Пыркин.

Он сбежал по ступенькам и затрусил к велосипеду.

– Марфута, – сказал велосипедист, – я тобой недоволен. Неужели все еще генералу верность хранишь?

– Храню, – ответила Марфута.

– А ведь я тебя в Париж отвезти могу, – сказал велосипедист.

– Кишка тонка, – сказала Марфута.

Велосипедист сошел с велосипеда. Пыркин держал машину, как боевого коня, за сиденье. Переднее колесо было с него ростом.

– Показывай, какого полку у вас прибыло, – спросил велосипедист.

– Малолетки, – сказала Марфута.

Из бытовки вышел и Партизан.

– Я бы завтра с докладом пришел, – сказал он.

– Велели сегодня. Есть мнение, что вы заманили к себе чужих людей.

– Это еще почему? – обиделся Партизан. – Они же добровольно.

– Не скажи, – возразил велосипедист. – Я этого парнишку наверху видел у метро. Видел я тебя?

– Не знаю, – сказал Егор. – Вас же угадать нельзя.

– Дурак, меня угадать надо обязательно. Я же исполнитель.

Велосипедист обернулся к Партизану:

– Документы должны быть в порядке.

– Послушай, Грымза, глаза твои пустые, – сказала Марфута. – У прокаженных не спрашивают билетов на бал.

– Ты не намекай, – ответил велосипедист. – Все должно быть путем. Их должны в книгу занести. А где вторая персона?

– Люська, выходи, – сказал Пыркин. – Власти желают сделать с тебя фотографию.

– Значит, ты... – Велосипедист откинул полу плаща. Мешка с головой под плащом не было. – Ты будешь у нас Георгий Артурович Чехонин, возраст шестнадцать лет...

Странно было это слышать. Значит, о нем все известно?

Вышла Люська. Она явно боялась велосипедиста.

Велосипедист записал данные Егора, кое о чем спросив его для уточнения. Потом обратился к ней:

– Тихонова, Людмила Георгиевна. Двенадцать лет. Порядок должен быть во всем.

Записав, он спросил у Партизана:

– Значит, оставляете их при себе?

– Конечно, – сказал Партизан. – У меня совсем людей не осталось.

– Да, ты прав, – согласился велосипедист. – Нельзя форпосты оголять. Может, тебе еще людей подошлют. Но если подошлют, считай, что молодежь отберут. Сам понимаешь, молодежь к нам редко попадает, молодежь на вокзале требуется. Император невесту ищет. А так чего нового?

– Там вон, за рекой, – сказал Пыркин. – Наблюдают.

– Чего ж ты сразу не сказал! – рассердился велосипедист. – Это же главнее, чем ваш Новый год. Сколько их там?

– Двое с биноклем, – сказал Пыркин.

– Вот это я доложу.

Он взобрался на велосипед и медленно поехал по набережной, глядя на тот берег, видно, надеялся увидеть наблюдателей.

– А на том берегу кто был? – спросил Егор.

– Плохие люди, – сказала Марфута.

– Плохие люди, – повторила Люська. – Это же надо – всюду плохие люди.

– От этого никуда не денешься, – добавила Марфута. – Куда ни кинь, всюду встречаются фашисты. Не добили мы их.

– Я не знаю о фашистах, – возразил Партизан. – Не было в мое время фашистов. Но для меня есть большевики, порождение темных сил. Ох, сколько я их пострелял!

– А потом пошел на службу фашистам! – сказала Марфута.

– Я сюда пошел на службу.

– А если бы не сюда, наверняка бы ушел к фашистам, как генерал Власов!

– Вот так они каждый день, – сказал Егору Пыркин. – Не понимают, что все это – история, материал для изучения. Но, к сожалению, человечество совершенно не умеет извлекать уроков из прошлого. Через десять лет сюда завалится новенький и удивится, кто такой президент Буш.

– А кто это такой? – спросила Люська.

– Вот видишь!

Война между Партизаном и Марфутой между тем утихала. Марфута вспоминала о Сталинграде, а Партизан обвинял Троцкого в расстрелах и зверствах. Марфута торжественно объявила, что Троцкого убрали. Потому что он был фашистским шпионом...

Егору и на самом деле было неинтересно, о чем собачатся привидения. Он думал о том, что, наверное, на настоящей Земле появился второй Егор, пришел домой и сейчас спит, не вспоминая о магнитофоне. «А если это и не так – все равно мы привидения. Они старые привидения, а мы с Люськой новые привидения. Глупо». Вот Егор всегда хотел стать археологом, находить забытые цивилизации, спасать их от забвения. Серега, который еще не решил, кем станет, смеялся над Егором за то, что тот хочет копаться в старых могилах, – это не занятие для человека XXI века. Ничего Серега не понимал – археология самая оптимистическая из наук. Она спасает память человечества. Егор много читал исторических книг и записок археологов. Знаете ли вы, какое счастье – заглянуть в гробницу Тутанхамона, которую пощадили древние грабители? Понимаете ли, что значит развернуть берестяную грамоту и увидеть слова, написанные тысячу лет назад, – детские каракули или приглашение на свидание. «Ничего ты, Серега, не понимаешь». А тот отвечает: «Ты, Егор, готовишься в охотники за привидениями». Вот почему Егор вспомнил Серегу. Ведь история не может остановиться.

– Что Марфута имеет в виду под плохими людьми? – спросил Егор.

– Каждое общество, даже общество призраков, – рука Пыркина дернулась в направлении откоса, где на них напали призраки, – даже общество призраков стремится к организации. Таким образом оно защищает себя. Понимаешь?

– Понимаю, проходили, – сказал Егор.

– Некоторые проходили, а другие самый нужный урок проспали. Продолжаю: каждое общество за пределами первобытной стаи делится на вождей, воинов и землепашцев. Одни командуют, другие защищают или нападают, третьи обеспечивают прибавочный продукт. Так и здесь. Это еще до меня случилось. Может, тысячу лет назад...

– А давно этот мир существует?

– Не перебивай преподавателя. Мир этот существует неведомо с каких пор. Здесь нет часов и даже солнца и небесных тел, которые помогают понять время. Вижу в твоих глазенках очередной вопрос и спешу удовлетворить твое любопытство. Здесь времени нет. Нет минут, часов и даже самой жизни. Но ты можешь договориться со мной, что песок высыпается вниз, допустим, за десять минут. Мы и пользуемся таким счетом. Можешь услышать: «Приду через один песок» или «Приду через три песка». У нас тоже есть, я из аптеки унес – страшный дефицит.

– Значит, никто не знает, сколько он прожил?

– Есть другой способ мерить время. Не догадываешься какой?

– Догадываюсь, – сказал Егор. – По нам.

– Правильно. Вот прибыл сюда Партизан. А мы с тобой знаем, что события, которые его погубили, произошли больше семидесяти лет назад. Вот тебе и точка отсчета.

– А как ваше общество организовано?

– Хватит! Это напряжение невыносимо для моей головы. Поживешь здесь, узнаешь.

– Я не хочу здесь жить.

– Все мы прошли этот этап, – сказала Марфута.

Люська уверенно заявила:

– Мы с Егором уйдем.

– Ну ладно, чего маленьких обижать, – вздохнула Марфута. – Пускай поищут.

– Чего поищем? – не понял Егор.

– Выхода отсюда поищете. А выхода нет!

– Как вошли, так и выйдем! – крикнула Люська. – Нам с вами не нравится.

– Вот в этом и заключается твоя методологическая ошибка, – произнес Пыркин. – Откуда ты ушла в ночь под Новый год? Момент прорыва сюда – это момент во времени, а не в пространстве. Ты следишь за моей мыслью?

– Слежу, – растерянно сказала Люська.

Пыркин повернулся к Егору. Он больше надеялся на его понимание.

– Ты уходишь сюда в определенное мгновение и попадаешь в мир, в котором нет мгновений.

– Вот именно! – сказал Партизан. – Мгновенье, ты прекрасно!

«Они ненастоящие, – подумал Егор. – Беззаботные, как микробы».

– А раз здесь нет мгновений, то здесь и не может быть Нового года. Скажи, пожалуйста, где же то мгновение, в которое ты собираешься вернуться?

– Я его найду, – сказал Егор.

– Тогда мой тебе совет, – сказал Пыркин. – Ищи не мгновение, а точку в пространстве. Мысли философски. Понимаешь, что это такое?

– Спасибо, постараюсь, – сказал Егор.

Марфута потянулась, зазвенели золотые браслеты и ожерелья. Гигантская грудь издала глубокий звук, словно пустая бочка.

– И охота вам, хлопчики, время впустую тратить, – сказала она. – Ой, доля моя бабья! Где ты, мой генерал, запропастился! Верно, от старости помер. Поехал бы сюда со мной, до сих пор был бы живой. Знаешь что, Партизан? Вот откроют когда-нибудь сообщение между нашими мирами. И будут сюда путевки продавать. Для достойных людей. Как мой генерал.

– Ох и набежит сюда жулья! – вздохнул Пыркин.

– Не скажи! Сюда путевки ВЦСПС будет распространять. Передовикам труда и классовых битв, – возразила Марфута.

– А знаешь ли ты, что на вокзале сама Крупская живет!

– Помолчи, дурень!

– А кто такая Крупская? – спросил Партизан.

– Это вдова, – сказал Пыркин. – А чья – не скажем. Не дорос ты еще.

– Если не скажете, значит, вдова Троцкого, – догадался Партизан.

И хоть Егору не очень приятно было слышать, как говорят о жене товарища Ленина, в глубине души он понимал, насколько все во времени относительно. И кто вспомнит о нас через пятьсот лет? И кто мог знать о нас всего пятьдесят лет назад?

– Внимание! – сказал Пыркин. – Смотрите на тот берег.

– Вижу, – сказала Марфута.

– Принимаем меры! – Партизан кинулся внутрь бытовки.


Егор посмотрел на реку и увидел, как от дальнего берега отчаливает лодка. В ней сидят несколько человек.

Из бытовки доносился шум. Егор заглянул внутрь через окно. Партизан, сменив цилиндр на военную фуражку, дергал за гирю, висевшую у дальней стены. Провод, к которому была прикреплена гиря, выходил наружу над головой Егора. Провод дергался. Егор проследил, куда он идет. Провисая, провод тянулся к кривому столбу и уходил дальше вдоль берега.

«Странно, – почему-то подумал Егор. – В этом мире есть миллион пустых квартир и даже дворцов. Занимай – не хочу. Но люди сбиваются в кучки в каких-то жалких бытовках. То ли потому, что им ничего не нужно, то ли потому, что в большом городе страшно и одиноко. Скорее им ничего не нужно. Ведь если человек чего-то добивается, он спешит или считает минуты, он смотрит, как растут дети и как умирают старики. А здесь – какой смысл во дворце, если ты можешь занять десять дворцов? И все пыльные. И будешь изнашиваться вместе с дворцом, как старый стул».

Партизан вышел из бытовки.

– Я подал сигнал, – сказал он. – Будем сопротивляться или как?

– Я бы убежал, – сказал Пыркин, – да Марфута плохо бегает.

– Я вообще не бегаю, – сказала женщина. – Мне стыдно бегать.

– Тогда оставайся, – сказал Партизан. – А мы спрячемся.

– Меня нельзя бросать, мальчики! – испугалась Марфута. – А если бросите, я им сразу скажу, где вы спрятались.

– Тогда беги! – велел Партизан.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5