Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Колдунья - Колдунья

ModernLib.Net / Фэнтези / Бушков Александр Александрович / Колдунья - Чтение (стр. 15)
Автор: Бушков Александр Александрович
Жанр: Фэнтези
Серия: Колдунья

 

 


      И она улыбнулась самым плутовским образом. Немец понимающе покивал головой: в конце концов, если клад найден на чужой земле, о чем хозяин не поставлен в известность, это и в самом деле являет собою нарушение законов империи…
      – Ну ладно, ладно… – протянул господи Шлитте. – Давайте посмотрим…
      Он взял лупу и принялся разглядывать сквозь нее не одно какое-то украшение, а всю кучку, лежавшую на расстеленной материи…
      Ольга едва сдержала удивленный возглас. Из глаз немца исходило нечто вроде пучка светло-синего сияния, лупа его увеличила и словно бы расширила, так что драгоценности оказались в конусе синего света. Она старательно придала лицу безучастное выражение: обычному человеку замечать такие вещи никак не полагалось. Ай да Шлитте, выходит, непрост немец…
      Продолжалось это недолго. Сияние погасло, ювелир отложил лупу и сказало словно бы с некоторым разочарованием:
      – Да, вот именно…
      С чем она столкнулась, с какой разновидностью колдовства, Ольга не могла определить – но подозревала, что это было что-то вроде проверки ее искренности, иначе почему немец стал уныл? Должно быть, и в самом деле увидел, что имеет дело с кладом, а значит, цену не собьешь так, как сбивают ее на заведомо ворованное…
      Шлитте долго перебирал драгоценности, откладывая их по одной направо, шевелил губами, что-то прикидывал про себя. Потом принялся за монеты. Потом долго перебрасывал костяшки счетов, старательно бормоча под нос нечто непонятное. И наконец назвал цену.
      Это был, конечно, не грабеж, но что-то чертовски к нему близкое. Ольга преспокойно назвала свою – уж в чем в чем, а в стоимости драгоценностей девушка с определенного времени прекрасно разбирается, даже не будучи колдуньей…
      – Ограбить меня хотите? – взвился Шлитте.
      – Ну что вы, – усмехнулась Ольга. – Наоборот, иду на некоторые уступки. И не говорите, что вы ничего на этом не заработаете, все равно не поверю…
      Тяжко вздохнув, господин Шлитте осведомился:
      – Господин корнет, вы случайно не из евреев? Нет? А немцы у вас в роду имеются? Или, на худой конец, греки?
      – Полагаете, русский человек торговаться не приучен?
      – Ну, большей частью…
      – Считайте, что я – исключение, – сказала Ольга. – Давайте с этим покончим. Или вы даете мою цену, или я все-таки рискну пойти к Делонгу…
      – Ах, господин корнет, кто бы мог ожидать, что под столь юной внешностью скрывается душа опытного торговца…
      Он говорил что-то еще, плел пустяки, но Ольга не обращала внимания. Гораздо интереснее оказалось то, что слова немца сопровождало: от его плавно двигавшихся над столом ручек стали исходить полосы белесого тумана, пронизанные тусклыми искорками – они тянулись к Ольге, смыкались, словно закутывая ее в некий кокон…
      Вот эти штучки она знала: клятый немец пытался, пусть и не особенно искусно, повлиять на нее, подавить волю, заставить согласиться на его цену. Нельзя сказать, чтобы он был особенно силен, но, судя по ухваткам, не новичок в этом ремесле, умело и уверенно действует…
      Велик был соблазн треснуть его в ответ так, чтобы полетел вверх тормашками – с ним она бы справилась. Но выдавать себя не стоило, и Ольга сделала так, чтобы ювелировы заклинания обтекали ее, как вода обтекает неподъемный камень, бесцельно утягивались куда-то в пространство – и позаботилась, чтобы немец не понял, в чем тут дело, не догадался, не заметил отпора…
      Прошло еще несколько минут, прежде чем господин Шлитте понял всю тщетность своих усилий и уныло замолчал.
      – Ну, что же? – спросила Ольга, сделав такой жест, словно собиралась вновь все завернуть. – Я ухожу к Делонгу?
      – Зачем же! В ваших аргументах есть рациональное зерно, и вы меня убедили, я обожаю логику, как всякий немец…
      И он, страдальчески вздыхая, принялся выкладывать на стол ассигнации, имеющие хождение наравне со звонкой монетой, а также саму эту монету в виде серебряных рублей и золотых полуимпериалов. Ольга не сводила с него глаз, ожидая очередного подвоха, но не усмотрела такового: это были самые настоящие деньги, а не те обманные, что очень быстро превращаются в кармане когда в черепки, когда в угольки…
 
      Дверь квартиры на Мойке ей распахнул пожилой лакей в криво застегнутой ливрее, выглядевший так, словно его разбудили – хотя было лишь два часа пополудни.
      – А что, любезный, дома ли Алексей Сергеевич? – спросила Ольга с присущим гусару небрежным напором.
      Сей немудрящий вопрос лакей обдумывал долго и в конце концов, пожав плечами, признался:
      – Дома…
      – Отлично, – сказала Ольга. – Доложи-ка, братец… хотя нет, я хочу сделать барину сюрприз. Скажи, пришел человек, превосходно его знающий, но ему самому не известный…
      Посмотрев на лакея, она тут же сообразила, что задала бедняге чересчур сложную работу: никак не похоже было, что он сумеет все это правильно повторить. И торопливо добавила:
      – Короче говоря, доложи: корнет Белавинского гусарского полка, поклонник его поэтического таланта…
      – Ну и поклонялись бы себе, – проворчал сонный лакей. – Чтоб без беспокойств… Как я доложу, если барин, очень может быть, еще почивает… Он вчера, почитай, и не ложился…
      – Работал? – поинтересовалась Ольга с тем почтительным трепетом, какой, конечно же, полагался восторженному поклоннику поэта.
      – Какое там, – зевнул лакей. – В карты дулся ночь напролет… Говорю вам, ваше благородие, очень может быть, что и почивать изволит, а мне, простите великодушно, резону нет из-за каждого поклонника шею под вразумление подставлять…
      Отступать Ольга не собиралась и, недолго думая, достала крайне весомый аргумент – серебряный кружок, на одной стороне которого раскинул крылья императорский орел, а на другой печатными буквами сообщалось, что достоинством эта монета в полтину. Сунула в руку лакею и обнадежила:
      – Если барин меня примет немедленно, получишь вторую такую же. Понял, старинушка?
      Лакей чуточку оживился и направился в комнаты, бормоча что-то насчет того, что никакие серебряные полтины не помогут от того самого телесного вразумления. Вернулся он очень быстро и, пожимая плечами, проговорил:
      – Извольте пожаловать, только, честью предупреждаю, барин изволят пребывать не в настроении, так что тут уж я не виноват, ежели что…
      Ольга сунула ему вторую полтину и прошла в комнаты. Объект ее женского интереса сидел в домашнем шлафроке, поигрывая над чистым листом бумаги скверно очиненным гусиным пером – пытался придать себе занятой вид. Он был хмур, нечесан и, похоже, пребывал в состоянии устойчивой враждебности ко всему окружающему миру. Вряд ли он вчера остался в выигрыше, иначе держался бы совсем иначе. В ответ на Ольгин вежливый поклон кивнул так холодно, что это понял бы любой провинциал. Выжидательно уставился на стопку бумаг в ее руках с видом человека, пришедшего к зубному врачу и твердо знающего уже, что простым осмотром не ограничится.
      – Корнет? – произнес он вопросительно.
      – Белавинского гусарского, Алексей Сергеевич, – без промедления ответила Ольга.
      – Это где же такой расквартирован? – без всякого интереса продолжал поэт.
      – В Новороссии, но это абсолютно не важно сейчас, – сказала Ольга. – Будучи давним поклонником вашего поэтического таланта…
      – Ах, оставьте… – поморщился Алексей Сергеевич. – Скажу вам, юноша, чистейшую правду: к таланту непременно следует обзавестись еще и чугунною жопою, чтобы высиживать за столом дни напролет… Что у вас?
      – Я дерзнул представить на ваш суд свои первые поэтические опыты… – сказала Ольга, протягивая стопу листов. – Я, конечно, понимаю, что веду себя в высшей степени дерзко, но желание предстать перед вашим судом оказалось сильнее всего…
      Поэт с нескрываемой скукой взял у нее листы. Ольга, повинуясь его небрежному жесту, опустилась в кресло. Сама она поэтическим даром не обладала нисколечко – а потому без зазрения совести просто-напросто переписала с дюжину стихотворений, которые ей и Татьяне писали в альбомы гости.
      Должно быть, и те, кто так старательно скрипел перьями в Вязино, успехами в стихосложении похвастаться не могли – на лице Алексея Сергеевича тут же отразилась смертная тоска и уныние…
      – Странно, – сказал он, бросив на Ольгу поверх листов беглый взгляд. – Мы с вами вроде бы не знакомы, но не могу отделаться от впечатления, что я вас где-то уже видел, совсем недавно… Вы не были позавчера у Нарумовых?
      – Не имел чести, – сказала Ольга.
      – И все же…
      От волнения у нее кончики ушей стали горячими – начиналось главное…
      – Это очень просто объяснить, Алексей Сергеевич, – сказала она с расстановкой. – Вы не меня видели, а мою кузину Оленьку, вы с ней вчера танцевали у Салтыковых… Мы ужасно похожи, это все отмечают.
      – Позвольте, позвольте… Так, значит, вы…
      Ольга встала и прищелкнула каблуками, так что шпоры отозвались малиновым звоном.
      – Олег Петрович Ярчевский, к вашим услугам…
      Она с радостью отметила, что с поэтом произошли несказанные перемены: он отбросил листки с убогими виршами, вскочил, бесцельно дернулся вправо-влево (сонливость и дурное настроение улетучились совершенно), смущенно пробормотал:
      – Что же вы стоите, право, садитесь, садитесь… Действительно, вы чрезвычайно похожи… Значит, вы и будете кузен Ольги Ивановны… Семен! Семен! Ты куда провалился, болван? За смертью тебя посылать, что ли? Живо, рейнвейна, и что там у тебя еще… Одна нога здесь, другая там! Не угодно ли рейнвейна, корнет? Неожиданность, право…
      Ольга старательно прятала удовлетворенную улыбку. Любая женщина моментально поняла бы, что создавшуюся ситуацию можно смело назвать многообещающим началом: коли уж он так бурно отреагировал на упоминание о своей вчерашней партнерше по танцам, есть основания питать надежды…
      – Что же все-таки с моими первыми поэтическими опытами, Алексей Сергеевич? – спросила она настойчиво.
      – Ах, опыты… Да, конечно, опыты… Ну что вам сказать, практически в каждом стихотворении присутствуют рифмы, и размер соблюден, и… – судя по его лицу, рифмы в данный момент его интересовали менее всего. – В общем, продолжайте… Вы надолго к нам? Тоже были в Вязино?
      – Нет, – сказала Ольга. – Честно признаться, я вообще не общаюсь с князем – старые семейные раздоры, знаете ли…
      – Жаль…
      Это было произнесено с неподдельной грустью – ага, догадалась Ольга, он наверняка считал, что «корнет» может ввести его в дом Вязинского. Вот именно, многообещающее начало…
      Чтобы чуточку пришпорить события, она сказала:
      – Откровенно говоря, я дерзнул к вам явиться по настоянию кузины. Она крайне высоко вас ценит и сегодня, когда мы виделись у Олесовых, только о вас и говорила. Весьма рада была с вами познакомиться, вспоминала о вчерашнем бале…
      – Ну, не преувеличивайте, – сказал Алексей Сергеевич таким тоном, словно страстно желал, чтобы его слова немедленно опровергли. – Она пользовалась таким успехом, что моя скромная персона должна была совершенно потеряться на фоне всех этих блестящих кавалеров…
      – Что за вздор! – энергично сказала Ольга. – Ни о ком из этих кавалеров она ни словечком не упомянула, а вот о вас говорила с необычайным воодушевлением… Что это?
      Поэт тоже повернулся к двери, за которой происходило что-то непонятное и шумное – грохотали шаги, звенели шпоры, послышалось унылое бормотанье Семена – а в следующий миг дверь распахнулась и, оттесняя унылого цербера, в комнату ворвались несколько офицеров: Василий Денисович Топорков (он-то главным образом и производил весь этот шум), двое его однополчан (судя по мундирам, гродненских гусар) и невысокий конный артиллерист с усами едва ли не шире эполет.
      – Ба! Ба! Ба! – загремел Топорков. – Ну, это уж, Алешенька, ни в какие ворота не лезет: в такой прекрасный день сидеть в халате, словно орловский помещик, бумагами шуршать, аки крыса канцелярская… Мы за тобой, и не перечь! Коляски у крыльца, шампанское грозит степлиться… – он наконец обратил внимание на постороннего офицера. – Корнет? Не имею чести…
      Ольга испытала секундное замешательство – столь неожиданным оказалось вторжение доброго знакомого. Присмотревшись к ней внимательно, Топорков вдруг патетически воскликнул:
      – Минуту! Молчание, господа, молчание, я должен умственно сосредоточиться…
      Все притихли. Ротмистр выпрямился посреди комнаты, сделал чрезвычайно озабоченное лицо, свидетельствовавшее об усиленной работе мысли, упер в лоб указательный палец и простоял так некоторое время. Окружающие смотрели на него с недоумением.
      – Вот оно! – ликующе возвестил Топорков, воздев тот самый палец. – Разрази меня гром, юноша, если вы – не корнет Ярчевский, кузен Ольги Ивановны!
      – Действительно, – сказала Ольга, поклонившись. – Олег Петрович Ярчевский, к вашим услугам… Как вы догадались?
      – Голова гусару дана не для того только, чтобы отращивать на ней усы и бакенбарды, – важно сказал Топорков. – Увидевши мундир Белавинского гусарского и ваше поразительное сходство с Ольгой Ивановной, я употребил присущую мне интуицию и моментально сделал логические умозаключения… – он гордо оглядел друзей. – Таков уж я, да-с!
      – По уму, Васенька, тебе б давно в генералы, – сказал артиллерист.
      – Увы, друг мой Лихарев, увы, – воскликнул Топорков. – В генералы не выйдешь без приличной войны, а в Европе вот уж четверть века царит такая скука, что застрелиться тянет… Ну что же, господа, знакомьтесь – кузен Ольги Ивановны, корнет Ярчевский, поручик Тучков, поручик Тулупов, капитан Лихарев. Должен вам сказать, господа, что не далее как вчера Ольга Ивановна просила меня взять господина корнета под свое покровительство, о чем я сейчас и объявляю. Ну, наконец-то, будем знакомы, у нас, гусар, попросту! – он сграбастал Ольгу в охапку и крепко обнял, едва не поломав ребра. – Покажись-ка, молодой человек, покажись… Ну что же, все не так уж скверно. Вид, в общем, бравый, мундир сидит отлично… усы, конечно, очень не помешали бы, ну да это дело наживное… Орел! А на Ольгу-то как похож! Ежели нарядить тебя в платье, пожалуй, и не отличишь!
      Решив, что кашу маслом не испортишь, Ольга выпрямилась, положила руку на эфес сабли и произнесла ледяным тоном:
      – Вы хотите сказать, господин ротмистр, что гусарский корнет – а точнее я сам, в женском платье был бы неотличим от девицы?! Да за подобное оскорбление следует…
      – Браво! – воскликнул артиллерист. – Вот это – лихо! Ну что, Васюк, будете рубиться? Комната просторная…
      – Ну! Ну! Ну! – вскричал Топорков, прижав руки к груди умоляющим жестом. – Ну прости уж, брат, с языка сорвалось, язык у меня, все говорят, без костей… А ты, князь, думай, прежде чем говоришь. Ольга Ивановна мне, как человеку чести, доверила покровительство над ее кузеном, кое я клялся исполнить в точности – и прикажешь с ним рубиться сразу же? Я сболтнул, он был настолько благороден, что извинил… Ведь верно?
      – С условием недопущения подобного впредь, – сказала Ольга.
      – Горяч! – удовлетворенно сказал Топорков, покосился на стол, где в беспорядке валялись листы бумаги, исписанные убогими виршами провинциальных рифмоплетов. – Положительно, господа: они тут и в самом деле стишки читают! Боже мой, что творится с даровитой молодежью, какое она себя находит времяпровождение… Алешка! Надевай сюртук, и едем веселиться. Говорю тебе, две коляски у крыльца, нас уже ждут, все глаза проглядели… Живо, живо! А то не посмотрю, что ты состоишь при Третьем отделении, так всыплю… Ну, собирайся! – он схватил поэта в охапку, вытолкнул его из комнаты и оглушительно заорал в незакрытую дверь: – Семен, каверза ты двуногая, живо одеваться барину! Сейчас поедем, господа… – он вернулся к Ольге и дружески приобнял ее за плечи. Заговорил с чрезвычайной серьезностью: – Ну что же, корнет, Василий Денисыч Топорков не привык манкировать своими обязанностями и нарушать слово. Коли уж я твоей кузине обещал стать для тебя и покровителем, и лоцманом в житейском море сего богоспасаемого града, я, будь уверен, за дело возьмусь всерьез и в два счета из провинциального мальчишки сделаю совершеннейшего петербуржца, совершеннейшего гусара… Ты, конечно, понтируешь?
      – Как же без этого, – кивнула Ольга.
      – Прекрасно. Гусар без карт – не гусар. Только уговор: без моих советов не понтировать! А то, знаешь, братец, тут есть иные дома, где не то что семишник , а орех с рождественской елки ставить не годится… Ну, я тебе потом подробно разъясню, у кого играть можно, а кого следует обходить десятой дорогой. Что у нас далее?
      – Дуэли, разумеется, – сказал один из гусар.
      – Э, нет! – живо возразил Топорков. – Вот с этим мы как раз спешить не будем. Искусству хладнокровного бретерства тоже следует учить долго и старательно – чтобы юнец и по сущим пустякам не лез в драку, и не трусил в серьезных делах… Дуэльное искусство мы отложим на потом, для карт сейчас не время… Остаются иные доблести, которыми должен обладать настоящий гусар, и мы немедля отправимся знакомить новичка с необходимыми гусару навыками… Алеша! Ну где ты там? Не во дворец собираемся, право!
      И, едва завидев Алексея Сергеевича, схватил его под руку, увлекая к дверям. От Топоркова исходила некая особенная сила, время в его присутствии словно ускоряло бег, а люди начинали двигаться так прытко, как сами за собой не подозревали. Миг – и Ольга очутилась в одной из двух колясок, еще миг – и они уже не на Мойке, а на Большой Подяческой… По громогласному указанию Топоркова кучер натянул вожжи возле неширокой лестницы трехэтажного дома, и все со смехом и шутками выскочили из колясок. Ольга, не собираясь ни о чем спрашивать, попросту шла за спутниками, с любопытством оглядываясь. Они оказались в обширном вестибюле с уходящей наверх мраморной лестницей, устланной ухоженным ковром со сверкающими медными прутьями. Дверь за ними с поклоном притворил осанистый седоусый швейцар в ливрее с тремя воланами и несколькими медалями на груди, судя по усищам и выправке – отставной солдат, быть может, даже гвардейский.
      Ольга спросила осторожно:
      – А удобно ли мне являться в незнакомый дом? Я ведь не знаю хозяев…
      Судя по тому, что она уже видела, дом был если не роскошным, то безусловно богатым и какому-нибудь мелкому чиновничку принадлежать не мог – бери выше…
      Все расхохотались, словно услышали невероятно остроумную шутку, а громче всех, конечно же, Топорков.
      – Бесподобно, мой юный друг! – еле выговорил он, смахивая даже слезу. – Экий ты остряк! Удобно, конечно, еще как удобно, а что до знакомства с хозяйкой, то ты его сей же миг и сведешь, вот она, грядет голубица!
      На площадке показалась белокурая женщина лет тридцати, в сером платье из узорчатого органда с рукавами а-ля пагода, с роскошным брильянтовым ожерельем на шее. Ольга с первого взгляда определила, что это настоящие брильянты, а не стразы из дешевого стекла. Положительно, бедностью здесь и не пахло…
      – Боже мой, какая честь! – воскликнула дама, лениво улыбаясь полными алыми губами. – Василь Денисыч… И какие люди с вами… Один только милый юноша мне незнаком…
      – Ну, это дело поправимое, – прогрохотал Топорков. – Мадам Изабо, позвольте вам представить моего лучшего друга и, некоторым образом, протеже, корнета Олега Петровича Ярчевского…
      Должно быть, ротмистр был очень уж накоротке с хозяйкой дома, если так запросто называл ее по имени – а впрочем, он со всеми был накоротке уже через пять минут после знакомства. Как бы там ни было, хозяйка, ничуть не обижаясь на фамильярность ротмистра, протянула Ольге руку для поцелуя – и при этом окинула столь проницательным взглядом светло-серых глаз, что Ольге на миг показалось, будто ее маскарад раскрыт. Ей в жизни не приходилось целовать руку женщине, а потому поцелуй получился чуточку неуклюжим – что, конечно же, окружающими будет принято всего лишь как свидетельство юности и провинциализма корнета, так что оснований для беспокойства нет. Но все же до чего проницательней взгляд у этой мадам Изабо…
      Оставив в прихожей сабли, все направились в гостиную, где был накрыт овальный стол. Несколько минут спустя Топорков весело обратился к мадам Изабо, занявшей место во главе стола:
      – Соблаговолите взять своей белоснежной ручкой колокольчик, звезда моя парижская…
      Очаровательно ему улыбнувшись, мадам Изабо взяла со стола изящный позолоченный колокольчик на длинной ручке великолепной работы и несколько раз им тряхнула. Моментально распахнулись две другие двери в глубине гостиной, и оттуда, посмеиваясь и щебеча, появилось полдюжины молоденьких девиц – одна другой краше. Все они были изящно причесаны, одеты в модные платья – но из чрезвычайно тонкого муслина, с чуточку большими, чем дозволяли приличия, вырезами. Да какая уж чуточка – это уж форменная непристойность получается, подумала Ольга в некотором смятении.
      Девицы, подойдя к столу, моментально, без церемоний и представлений, уселись на свободные кресла, улыбаясь мужчинам самым непринужденным образом. По правую руку от Ольги оказалась вертлявая симпатичная брюнеточка, декольтированная до того раскованно, что благонравной девице и смотреть в ее сторону было стеснительно…
      – Меня зовут Луиза, – сказала она, подмигивая Ольге. – Вы, стало быть, уже офицер? В столь юные годы, надо же… А как вас зовут, красавчик?
      – О… Олег, – еле выдавила Ольга.
      – Прекрасное имя! – захлопала в ладоши разбитная Луиза. – Налейте мне шампанского, господин корнет, поухаживайте за дамой!
      Только теперь до Ольги дошло, в каком заведении она оказалась и какова профессия мадам Изабо. Особенного смущения она не испытывала – не оранжерейный цветок, в конце-то концов, – но ее вдруг прошиб идиотский смех, который она сдержала с превеликими трудами. Ситуация и в самом деле была препикантнейшая: оказаться в публичном доме, будучи в роли мужчины… Не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать, до того забавно и заковыристо…
      Она бросила быстрый взгляд по сторонам. Ее спутники чувствовали себя, как рыба в воде: наливали девицам шампанское, о чем-то с ними шутили, держались непринужденно, с уверенностью завсегдатаев. Ай да Василий Денисыч, то ли сердито, то ли смешливо (она и сама не понимала) подумала Ольга. Так-то он понимает свои опекунские обязанности, так-то он полагает нужным помочь освоиться юному провинциалу… Мужчины, одно слово. Гусары…
      Опомнившись, она налила шампанского Луизе – да и себе заодно. Луиза со своим бокалом расправилась мгновенно, Ольга лишь отхлебнула глоток – зная гусарские нравы, с вином следует обращаться осторожно, потому что тостов будет бесчисленное количество…
      – Эй! Эй! – недовольно возгласил сидевший по левую руку от нее Топорков. – Корнет, так не годится! Что ж ты, братец, будешь за гусар, ежели хватаешь эти дамские наперсточки? Это, приятель, рюмка, – произнес он с явным отвращением. – А гусару из таких пить не пристало!
      Ольга еще раз посмотрела на хрустальный сосуд у себя в руке – нет, обычный бокал, из которых обычные люди как раз и пьют шампанское…
      – Шампуз, корнет, пьют стаканами! – пояснил Топорков крайне авторитетным тоном. – Взгляни-ка на наши…
      Ольга взглянула – и внутренне ужаснулась. Перед ее спутниками стояли стаканы, куда входила едва ли не целая бутылка – и такой же, пустой, разумеется, возвышался перед ее прибором.
      Она тут же нашла великолепнейший предлог:
      – Увы, милейший Василий Денисыч, пить из стакана мне решительно невозможно. Я, видите ли, проиграл пари… ну, подробности вам вряд ли интересны, но только целый год со дня проигрыша я обязан пить исключительно из бокалов… Осталось три месяца…
      – Черт знает что за нравы у вас в провинции, – в сердцах сказал артиллерист. – Ну нельзя же заключать пари со столь садистическими условиями! Еще три месяца – только из бокалов? Застрелиться можно! – и он, схватив свой стакан, осушил его до дна так решительно, словно боялся, что и его заставят соблюдать те же условия.
      – Ну-ну… – сказал Топорков, чье лицо вдруг озарилось триумфальной улыбкой. – Нет такой преграды, которую гусар не смог взять или по крайней мере обойти… Девочки, а ну-ка принесите полковничий бокальчик!
      Сидевшая рядом с ним девица с хихиканьем выскочила за дверь и тут же вернулась, обеими руками держа перед собой… в общем-то, действительно сосуд, как две капли воды похожий на бокал, но имевший столь устрашающие размеры, что уж в него-то поместилась бы не полная бутылка, а полторы. Ольга мысленно ужаснулась, представив возможные последствия.
      – Извольте-с, мой юный друг! – торжествующе сказал Топорков. – Вот вам прекрасный повод и букву договора соблюсти, и потешить душу. Или вы скажете, что это не бокал?
      – Ну, отчего же… – осторожно произнесла Ольга. – Он имеет полное сходство с бокалом, однако размеры…
      – К черту размеры! Главное – совершеннейшее сходство. Бокал это? Бокал! Так что…
      – Василий Денисыч, – сказала Ольга решительно. – Вы, конечно, можете меня считать излишне щепетильным в вопросах чести, но я ничего не могу с собой поделать… Когда мы заключали пари, молчаливо подразумевался бокал нормальных размеров. Так что, тысяча извинений, но с ним я и останусь…
      – Оставь, Васюк, в самом деле, – сказал артиллерист. – Наш корнет крайне серьезно относится к делам чести, а это стоит лишь поприветствовать…
      – Ну, я-то хотел как лучше, – чуть обиженно пробасил Топорков. – Ладно, унесите…
      – Из него что, кто-то пьет? – спросила Ольга.
      – Еще бы, корнет! – фыркнул артиллерист. – Еще бы! Это – персональный бокал полковника Чевакинского, который все сосуды, имеющие несчастье оказаться меньше, решительно презирает, в руки не возьмет даже под угрозой смерти… Ваше здоровье!
      Шампанское лилось рекой, гремели тосты, смеялись раскрасневшиеся девицы, артиллерист подхватил свою, с позволения сказать, даму и пустился отплясывать с ней мазурку без музыки, Топорков взялся рассказывать довольно смешную, признаться, но совершенно непристойную историю про гусарского вахмистра, оказавшегося на постое у женатого мельника… Веселились все, один только Алексей Сергеевич держался чуточку натянуто, временами поглядывая на Ольгу с каким-то странным выражением. Ага, догадалась она, развеселившись от слегка ударившего в голову шампанского, опасается, что «корнет» ненароком проговорится кузине, какое заведение они совместно посещали. Но если его заботят такие вещи, значит… Пора удвоить усилия и пришпорить интригу, вот что это значит.
      Как она ни береглась, как ни пропускала тосты, притворяясь, что пьет наравне со всеми, совсем не пить или ограничиться парой глотков оказалось невозможно – Топорков, как ни был увлечен своей девицей, все же строго относился к своим опекунским обязанностям, как он их понимал, и частенько подливал Ольге, приговаривая:
      – Настоящий гусар обязан истребить все шампанское на свете… или по крайней мере сделать для этого все, что в его силах!
      Как-то так само собой получилось, что Ольга оказалась в узком коридорчике – Луиза, похихикивая, вела ее под локоть, раскованно прижимаясь и играя бесстыжими глазами. Они оказались в небольшой комнатке, где клятая девица, не теряя времени, повисла у Ольги на шее и полезла целоваться, хихикая:
      – Ой, господин корнет, а вы, я смотрю, и целоваться не умеете, как интересно… Как романтично… Не волнуйтесь, я вас быстренько обучу всем премудростям…
      Бабушку свою поучи на плетне кукарекать, сердито подумала Ольга, решительно отстранила Луизу, нацелившуюся было расстегивать пуговицы ее доломана, села в кресло и сказала тоном, не допускающим возражений:
      – Вот что… На людях я еще соблюдал, если можно так выразиться, приличия, но теперь изволь не приставать. У меня есть невеста, и я ее люблю по-настоящему, так что никогда… Ясно тебе?
      На кукольном личике Луизы изобразилось искреннее изумление, она широко распахнула глаза.
      – Но ведь одно другому не мешает? Знаете, сколько я повидала страстно влюбленных, счастливых молодоженов и прочих? Все к нам захаживают, а вы как думаете? Потому что одно дело – высокие чувства, а совсем другое – мужское веселье… – и она недвусмысленно нацелилась устроиться у Ольги на коленях.
      – Э, нет! – Ольга решительно ее отстранила. – Мало ли как у вас в Питере принято. У нас, в провинции, нравы самые старомодные.
      Луиза, по-кошачьи щурясь, шепнула ей на ухо:
      – Вот и прекрасно. Давайте я вас чему-нибудь такому научу, что вам потом поможет невесту привести в совершеннейший восторг…
      – Брысь! – прикрикнула Ольга уже сердито. Достала золотой империал и сунула в ладошку вившейся вокруг нее девице. – Получишь еще столько же, если не будешь приставать… и потом всем расскажешь, что господин корнет себя вел очень даже мужественно… Уяснила?
      – Конечно, чего мудреного? – Луиза ловко спрятала монетку за лиф. – Дело житейское, я тут всякого насмотрелась, прихоти бывают самые разные… Но что же нам так-то сидеть, молча, как сычи? Хотите, господин корнет, я вам расскажу про свою злую судьбинушку и горькую участь, которая меня сюда загнала?
      – Валяй, – сказала Ольга, откинувшись на спинку кресла. Хмель, к счастью, вроде бы понемногу выветривался.
      В течение следующего получаса она выслушала пространную, невероятно душещипательную историю несчастной девицы, оказавшейся здесь не по своей развращенности, а исключительно по воле жестокого рока и коварства окружающих, ступившей на кривую стезю порока. Там был и злодей-соблазнитель, циничным образом воспользовавшийся неопытностью благонравной девицы, и суровые родители, не способные проявить сострадание к случайно оступившемуся дитяти, и завистники-интриганы, окончательно столкнувшие на кривую дорожку нуждавшееся в поддержке и сочувствии беззащитное существо. Словом, классический набор слезливых сцен, показывавших, что Луиза, безусловно, знакома с французскими авантюрными романами, откуда и черпала душещипательные сцены и замысловатые интриги – прямо-таки пригоршнями. Ольга не мешала ей увлеченно врать – все равно нужно было как-то скоротать время. Потом она еще долго выслушивала жалобы на чертову француженку мадам Изабо, тираншу, грабительницу и скопидомку. Напоследок решительно отвергла недвусмысленные намеки насчет того, что господину корнету неплохо было бы взять девицу на содержание, коли уж он намеревается вести в Санкт-Петербурге светский образ жизни.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19