Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Домзак

ModernLib.Net / Отечественная проза / Буйда Юрий / Домзак - Чтение (стр. 11)
Автор: Буйда Юрий
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Кирцер и прокурор, сидевшие за приставным столом, переглянулись. Подполковник был уже без мундира, в блекло-голубой рубашке с погонами, темной от пота на животе.
      - Почему-то мы вас ждали, господин Тавлинский, - меланхолично проговорил прокурор.
      - Погоди, Пряженцев. - Кирцер подошел к Байрону, вытиравшему платком слезы, и участливо поинтересовался: - Как там Майя Михайловна?
      - Нормально. Мне нужно свидание с задержанным Звонаревым.
      - Вы родственник? - ехидно вопросил прокурор.
      - Брат.
      - Во Христе, конечно, - продолжал ехидничать Пряженцев. - Может, сперва нам расскажете про все, что знаете?
      Поджав губы и неодобрительно покачивая головой, Кирцер откупорил бутылку минералки, налил Байрону и - прокурор с отвращением мотнул головой себе.
      - Ну по обычаю - не чокаясь.
      Они выпили водки.
      - Весь город знает, что у тебя в бутылках из-под минералки водка, сказал прокурор.
      Байрон закурил.
      - Вот что, братцы, дайте мне немножко времени побеседовать с этим типом, а потом можете протоколировать мои показания. Если захотите, конечно.
      - Показания? - искренне удивился Кирцер, посасывая лимонную дольку. Ты свидетель. Или ты заранее знал о готовящемся преступлении, но не донес органам правопорядка?
      - Не знал.
      - Тогда на кой тебе хрен свидание с задержанным? - ласково спросил Кирцер. - Выпей-ка еще водочки да топай домой, Байрон. Там Майя Михайловна, там вообще, я думаю, переполох... Хотя, насколько я знаю этих баб, переполоха они не допустят.
      - Никакого переполоха, - подтвердил Байрон. - Я не шутить сюда приехал, братцы. Мне нужно с ним поговорить. Очень нужно. Я даже думаю, что после разговора со мной он может сделать официальное заявление под подпись.
      Пряженцев мелкими глотками выпил из своего стакана, взял с блюдца дольку лимона, бросил в рот.
      - Прошу слова, - сказал он. - Братцы! - язвительно добавил он. - То, что я сейчас скажу, так сказать, не для протокола. Так - предположения. Предположение первое: господин Тавлинский уверен, что убийцей его деда является задержанный Звонарев. И ему вовсе не нужно было перелезать забор, прятаться под кустом. Зачем? Он был внутри дома. Это предположение второе. Третье же предположение касается того места, где в действительности отсиживался - точнее, отлеживался - господин Звонарев. Вы, Байрон, могли поначалу этого и не знать. Как и я. Но вы же опытный следователь. И вскоре, если не сразу, догадались, кто мог изнутри отключить сигнализацию, а после совершения преступления - включить ее. Именно тот, кто отлеживался в доме.
      - Мы же вроде бы договорились о Татах, - вставил Кирцер.
      Но прокурор не обратил на его слова никакого внимания.
      - И вот сейчас вы примчались сюда, чтобы уговорить Звонарева не марать вашу мать. Ведь он у нее провел ночь. Она знала, что он выходил. Ну, сказал, что в туалет. Но уже наутро, когда Майя Михайловна узнала об убийстве, она сразу поняла, в какой такой туалет выходил Звонарев. И ни словом, ни намеком не обмолвилась об этом следствию. Тем самым она покрыла преступника, совершив преступление, как вам отлично известно, полежащее уголовному наказанию.
      Байрон закурил другую сигарету.
      - Все возвращается на круги своя, - со вздохом проговорил он. - Вы работаете по одной версии, которая выглядит более или менее убедительной, хотя и неглубокой. Не обижайтесь. Вы уже допросили Звонарева?
      - Конечно, - сказал Кирцер. - Он во всем сознался. То есть в убийстве братьев Татищевых. От смерти покойного Андрея Григорьевича открещивается, как черт от ладана.
      - Тогда у меня вопрос. - Байрон встал, обдернул пиджак. - Какого черта подозреваемый в тот же день, когда совершилось убийство, демонстративно не является на работу и не отвечает на телефонные звонки? Утром он отвез Майю Михайловну на службу, оставил машину у конторы - и как сквозь землю. С оружием. Он парень не из робких...
      - Да знаем: запросили его дело из военкомата, - сказал Кирцер. - Орден за Чечню, отличные характеристики...
      - Он служил в армейском спецназе. Сначала на действительной, потом по контракту. Не случайный, значит, он был человек в спецназе. А там проходят и специальную психологическую подготовку. И вот такой человек убивает старика и сразу дает деру, прячется, сам себя выдавая головой... Он же понимал, что в Шатове ему долго прятаться не удастся, кто-нибудь увидит, сболтнет - и возьмут его тепленького. Сделав дело, он лег на дно. Осмотрелся, обдумал все, с кем-то - не знаю с кем - повстречался, разжился информацией...
      - Только затем, чтобы прийти на кладбище и на глазах у сотен людей убить братьев Татищевых? - Прокурор пожал плечами. - Слава Богу, что братья эти не знали еще о смерти племянника...
      - Обезьяна, - уточнил Байрон. - А кто убил Обезьяна, не оставив никаких следов? А главное - заманив этого осторожнейшего парня в гиблое место? И за что он убил его? А Татищевых-старших? И, если уж на то пошло, моего деда? Мотив? Патологический убийца? Маньяк? Человек, чья психика искалечена войной в Чечне, решил продолжить игру из спортивного интереса? И он вовсе не Робин Гуд, расправляющийся с самыми богатыми людьми Шатова. Цели-то выбраны одна к одной, и я ни за что не поверю, что между ними нет никакой связи. Вот об этом я и хотел с ним поговорить. - Он налил себе полстакана водки, махом выпил. - А мать мою опозорить - для этого, уж извините, большого ума не надо. Она и сама...
      Кирцер положил руку ему на плечо.
      - Ладно, сынок. Но ты-то хоть знаешь, в чем тут все дело? Или только догадываешься?
      - Можно я отвечу вам после встречи с ним?
      - Его мы обыскали, ничего не нашли. Сидит в отдельной камере.
      - Официально прошу обыскать и меня. А то в случае чего все на меня свалите.
      - В случае чего? - подскочил прокурор.
      Байрон посмотрел на него в упор.
      - Видал я таких парней, как Звонарев. Похоже, он дошел до точки. То есть задание выполнил и может возвращаться. А возвращаться некуда. Я не шучу: он все мосты за собой и впереди сжег.
      - Впереди его ждет тюрьма, - угрюмо сказал прокурор. - Может, пожизненная.
      - А вы не задумывались, почему этот лихой спецназовец не смылся с кладбища, хотя в той толпе и суматохе мог это сделать запросто? Их же этому учили. Но не смылся - сдался. Да еще, кажется, посмеивался. Это-то и странно.
      В сопровождении милиционера с кобурой на толстой ляжке, насвистывавшего "чижика-пыжика", Байрон поднялся на второй этаж, в торце которого зеленела свежей краской металлическая дверь. За нею оказалась решетчатая.
      - К тебе на свиданку, Звонарев! - крикнул милиционер, запирая за Байроном решетчатую дверь.
      - А, палач пришел! - приветствовал Звонарев посетителя. - Я уж боялся, что мамаша припрется. Садись, герой.
      Камеру ремонтировали, видать, недавно: едко пахло свежей краской, которой не покрыли только рукомойник, унитаз да оконную решетку.
      Байрон закурил, придвинул пачку сигарет и зажигалку Виктору.
      - Устроил ты сегодня цирк на кладбище!
      - Ты об этом пришел поговорить? Так я и протокол уже подписал.
      - Не все подписал! - сердито возразил Байрон. - И я к тебе без протокола пришел. Кончай паясничать, кури и слушай, а потом будешь вопросы задавать. Или не задавать. - Он глубоко затянулся, выпустил дым клубами под потолок. - В ту ночь ты ночевал у матери. Именно ты отключил сигнализацию, а когда убил деда, включил. После чего наскоро принял душ и вернулся наверх. Во всяком случае, если дойдет до настоящего дела, найдутся два свидетеля, которые подтвердят мои слова.
      - И насчет убийства деда? Одно дело - видеть меня той ночью в доме, совсем другое - свидетельствовать об убийстве. Ты следователь - лучше меня эту разницу понимаешь.
      Байрон по-прежнему смотрел в потолок, гадая, что это за черная точка прилипла к краске. Скорее всего муха.
      - Но, если все знаешь, зачем пришел? Пиши докладную, пусть проверяют, доказывают...
      - Ничего я писать не буду. Не затем пришел. - Он наконец опустил голову и посмотрел на Виктора в упор. - Если что захочешь добавить к своим показаниям, твое дело. Но у меня сложилось впечатление, что тебе наплевать и на следствие, и на суд, и на свою жизнь. Я встречал таких ребят в жизни и на допросах: если они чего решили, то задачу выполняют до конца. Ты свою задачу выполнил. А докладывать некому - ни командиров, ни Бога. И база сгорела, на которую надо бы возвращаться. Ты поставил на себе крест. Иначе ты не сдался бы просто так на кладбище, а исчез - ищи ветра в поле.
      Виктор молча курил.
      - Вообрази такую фантастику: тебя сейчас взяли бы да выпустили. И что? Пошел бы с матерью картошку копать? Или за баранку вернулся бы? Зеки о воле мечтают с первого дня, а ты не зек. Поэтому и о воле не мечтаешь. Для тебя все кончилось. - Байрон прикурил новую сигарету от окурка. - Сколько в Шатове бывших чеченцев? Ну которые в Чечне воевали?
      - Не знаю... с десяток наберется - тех, кого я знаю...
      - И все служат - кто у Таты, кто у Тавлинских. Ну Тавлинские не в счет. Тебя интересовали те, которые крутились вокруг Таты да Обезьяна. Ты не мог поверить в случайность гибели брата, а если это не случайность, значит, есть исполнители и заказчики. Шатов - город маленький, здесь все тесно живут. Как в бане. И все знают друг дружку наперечет - не по имени, так в лицо. А уж бывших вояк просто магнитом каким-то друг к дружке тянет. Вот и ты потянулся к этим парням. Вспомнить былое, пивка попить... Ты меня останавливай, если заврусь.
      - Так это и ишаку понятно! - Виктор оживился. - Есть тут такие ребята. Мы у Махмуда собирались... это кличка у него такая - Махмуд: больно на чеченца похож. В плену у них побывал, бежал, снова повоевал, а потом мать его получила письмо из госпиталя: забирайте, мол, сына. Потому что он стал никому не нужный инвалид. Урод: голова да туловище, а руки оборваны, ноги по колена... Когда у него собирались, я Махмуду к правой руке... к обрубку... скотчем стакан приматывал - не с ложечки ж его водкой поить. А так он сам... хоть и со скотчем... Вы бы, говорит, ребята, мне бы бабу какую скотчем к одному месту прилепили, а то мочи нет. - Зло усмехнулся. - Ему еще двадцати пяти нету, парень видный, а какая девушка за него пойдет? Наипаршивейшая овца - и та не пойдет. Так знаешь, Байрон, как он наловчился дрочить? Чужими руками!
      - Сестра или мать?
      - Мать.
      - Знаю я таких ребят... Но ведь от них-то ты - может, даже случайно - и узнал, что брата твоего послал на смерть Обезьян.
      Виктор промолчал.
      - Остальное для спецназовца - дело техники. Выяснил, куда Обезьян возит девок на случку, проследил, приставил пушку к виску. Но прежде спросил, кто этого дурака надоумил Мишу в реку столкнуть. Тот раскололся. Получился замкнутый круг: Тавлинский - братья Татищевы - Обезьян - старый Тата...
      - Тата сам помер.
      - Остальных ты прикончил. Все, больше мстить некому. Ну, можно, конечно, еще и Оливию на тот свет отправить вместе с Майей Михайловной... еще кого-нибудь из Татищевых... Домзак взорвать...
      - Хватит с них. А Домзак взорвать - это саперную роту надо звать. У меня была мысль - поджечь его. Даже бочки с горючкой повсюду расставил. Но - плюнул. Дерево сгорит, а камень? Разве что церковь сгорит: у нее же только фундамент да первый ярус из камня, остальное - дерево. Да и пусть себе стоит, не в нем дело. Без людей он уже не Домзак, а так... хреновина с морковиной... Сколько таких хреновин по России? Все жечь? Так тогда от страны ничего не останется. - Помолчал. - В церкви запас угольных брикетов на всю зиму.
      - И что?
      - Сам догадайся. Дернешь за веревочку - бух. Конец веревочки я жвачкой залепил, чтоб не отсырела. Но выйдет разве что фокус-покус. А тебе светопреставление подавай, ведь так? Чтоб мир перевернулся и агнцы легли рядом с волками.
      Байрон пожал плечами. Да и не до этого ему было.
      - А знаешь, Виктор, у меня на душе полегчало. Правда.
      - У каждого она своя. - Виктор откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. - Ты же знаешь, я в Домзаке родился и вырос и ничего, по сути, кроме Домзака и не видал. Стены, церковь, Ста... Однажды зимой в Домзак какой-то нищий-пренищий старик приполз. Залез в кочегарку, пожил там дня два-три и помер. И брат мой говорит: закончилось его Никогда. Я не понял. Какое, говорю, никогда? Он мне и объяснил... Выпивал он уже помаленьку, а тут просто жором нажрался, но прежде высказался начистоту. Ты, говорит, не верь старухам да попам: Бога нету, души бессмертной тоже нету, да и загробная жизнь - она только у червей на кладбище. А у людей есть Никогда. То есть вот ты смотришь на небо, купаешься в реке, дерешься с пацанами, бегаешь в школу, с девчонками там целуешься - все, все это жизнь, и это только твоя жизнь, которая не повторится никогда. Поэтому и вся жизнь только тут и называется она - Никогда. Запомнилось... Когда я из армии вернулся, стал меня к себе наш поп зазывать - отец Михаил, да ты знаешь, и все про благодать да спасение во Христе. Я его слушаю, а сам себе думаю: никогда. Ну уверую я в Христа или там в другого бога, но вера верой, а жизнь - одна, и спасения - нету. Есть только правильно организованная круговая оборона. Чтоб спасти свое Никогда. А придет время помирать, жалеть-то будешь - что? Речку, Домзак, даже школу, потому что не могу же я вспомнить того парня, которого сколько-то тысяч лет назад казнили в каком-то глухом поселке на краю света. В Иерусалиме, кажется. Я с ним не служил. Ребят вспомню... Махмуда этого со стаканом, примотанным скотчем к руке, чтобы водку сподручнее пить... Это и есть жизнь. А не философия какая-нибудь. Поэтому я и не прерывал тебя, Байрон: ты почти все верно рассказал. Но эти люди - каждый по-своему - участвовали в убийстве единственного дорогого мне человека. Единственного. И только для того, чтобы освободить Оливию для Таты! Да что ж это за люди! Это людоеды, Байрон, и, когда я это понял, я понял также, что против людоедов есть одно средство волкодав. Я поставил перед собой задачу и выполнил ее. Ты прав. Мир перевернулся? Да миру этому хоть бы хны! А вот мне - не хны. Я сделал то, что обязан был сделать, чтобы мое Никогда только моим и осталось. Так что пусть меня судят, сажают или расстреливают...
      Он махнул рукой.
      - А для меня дед вместо отца был, - сказал Байрон. - В нем еще силен был этот дух: всех держать под крылом, а если надо - в кулаке. Он погиб, Диана уезжает, Нила едва на ногах держится, остаются мать да Оливия. А года не пройдет, и меня похоронят. Меня - тоже. Врачи сказали, что и года-то не протяну. Я на все плюнул и рванул сюда, к своим. А своих - не осталось. Это трудно объяснить...
      - Вы ж все последние годы врозь жили. Ну ты, к примеру. А остальные деньги делали. А это то же самое, что врозь жить.
      - Воевал в Афгане, служил, развелся с двумя женами, сына потерял, отца потерял, деда потерял... Дядя Ваня - сколько ему осталось? Не сегодня завтра сковырнется по пьянке... И зачем жили-то? Я - зачем жил? И почему остаток жизни проведу на госпитальной койке? Меня ж как уложат, так больше и не выпустят. Все. Валар. И хотел бы что-то сделать, а не могу. Тебя убить? А ты задачу выполнил и только и ждешь, когда в тебя пальнут. Пальцем не шевельнешь, чтобы от пули увернуться. Я прав?
      - Прав, - глухо ответил Виктор. - И не будет ни меня, ни моего Никогда. А потом и твое Никогда исчезнет. Жизнь.
      - Это - жизнь? Не хочу. Пулю в висок себе засандалить - как-то глупо... хотя черт его знает... Всю жизнь думал о любви, хотел любить, хотел быть любимым. Но не умею: может, физиологически не так сделан? Но твое Никогда, честно говоря, не по мне: в нем любить можно только себя. Ладно, Виктор, пойду. Тебе решать, перед каким богом представать и какие кому докладные подавать. Можешь успокоиться: я не шпион. Наш разговор останется между нами. Поговорили - и поговорили. Спасибо, что не врал.
      Виктор встал, помялся.
      - Эй, подполковник! И тебе спасибо, что вот поговорили... Наверное, по-человечески мне уж больше ни с кем говорить не придется. Прощай, братан. Кто знает, может, мы с тобой и правда братья...
      Байрон пожал протянутую руку и отвернулся к решетке.
      Милиционер неторопливо двинулся к двери, побрякивая ключами.
      - А знаешь, что священник этот, отец Михаил, ушел?
      Байрон обернулся.
      - Как это? Что значит - ушел?
      - Русь велика. Пошел правду искать, я думаю. Не перевелись еще на Руси юродивые. А отыщет, если терпения и сил хватит, свое Никогда.
      - То есть насовсем ушел? Все бросил - дом, церковь, Любашу?..
      Виктор кивнул.
      - Все. Прощай.
      Диана изнывала от жары в машине. Пепельница была полна окурков.
      - Наконец-то! Я уж думала, тебя посадили.
      - Как видишь. Даже подписку о невыезде дезавуировали. Кстати, хочешь угадаю, кто тебе такие роскошные красные трусики подарил? С первого раза.
      - Заткнись, ты на пенсии, следователь. Мать сто раз звонила. Гости уже за столом.
      - Мне просто не терпится произнести имя донатора, вручившего тебе нижнее белье, которое - я очень надеюсь - в Москве ты ни разу не наденешь. Опусти стекла и включи кондиционер.
      Диана сняла темные очки и жалобно посмотрела на Байрона.
      - Милый мой, ты такой огромный мужичина, твоими руками оглобли гнуть, а стоило твоей матушке наговорить про меня гадостей, как ты сразу изменил отношение ко мне. Знаю я ее этот тезис: "Несчастные - опасны". Это она про меня, про меня. Это я была несчастной калекой, ковыляла, держась за стенку, и требовала особого к себе отношения. А ведь я не требовала - я терпела. Училась терпению. У самой себя училась, потому что остальным до меня и дела не было. Никому, кроме тебя и деда. Но дед был всегда занят, а ты - в Москве или еще где-нибудь. Я терпела, а чтобы терпение не стало путешествием в пустоте, я еще и думала. Я продумывала каждое услышанное слово, каждый жест, каждый взгляд и, когда встречалась со сверстниками, удивлялась: какие ж они глупые! А они не глупые, просто им не приходилось быть в роли несчастненьких. Меня просто жалели, меня не хотели держать за равную, вообще - за нормальную. Ох и много же бесов является в человеке, когда он оказывается в таком положении! По ночам я воображала целые сражения с этими бесами... как у Альтдорфера... С одной стороны, легионы белокрылых ангелов, с другой - воинство дьявола во всем его великолепии. А уж как эти бесы были великолепны! Я читала Байрона и мечтала...
      - Не люблю Байрона, - сказал Байрон. - Прости. Мы забыли о Герцоге!
      - О ком?
      - Господи, да о собачке нашей бумажной!
      Диана невесело рассмеялась.
      - А насчет красных трусиков я тебе скажу всю правду, - продолжала она с улыбкой. - Это подарок Андрея Григорьевича. Когда решался вопрос о моем поступлении в Высшую школу экономики, а потом об устройстве в Москве...
      - Погоди...
      - Нет уж! За все надо платить. Он позвал меня к себе во флигель, ну и... нет, он просто вылизывал меня языком... гладил, сажал на колени... и всякое такое... А потом подарил эти чертовы трусики. Я была покорной гурией на коленях бессильного старца. Выспренне звучит? А я так и думала до тех пор, пока он своими руками...
      - Да хватит! - уже не на шутку рассердился Байрон. - За эти несколько дней я и без того узнал о своей семье столько всего... разного... Вроде бы все это знал... или догадывался... Достали. Это я не о тебе. Поехали? Подними стекла, а теперь запускай двигатель, чтобы включился кондиционер.
      Диана запустила двигатель.
      - Сегодня я оденусь иначе, вот увидишь, - сказала она, прикусив губу. И выгуляю Герцога. Совсем собака захирела.
      Триколор на флагштоке во дворе был приспущен. Машину поставить было некуда - бок о бок стояли "Мерседесы", "Шкоды", "Форды".
      - Весь шатовский бомонд съехался, - сказала Диана.
      - Да оставь у ворот - никто сегодня ее и пальцем не тронет, - сказал Байрон. - А за нами Кирцер.
      Начальник милиции - опять в парадном мундире и с черной ленточкой на рукаве - махнул им рукой, выпрыгнув из машины. Его "уазик" развернулся на узкой улочке и скрылся за поворотом.
      - Лишь бы речей было поменьше. - Он подхватил Байрона под руку. - А твой крестник сейчас новые показания дает. Сам вызвался. Чем это ты его поманил?
      - Да так, поговорили... Можно подумать, будто вы не подслушивали!
      Они подошли к распахнутым настежь парадным дверям.
      - Только вот что... - Байрон придержал шаг. - Камера его мне больно не понравилась...
      - Не сбежит!
      - Небрежно отделана, да и линолеум на полу ни к чему. Плинтус этот корявый...
      - А чем же еще линолеум прижимать? Да плюнь! Ты думаешь, он на себя руки наложит?
      - Береженого Бог бережет. Хотя он уже и так руки на себя наложил...
      Но Кирцер уже не слушал его.
      Гости сидели за длинным столом в большой гостиной. Байрону достался стул в торце стола - напротив кресла с высокой спинкой, которое обычно занимал дед. Там стоял стакан с водкой, накрытый горбушкой хлеба. Все уже выпили и разговаривали вполголоса, только священник отец Иван методично пережевывал пищу, глядя в угол, где под торшером блестел никелированными деталями патефон фирмы "Патэ", исправно вышептывавший "Брызги шампанского". Это была любимая дедова игрушка, и Байрон не сомневался, что на домашних поминках мать непременно потребует включить этот раритет.
      Кивнув Байрону и Кирцеру, она продолжала разговор с мэром, который, судя по обрывкам разговора, намеревался устроить в Домзаке музей, а одну из новых улиц назвать в память об Андрее Григорьевиче...
      - Вы бы лучше памятник Ленину снесли! - громко предложила Диана. - Весь Шатов им провонял!
      - Памятники не воняют! - отрезала Майя Михайловна. - Когда я была в Лондоне, меня поразила центральная площадь, на которой сохранены все памятники - все без исключения. И хорошие, и плохие. Англичане не ставят своему прошлому оценок, как в школе.
      Выпивший и наскоро закусивший Кирцер поднял руку.
      - Года два назад был я на совещании в Измайлове. Так там точно такой же памятник снесли. А постамент забыли. И вот чем там алкаши развлекаются... Сам видел! Со всего маху метров с двадцати швырнут пустую бутылку в сторону места, где памятник стоял, и бутылка точно над пьедесталом - вдрызг!
      - Литература! - хихикнула Диана.
      - Нет, но что-то же в этом да есть! - возразил Кирцер.
      - Суеверие в этом есть, - проговорил отец Иван, не поднимая головы от тарелки.
      - Кто вон тот? - спросил Байрон.
      - Герман Лудинг. Говорят, будущий муж Оливии, - небрежным тоном сказала Диана. - Очень деловой человек. Разведен. Детей нет.
      - Часы у него на правой руке, - сказал Байрон. - Как у президента России.
      Выпив и закусив, он словно впал в легкое оцепенение, сонно разглядывая гостей. Много было незнакомых лиц - это были служащие фирмы, главным образом женщины, одетые в одинаковые темные блузы и пиджаки. Поймав его взгляд, старый Павук поднял рюмку. Байрон кивнул. Когда-то это толстопузое чудовище частенько составляло им с дедом компанию, когда они отправлялись на велосипедах рыбачить на Домзак. Дед обычно сидел на берегу молча - рыбалка его не интересовала. Зато Павук шумно радовался даже какой-нибудь тощей уклейке, попавшейся ему на крючок, и непременно предлагал "отметить это дело" глотком домашнего вина из оплетенной фляги, притороченной к велосипеду. Байрон вспомнил о завещании, которое следовало отдать Павуку-младшему.
      Сзади неслышно подошла Нила.
      - Ты чего такой смурной? - Она поставила перед Байроном кувшин с самогоном. - Помяни, помяни батюшку Андрей Григорьича.
      - Мне сейчас вдруг захотелось произнести речь о красных трусиках, лениво проговорил Байрон на ухо Диане. - И учинить скандал.
      - Не добивай мать, она и так едва держится.
      Майя Михайловна вдруг громко рассмеялась на своем конце стола, оттолкнула мэра.
      - Вы еще сопляком были, когда я в школе со сцены Байрона читала! Это был мой коронный номер, его ждали, я волновалась, Господи, как я волновалась! И вот меня выпускают из-за занавеса, а я никого не вижу перед собой, зал замер, и из меня, даже не из меня... словно мною говорил другой человек, вот так точнее... Байрон! Джордж Гордон! "Дон Жуан"!
      Меж двух миров, на грани смутной тайны
      Мерцает жизни странная звезда...
      Герман Лудинг, вежливо склонив голову, изобразил аплодисменты. Служащие дамы захлопали громко, от души.
      - Стихи для студенческой стенгазеты, - пробормотал Байрон. - А тысячи русских школьников плакали над ними...
      - Ваша энергия, которую вы только что столь убедительно продемонстрировали, - проговорил мэр, - не оставляет никаких сомнений в том, что компания дома Тавлинских в надежных руках. - Он поднял рюмку. - За процветание Тавлинских! За хозяйку этого гостеприимного дома!
      Дядя Ваня сполз со стула и с рюмкой в руке направился к Майе Михайловне.
      - Я же вижу, - сказал он, - что ты, бедная, мучаешься одним и тем же вопросом: что будет? Что же будет завтра? А будет утро! И август с его дождиками, грибным запахом в лесу и золотыми ясенями на центральной площади! Мы будем жить, Майя! Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем и там за гробом скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и Бог сжалится над нами, и мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой - и отдохнем. Я верую, Майя, верую горячо, страстно... - Он опустился перед нею на колени. - Мы отдохнем!
      Майя чокнулась с ним и спрятала лицо в платок.
      - Это ж Чехов? - спросила Диана шепотом.
      - Ему особенно удаются женские роли, - сказал Байрон. - У Чехова этот патетический монолог произносит мадмуазель Соня.
      - Ванечка... - Голос Майи Михайловны дрогнул. - Лучших слов мне еще никогда не доводилось слышать, а особенно сегодня они так кстати... я не знаю, что еще сказать... За дядю Ваню!
      - Что с тобой, Байрон? - спросила Диана. - У тебя физия байроническая.
      - Что-то не так. - Встрепенувшись, он махом выпил рюмку. - Я сегодня разговаривал со Звонаревым...
      - Ты бы слышала, Дианочка, как он с ним разговаривал! - вмешался Кирцер.
      - Я же говорил: подслушивали. Впрочем, нет возражений.
      - Байрон показал, что не зря хлеб ел в прокуратуре, - продолжал Кирцер. - Такую цепь сковал и так ею оплел этого негодяя, что я аж ахнул. Факт к факту, довод к доводу, а в результате - замкнутый круг, из которого этому Звонареву ни за что не выбраться. - Он чокнулся с Байроном. Поздравляю. Я тебе не говорил... но через пять минут после твоего посещения он потребовал следователя для дачи новых показаний... Наше здоровье!
      - А правда, что вас с Оливией молнией ударило, когда вы в дупле дерева спрятались? - спросила Диана.
      - Правда. Врачи говорили, что она чудом жива осталась.
      - Закройте двери! - крикнула Майя Михайловна, и один из "субботних" бросился в прихожую. - Какой ветер!
      - Интересно, дед всех этих баб перетрахал или не успел? - Байрон прищурился. - После обеда он затаскивал в комнату отдыха свою секретаршу. Каждый день, вообрази.
      - Слыхала. И не только секретаршу, но и кой-кого из домашних.
      - Но-но!
      Снова подошла Нила.
      - Евсей Евгеньевич, вас к телефону.
      - Кто? - Кирцер достал из кармана мобильник.
      - Дежурный. Говорит, срочно.
      - Прошу прощения. - Он вылез из-за стола и направился к коридору, ведущему из зала в кухню.
      - Ты припер Звонарева к стенке? - спросила Диана.
      - Сейчас я в этом уже не уверен. И с каждой минутой... никакой там железной цепи, понимаешь, не было... И что-то я вдобавок упустил. Или не понял. Или не учел, не знаю.
      - Пусть сами разбираются...
      Кирцер из коридора делал знаки Байрону.
      - Извини. - Байрон поднялся. - Сейчас вернусь.
      - А я пока трусики переодену, - хихикнула Диана. - И проверю, как там себя Герцог чувствует. Сегодня я хозяйка. Ты понимаешь?
      - Меня тоже очень интересует его самочувствие.
      Он с трудом улыбнулся ей.
      Байрон чувствовал тяжесть во всем теле и при этом - усталость и пустоту в груди.
      - Только что в камере обнаружили тело Звонарева, - вполголоса сообщил Кирцер. - Он перепилил себе горло куском ножовочного полотна.
      - Перепилил?
      - Может, с собой пронес, может, в камере отыскал. - Кирцер выругался. Ты представляешь? Двенадцатисантиметровым куском ножовочного полотна перепилить себе горло! А потом лег на койку лицом вниз. Дежурный велел ему чаю дать на сон грядущий, вот и обнаружилось. Дай закурить! - Пыхнул дымом. - Слава Богу, дал признательные показания, все честь по чести, с росписью и датой. Во всем, гад, сознался. Я поехал. Извинись за меня перед матерью.
      - Можно через кухню выйти, Евсей Евгеньевич, - предложил Байрон. - Где ваша фуражка?
      - В машине. - Он поднес к уху мобильник. - Лиховцев, к воротам, живо! Через кухню?
      Байрон проводил его к черному входу и вернулся в зал.
      - Что-то случилось? - спросила Майя Михайловна. - Кирцер даже не попрощался.
      - Просил извинить: срочные дела.
      - А. И вы тоже?
      Мэр развел руками.
      Байрон остановился за спиной Оливии и, выждав мгновения, когда Герман Лудинг отвлечется на разговор с соседкой слева, вполголоса произнес:
      - Мне нужен укол. Тот самый.
      - Придется подождать. - Оливия взглянула на него снизу вверх. - Тебе неплохо бы сейчас прилечь: на тебе лица нет.
      - Его на мне давно нет.
      "Мы отдохнем!"
      Байрон не раздеваясь лег поверх одеяла и закурил.
      Мысль, которая тревожила его, казалась дикой, абсурдной, потому что ни в какую логическую схему не укладывалась, но эта мысль не отвязывалась: в той цепи - Обезьян - Таты - Тавлинский - дед оказывался лишним. Понятны убийства Татищевых-старших и их отпрыска, которые были заказчиками убийства Звонарева-старшего.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12