Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сны мегаполиса - Гинекологическая проза

ModernLib.Net / Современная проза / Бялко Анна / Гинекологическая проза - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Бялко Анна
Жанр: Современная проза
Серия: Сны мегаполиса

 

 


Анна Бялко

Гинекологическая проза

Яслям пошли младенца, Господи Всеблагой,

Ясности мыслям, крик — молчащим устам.

Чтоб, как во тьме ступень нашариваешь ногой,

Вдруг все понять, на город глядя с моста.

Юлия Левитова

Тёплый летний день. Московский сквер, укрытый в колодце домов — ряды скамеечек, песчаные дорожки и шелестящая зелень лип, детская площадка неподалёку и небольшой водоём — место несущественно, пусть это будут хоть Патриаршие пруды, важны лишь солнечный свет, тепло, ленивый покой и переливающаяся мозаика прозрачных теней от листьев под ногами.

На скамье у дорожки сидит молодая белокурая женщина в светлом платье. Она читает книгу, ногой в то же время автоматически покачивая стоящую рядом большую коляску. Иногда, зачитавшись, она прерывает монотонность качания. Тогда из-под марлевого полога, отделяющего купол коляски от внешнего мира, незамедлительно раздаётся сонное и недовольное кряхтенье просыпающегося младенца. Женщина, виновато спохватываясь, снова начинает качать, и дитя, для порядка немного похныкав, удовлетворённо смолкает…

Благостную тишину нарушают лишь крики играющих на площадке детей. После особенно громкого их вторжения женщина сама, не дожидаясь знака изнутри, приподымает полог, обеспокоенно заглядывает внутрь, что-то осторожно поправляет. Но обитатель коляски спит. Шум тоже затихает. Солнце мелькает в листве. Глаза женщины постепенно закрываются, её тоже тянет ко сну — дают себя знать ночные бдения над младенцем. Качания коляски затихают…

Но новое кряхтение не заставляет себя ждать, и все повторяется, и длится снова — качание, плывущая тишина, солнечный свет…

Эта пастельная пастораль, или, вернее, городской пейзаж, не имеет непосредственной связи с какой-либо из героинь последующих рассказов. Это лишь взмах мимолётной вечности, полдневная мечта, если угодно, пролог, главная задача которого — добравшись до конца действия, стать эпилогом. Потому что любой из рассказов о рождённых и даже нерожденных детях должен иметь конец, и если он не похож на нашу картинку, повесть становится трагедией.

Картина кажется предельно незамысловатой, ибо что может быть естественнее, чем мать и дитя, но если приподнять полог, за простотой может открыться жизнь в таких её проявлениях, которые порой невозможно бывает предположить за стерильностью завесы.

Но все равно нет ничего радостнее, и вместе с тем целостнее и завершенней этой картины. И когда она становится эпилогом, мы можем снова и снова, не приедаясь, читать рассказы, повторяющиеся так или иначе, всегда и ежедневно — рассказы о наших вымечтанных, зачатых, живых, рождённых и ожидаемых детях.

Рассказ первый

СТРАШНО ДАЖЕ ПОДУМАТЬ

Ирочка была из тех, кого называют «мамина дочка» — тоненькая, беленькая, аккуратненькая. Она и действительно была маменькиной дочкой, ничем иным она стать и не могла бы — единственный, да к тому же поздний ребёнок, плюс две бабушки-пенсионерки, которые пылинке упасть на неё не давали, плюс мамин характер впридачу.

Мамин характер, это, что называется, была отдельная песня. Лариса Викторовна изнутри и снаружи, до кончиков безукоризненно наманикюренных ногтей была типичной редакционной дамой. Редакционная дама — есть такой женский тип — это внешность, это стиль жизни со всеми вытекающими манерами, повадками, ну и характером соответственно. Высокая и худая (не путать с дамой академической — те, как правило, слегка полноваты, что, впрочем, их не портит), как бы высохшая, с птичьим островатым носом и удивлённо поднятыми, выщипанными в ниточку бровями. Волосы выкрашены в неопределённо-каштановый (не яркий, упаси Бог) цвет и подвергнуты химической завивке. Впрочем, однообразие цвета волос определялось, наверное, не столько личными пристрастиями, сколько техническими возможностями — в парфюмерных магазинах в те времена изобилия не наблюдалось, и, кроме извечной хны, выбирать было особо нечего. Одета всегда скромно и изящно одновременно — все тон в тон, ничего лишнего, никаких брюк, никаких вам — фи, моветон, — мини. Элегантная юбка-годе, шарфик на шее, ну, может, лёгкий излишек неброской бижутерии в стиле фольк — было одно время в моде, так и прижилось. Да, и непременно крупный оригинальный серебряный перстень на сухом длинном пальце, старинный ли прабабушкин, сделанный ли народными умельцами в подпольной мастерской из мужской запонки, тут уж кому как везло. У Ларисы Викторовны, естественно, был старинный.

Работают подобные дамы, как ясно из определения, в разнообразных больших и малых редакционных коллективах, занимая должности разных уровней — от машинистки до выпускающего редактора. Причём чем меньше коллектив, тем, как правило, характернее внешность дамы. Лариса Викторовна работала в некоем географическом издательстве средней величины, должность имела не самую важную, но и не из последних, и, таким образом, ничем из ряда собратьев (сосестер) по цеху не выделялась. Ничем, кроме одного, хотя именно это одно и сыграет ведущую роль в нашем повествовании. Редакционные дамы в большинстве своём бездетны (почему — Бог весть, но факт), у Ларисы же Викторовны была дочка Ирочка, родила которую она поздно — в тридцать шесть — и для всех, включая себя самое, неожиданно. Эта неожиданность и сопутствующее ей удивление лёгким, почти незаметным для постороннего глаза флёром всегда присутствовали в отношении матери к дочке, не слишком мешая, впрочем, воспитательному процессу.

Процесс, о да, имел место быть. Ирочка с детства не мыслила себя иначе как под строгим материнским контролем, который ничуть не ослабевал даже тогда, когда та отбывала на службу. Две бабушки, живущие с ними, Ларисы Викторовны побаивались, все указания по поводу Ирочки выполняли беспрекословно, давая по вечерам подробнейший и детальнейший отчёт в каждом детском шаге и помысле. Ни в какой детский сад Ирочка не ходила, в школу-из школы (а она посещала, кроме обычной школы, музыкальную, как положено девочке из хорошей семьи, и ещё художественную впридачу) бабушки её провожали до восьмого класса, пока не была слёзно вымолена пятнадцатилетнею Ирочкой хоть эта небольшая вольность — самой переходить двор и два тихих арбатских переулка.

Не стоит думать, что Лариса Викторовна была жестока к Ирочке, ничуть, дочку она любила, другое дело, что сама любовь была для неё проявлением одной из форм обладания. Она была тираном, но тираном милостивым, кроме свободы — а зачем девочке свобода — Ира ни в чем отказа не знала, её и одевали, и учили, и к морю вывозили, благо средства позволяли. Для Ирочки же мать всегда была и образцом для подражания, и главным советчиком, чьи мнения не подвергались ни оспариванию, ни, в сущности, осмыслению.

Училась девочка хорошо, отличницей, правда, не была, но, закончив школу без троек, без больших проблем поступила в средней руки институт технического профиля. Этот технический институт был выбран Ларисой Викторовной по нескольким сущственным резонам: во-первых, поступить проще, во-вторых, от дома недалеко, а в-третьих (и именно так объясняла она выбор дочери коллегам в редакции) — «Девочка решила идти по стопам отца».

Отец — ведь был же у Ирочки и отец. Работал он инженером, или даже старшим инженером, или даже начальником группы в каком-то из многочисленных КБ, уходил на работу рано, приходил поздно, спать ложился по причине громкого храпа в отдельной комнате (ещё в одной жили обе бабушки, а Ирочка, сколько себя помнила, делила с Ларисой Викторовной раскладную софу в самой большой комнате, которая называлась гостиной). В воспитательный процесс папа не вмешивался, регулярно приносил немаленькую по тем временам зарплату, каждый год по весне вывозил семейство на дачу на стареньких «Жигулях», и на этом его отцовские функции практически заканчивались, если не учитывать тех пресловутых «стоп», по которым его дочь вступила во взрослую жизнь.

Первое время Ирочкина институтская жизнь мало чем отличалась от школьной — разве что уроков побольше, и ездить подальше, а так то же самое — «школа-дом, дом-школа, Ира, принеси маме зонтик». Училась она и здесь довольно успешно, не блистала, конечно, у них в группе были очень яркие мальчики, очень способные, они и в институт-то этот попали только будучи «инвалидами пятой группы», провалившись сперва по этой же причине на вступительных в МГУ и прочие престижные вузы. Дружить Ира ни с кем особенно не дружила, отношения со всеми поддерживала ровные, но какие-то безличные, чуть больше, может, приятельствовала с Таней, старостой группы, старательной отличницей и зубрилой. Они вместе делали лабораторные, ходили обедать, да давали друг дружке списать конспекты пропущенных лекций.

А на втором курсе — новые законы — парней с их курса позабирали в армию. Поуходили юные гении, осталось только несколько уж самых способных, тех, что и армию «отмотали». Группа, на две трети состоявшая из мальчишек, сильно обмелела, слили её с параллельной, столь же осиротелой, началось бабье царство. Ожидалось, правда, что к концу третьего курса начнут возвращаться отслужившие ребята предыдущих лет, да это когда ещё будет… А пока — тоска…

Ирочка вместе со всеми возмущалась суровостью и нелепостью призывных законов, закатывала глазки, но, по сути, происходящее не очень её волновало. Жалко, конечно, ребят, но что поделать, судьба. Никаких специальных чувств мальчики, как представители противоположного пола, у Ирочки не вызывали. А вот в аспирантуру потом попасть будет легче, среди всех этих девиц Ирочка оставалась едва ли не первой ученицей.

Так прошёл второй курс, потом и третий, а осенью, в самом начале четвёртого, в группу из академического отпуска пришла новая девочка, Соня.

Соня была яркой творческой личностью, до академа она блистала в институтской команде КВН, пела и играла на гитаре, была заводилой многих вечеров и капустников и имела массу поклонников на старших курсах, уцелевших от армейской потравы. С её приходом сонная жизнь в группе слегка оживилась, главным образом за счёт того, что к Соньке то и дело захаживали старшекурсники, тут только знай, лови момент, шептались девчонки. К ловле момента Ирочка относилась скептически, но сама Соня ей, пожалуй, нравилась. Правда, было неясно, хорошо ли она учится, все сколько-то сложные курсовые и коллоквиумы за неё писали те же поклонники, Соня только сдавала их, ангельски глядя на преподавателя из-под рыжей чёлки. Но сдавала успешно, ничего не попишешь.

В группе Соня сдружилась не с Ирочкой, к лёгкой досаде последней, а с Мариной, высокой нескладной девицей из общежития. За длинные унылые пряди волос, свисающие над ушами, Марину в глаза называли «Спаниелем», не обидно, но характерно. Под Сониным влиянием она в короткое время разительно преобразилась, коротко и стильно остриглась, перестала сутулиться, а в довершение всего уехала из общаги. Поговаривали, что Сонька познакомила её со своим приятелем, тот Маринку и приютил. Как бы там ни было, из серой провинциалки Марина к Новому году стала самоуверенной москвичкой, не хуже самой Ирочки. С Сонькой они были не разлей вода, жизнь их была окружена какими-то событиями, историями и происшествиями, какими — неясно, но по отрывочным сведениям жутко интересными.

Ирочка подумывала присоединиться к этой паре, уж больно было заманчиво, и авторитет в группе у Соньки был бесспорным, куда там старосте Тане. Но просто так, с бухты-барахты, подойти: «Давайте дружить», казалось Ирочке нелепым и недостойным, и она сильно рассчитывала в этом смысле на начало следующего семестра. Новый семестр, новая жизнь, что может быть естественней.

Отшумел Новый год, навалилась сессия. По группе ходили слухи о каком-то невероятном праздненстве, устроенным, ясное дело, Соней, что только укрепляло Ирочку в её замыслах. Странное дело, какникулы почему-то впервые показались ей длинными и скучноватыми, и (ещё более странное дело) она, тоже впервые, не поделилась своими намерениями с мамой.

Маме, впрочем, как раз в это время было не до Ирочки с её туманными планами, мама вся была обуреваема одной, но пламенною страстью — делала в квартире ремонт и меняла интерьер. Это занятие поглощало целиком не только её — обе бабушки изо всех старческих сил строчили на машинке очередные шторки и занавеси, Ирочку гоняли отмечаться в очереди на мягкий гарнитур, и даже папа не смог уклониться от развешивания полочек и карнизов. Лариса Викторовна реяла посреди всего этого, как буревестник, то и дело намечая хозяйским глазом новые свершения. Завершающим штрихом стала покупка нового столового сервиза голубого цвета, который гармонировал с цветом кухонных стен, оклеенных заново немецкой клеёнкой. На многочисленные полочки были расставлены многочисленные вазочки с собственноручно подобранными букетами из засушенных цветов, и Лариса Викторовна уже предвкушала завистливые восторги сослуживцев (не всех, конечно, а удостоенных быть приглашёнными).

На фоне разноплановых дизайнерских работ необходимость идти наконец учиться показалась Ирочке таким облегчением, что она даже устыдилась внутренне своих мыслей. В самом деле, мама для нас же надрывается, сколько сил тратит. Но возможное начало чего-то нового в жизни было так заманчиво, что, отринув угрызения совести, на первые занятия Ирочка ехала вся в предвкушении новых событий.

Ожидания обманули. Соня на занятия не пришла, говорили, что свалилась с гриппом; Марина, отсидев как на иголках первую пару, мгновенно утекла, оставив Ирочку с носом и разбитыми мечтами. Казалось бы, днём раньше — днём позже, какая тут разница, но ведь всем знакомо это чувство внутреннего опустошения, когда к чему-то готовишься, готовишься, а оно в последний момент возьмёт да и ускользнёт от тебя неожиданно.

Словом, Ирочка была расстроена. Но виду показывать нельзя было. На перерыве, когда вся группа сидела в пустой аудитории, Ира, рассказывая Тане о потрясающем ремонте, которым занималась все каникулы, вдруг заметила незнакомую девушку с русыми кудрями ниже плеч, стоящую у окна и прислушивающуюся к разговору. Та, встретив Ирочкин взгляд, не спеша подошла к ним:

— Привет. Я теперь буду с вами учиться, из академки пришла. Зовут Алина, прошу любить и жаловать.

Ирочка, поглощённая внутренними переживаниями, большого значения этой Алине не придала — подумаешь, ещё одна девица из академки, одета хорошо, но только-то. А зря.

Не будь Алины, вся жизнь Ирочкина могла бы по-другому пойти, но обо всем по порядку…

Если появление Сони внесло в жизнь группы оживление и свежую струю, то с Алиной пришло нечто совсем иное. В какой-либо общественной жизни она не участвовала напрочь, отговариваясь маленьким ребёнком. Справедливости ради, она и занятия-то посещала далеко не на все, только семинары и те лабораторные, без которых зачёта не получишь. Но при этом непостижимым образом ей удалось очаровать всех мальчиков, находящихся в ближайшем окружении. Мальчики были те ещё, юные гении, грезящие о науке, до сих пор вообще неясно было, какого они пола. А тут оказалось — мужского, ходят за Алиной табуном, носят ей коржики из буфета и спорят, кто будет с ней делать очередную лабу. И это замужняя девица! С ребёнком! Подумать страшно…

В целом же Алина оставалась для народа загадкой, никто, включая мальчиков из свиты, ничего про неё толком не знал. Была вполне компанейской, могла потрепаться на общие темы, обсудить моды грядущего сезона, одевалась сама потрясающе, тряпки только импортные, и где достаёт, поганка. Была в курсе всех новинок, будь то выставки или книги, о многом знала даже раньше других. Но все это исключительно между занятиями, а чуть звонок — фр-р, и нет Алины. Унеслась куда-то в свою отдельную жизнь. Она вообще была стремительная, влетала в аудиторию, раскидывалась, сумка, куртка, тетрадки, быстро списывала у кого-нибудь из мальчишек конспекты, на одном занятии готовилась к другому, сдавала раньше всех лабораторные, быстро что-то такое рассказывала обществу и исчезала. "Дивное явление природы, вольное в своих прихотях, "— сказал про неё кто-то из юных гениев, как припечатал.

Однажды, на каких-то замысловатых лабораторных, типа электротехники, старательная Таня болела, и Ирочка осталась без напарницы. Она было загрустила — вдвоём-то гораздо легче, но тут влетела запыхавшаяся Алина, плюхнулась на свободное место рядом с Ирочкой и стала озираться в поисках кого-то из ребят. Тут Ирочка и спроси её:

— Хочешь со мной сегодня лабу делать?

— Да? А ты одна? А у тебя и конспект есть? Здорово! Давай будем вместе делать, ну этих мужиков к черту, вечно их нет, когда надо. Пошли допуск получать, конспект я потом, в процессе перепишу.

Ирочка от такого натиска и напора слегка опешила, идея получать допуск без тщательной подготовки ей претила, но Алина в её сомнения даже вникать не стала:

— Да чего тут готовиться-то, пошли, у меня времени мало, мне ещё две лабы сегодня сдать надо. Не дрейфь, я все отвечу, ты, главное, кивай вовремя и поддакивай.

Оказалось, не одна Ирочка столбенеет от Алины, преподаватель тоже долго не выдержал, подписав Ирочкин конспект к допуску минут через пять. У Ирочки с Таней этот процесс никогда меньше двадцати минут не отнимал. В конце, правда, он робко попросил взглянуть на Алинин конспект, на что та, ласково посмотрев на него, прощебетала:

— Ой, ну он у меня там в сумке, он точно такой же, чего за ним таскаться, я вам через полчаса покажу, когда работу сдавать буду, ну что сейчас время-то терять, мы лучше пойдём работать…

С лабораторной установкой Алина обращалась столь же решительно, но возиться ей скоро надоело, она вспорхнула, слетала в подсобку и привела оттуда лаборанта, аспиранта кафедры электротехники, угрюмого молодого человека. Щебеча нечто, с Ирочкиной точки зрения совсем несусветное, и переписывая одновременно Ирочкин конспект, Алина заставила лаборанта отладить установку, провести измерения и проверить данные по таблице. Строго спросила под конец:

— Все точно? А выводы отсюда какие? — Лаборант ошалело сделал выводы.

— Ир, записывай. Это с учебником совпадает? Смотри, а то ведь ни в жизнь не зачтут, этот препод такая зануда. Записала? Ну все, пошли сдавать. Геночка, ведь ты уберёшь тут, правда, солнышко?

Совсем ошалевшая Ирочка пошла за Алиной к столу преподавателя, а не менее ошалевший лаборант долго смотрел им вслед, как сомнамбула, не понимая, а что же тут было-то…

Через полчаса Ирочка с Алиной, сдавшие три работы вместо двух, пили кофе в институтской столовке. Это Алина по выходе взглянула на часы, вздохнула, сказала: «Фу, все успела, даже время осталось. Пошли кофе выпьем?» — отказаться было невозможно. Пока они сидели, Ирочка, слегка пришедшая в себя, выразила Алине своё искреннее восхищение, на что та ответила:

— Ты понимаешь, ну некогда мне с ними возиться, у меня ребёнок там со свекровью сидит, а я её через час отпустить должна, а если делать, как все, так в жизни не успеть. Вот и приходится форсировать. Я и с парнями-то вашими общаюсь, потому что они толковые, лабу за меня могут сделать, учить опять же меньше нужно. У тебя конспекты хорошие, в них все понятно, хочешь, будем с тобой работать? От меня тоже польза есть, ты сама видела.

Ирочка согласилась, было в Алине что-то такое, из-за чего отказывать ей было нелегко. Но жалеть потом не пришлось. Так началась их дружба-не дружба, скорее сотрудничество.

Вместе делали (Ирочкины конспекты, Алинино художественное исполнение) лабораторные, вместе писали курсовые. Соображала Алина прекрасно, любые задачи решала быстро и правильно, проблема была только её поймать и усадить заниматься. Мальчики из их группы продолжали ходить за Алиной косяком, и Ирочка неожиданно обнаружила себя в центре притяжения. На вторых ролях, правда, но, когда Алина вспархивала и улетала, все лавры оставались ей по праву. Соня с Мариной, естественно, не смогли остаться в стороне; таким образом, к весне в группе сложилась вполне устойчивая компания, в которой Ирочка считалась едва ли не основателем, о чем раньше и мечтать не могла…

Как-то в начале апреля, после сдачи очередного коллоквиума, выходя из аудитории вместе с Мариной и ребятами, Ирочка с удивлением обнаружила, что Алина (сдавшая по обыкновению первой) не испарилась, как было ей свойственно, а дожидается их, сидя с ногами на подоконнике и оживлённо болтая с незнакомым парнем. Увидев, что они вышли, Алина вскочила, и все закружилось в водовороте её энергии. За последнее время Ирочка было попривыкла к стихийным бедствиям, но этот вихрь был сильнее прочих.

— Ну, наконец, а я вас жду-жду уже. Как сдали? Нормально? Слушайте, пошли в ЦДХ сходим, там выставка классная, и погода — шепчет. Да, кстати, знакомьтесь, Слава, когда-то мы учились вместе, с тех пор, правда, сто лет прошло, он успел в армию сходить, я детьми обрасти, а было время, они за мною ухаживали, да, Славочка?

Этот текст Алина выдавала уже на ходу, спускаясь по лестнице. Направлялись, естественно, в ЦДХ, вариантов не было. Незнакомый Слава все больше помалкивал. Чуть выше среднего роста, светлый шатен с серыми глазами, обычное дело, но почему-то во всем его облике читалась какая-то необъяснимая надёжность, взрослость, что ли, отличался он от ребячливых юных гениев, просто хотелось пасть на грудь и приникнуть к плечу. Смотрел же он только на Алину, при этом с таким нескрываемым восторгом, что Ирочке стало завидно и чуть-чуть обидно.

— Аль, а ребёнок у тебя с кем? — Спросила она в безотчётном желании отправить Алину домой, что ли, к её повседневным обязанностям.

— У меня сегодня отгул, — засмеялась счастливая Алина. — Детёныша мама аж до завтра вечером взяла, а муж барахло на дачу перевозит, в кои веки палец о палец. Так что часов до семи я свободна, как птица. Гуляем!

По дороге компания наткнулась на Соню. Та со своим приятелем-старшекурсником стояла в холле у выхода из института, и, увидев Славу, страшно обрадовалась:

— Славка, какими судьбами? Вернулся? Давно?

— Сонечка, как здорово. Да, отпустили наконец, я уж восстановился, почти месяц учусь.

— И не появлялся? Совести нет.

— Да знаешь, одно-другое, вот Альку встретил, а вообще все как-то поразбежались за два-то года…

— Ну, это ты не там искал. — решительно сказала Соня и взяла его под руку. — Вы куда, люди? В ЦДХ? Я с вами.

— Сонька, не кидайся на народных героев. — Алина взяла Славу под руку с другой стороны. — Имей милосердие, человек ещё не привык к нашим экспансиям, к тому же, чур, я его первая нашла.

Все расхохотались, и дружно тронулись к выходу. В дверях была обычная толкотня, трое в ряд пройти не могли, Соня отстала, а Алина так и шла со Славой всю дорогу до Центрального Дома Художника на Крымском валу.

Погода в тот день была дивная, солнце грело совсем по-весеннему, капали сосульки, под ногами текли ручьи, коллоквиум был сдан, и настроение было отличное. ЦДХ оказался закрыт по техническим причинам, плюнули и пошли через дорогу в парк Горького. Все отчего-то развеселились, мальчишки затеяли возню со снежками, Алина от них не отставала, вывозилась в снегу, запыхалась, как малое дитя. Ирочка смотрела на неё с удивлением, такое поведение казалось ей немыслимым для взрослой девушки, матери семейства к тому же.

Потом все пили горячий мутный кофе из бумажных стаканчиков в какой-то забегаловке, ели резиновые сосиски, болтали о разных разностях. Расходиться не хотелось, и Ирочке вдруг пришла в голову безумная идея.

— Ребят, а пошли сейчас ко мне? Это тут рядом, на Фрунзенской. Я только позвоню, предупрежу.

Тут она даже сама испугалась сказанного, представив себе всю эту шоблу в маминой изысканной обстановке, но слово не воробей. Все согласились с восторгом, в парке уже становилось холодновато, да и забавы на свежем воздухе себя исчерпали. Ирочка робко набрала номер в первом же попутном автомате, клянясь про себя, что все потом уберёт, ничего не испортит, только бы мама разрешила.

Но Лариса Викторовна согласилась на удивление спокойно, была милостива и ласкова.

Встретила горячим чаем с печеньем, с интересом знакомилась, беседовала светски, словом, была на высоте. Прощаясь, предлагала всем заходить, благо от института недалеко, так удобно — на огонёк. После, когда гости ушли, расспрашивала Ирочку обо всех подробно — кто, да что. Она и раньше обо всех слышала, Ирочка с ней делилась, но тут, когда сама всех увидишь, другое дело.

— А молодой человек этот, Слава, он откуда? Ты о нем ничего не говорила.

— Это Алина сегодня привела, они учились вместе до армии.

— Ну, что Алина, я заметила, он с неё глаз не сводил. Постой, ты ж рассказывала, она замужем. И сын, кажется? Однако… Бойкая девушка…

Лариса Викторовна поджала губы осуждающе, Ирочка хотела было заступиться за подругу, но что-то внутри говорило ей, что мама права. У Алины, действительно, и муж, и ребёнок, и пол-группы за ней хвостом, и все мало. А у других вообще ничего, могла бы и поделиться. Вслух, впрочем, Ирочка этого не произнесла, промямлила что-то вроде, что ничего такого, Алина-де просто активная, но мысль в голове осталась.

Слава с того дня стал постоянным членом компании, и, странное дело, Алина тоже оставалась все чаще, не убегая по своим делам. Да и сама компания сдружилась плотнее, общались уже не только в институте, часто съезжались к кому-нибудь домой. К Соне, конечно, и к Марине, но те жили по окраинам, а Ирочка — в центре, два шага от института, так что у неё собирались даже чаще.

В конце мая Марина вышла замуж, свадьбу справляли всей толпой шумно и весело, набились в крошечную квартирку Марининого мужа, гудели чуть не до утра. Соня была свидетелем жениха, а Ирочку Марина вдруг попросила быть её свидетелем. Та согласилась с восторгом, волновалась, наряжалась, сидела потом рядом с невестой во главе стола и вообще чувствовала себя весь вечер в центре внимания.

Часов в восемь Алина засобиралась уходить, ей-де пора ребёнка укладывать, без неё некому. Расцеловалась с молодыми, и вдруг, кивнув Ирочке не Славу, который тоже поднялся, предложила:

— Слушай, Ир, я Славку тебе оставляю. Чего ему со мной тащиться, пусть посидит, потом лучше тебя проводит, а ты присмотри, чтоб он тут не грустил, ладно?

Не дожидаясь ответа, вспорхнула, пошептала Славе что-то на ухо, кивнула кому-то, махнула рукой и исчезла в двери, только каблуки процокали, да лифт загудел на площадке.

Впервые в жизни Ирочку провожал домой молодой человек. Пусть не свой, пусть попросили, пусть подруга на вечер уступила, но ведь не бабушка, не папа встречал от метро… Всю долгую дорогу Ирочка сама не понимала, что чувствует, старалась изо всех сил держаться светски, говорила на разные общие темы, судорожно стараясь казаться похожей на Алину и ненавидя себя за это. Поднялись из метро, дошли до подъезда. Ирочка, видя свет в окне и понимая, что мама не спит, предложила зайти, выпить чаю. Слава отказался, сказал «Пока», потрепал Ирочку по плечу и исчез в темноте двора.

Сославшись, что страшно устала и падает, хочет спать, Ирочка ускользнула от маминых расспросов, завернулась в одеяло, дождалась, пока Лариса Викторовна заснёт, и попыталась ещё раз прокрутить в памяти события вечера. Но память не давалась, перед глазами вертелась пёстрая карусель, в которой там и сям мелькала почему-то Алина, и Ирочка так и не заметила, как заснула.

Налетела летняя сессия, пронеслась, как гроза, началась преддипломная практика. Всех рассовали по разным местам, загрузили работой. Но вечера оставались свободными, так что все равно собирались, чаще — у Ирочки (ехать всем близко), иногда у Марины, выбирались вместе в кино и на выставки. Соню же судьба занесла в какой-то подмосковный НИИ, полтора часа на электричке, она оттуда если и добиралась к вечеру, то было ей не до компании, а Алина, хоть и осталась в Москве, что-то не появлялась. Соответственно Слава тоже нечасто захаживал.

Практика кончилась; Лариса Викторовна тут же увезла Ирочку к морю, поправлять здоровье. Не то чтоб было оно очень хрупким, но все же болела девочка то тем, то другим, страдала от аллергии, а в Москве летом, сами знаете, дышать ведь совершенно нечем.

После югов планировали провести остаток лета на даче, куда заблаговременно вывезена была бабушка (другой бабушки не было к тому времени в живых) для заботы об урожае. В пересменке между приездом-отъездом Ирочка пыталась обзвонить приятелей, застала только Марину. Взаимные приветствия, расcказы о том-о сём, стали перебирать, кто где. Сонька уехала куда-то в археологическую экспедицию, пишет письма о древних скифах, а Алина…

— Слушай, вот ведь чуть не забыла, Алька-то… Ушла от мужа, забрала ребёнка, представляешь, квартиру себе организовала. Они со Славкой теперь вместе живут.

Молодец баба, слов нет.

Деталей Марина сама особых не знала, она столкнулась с Алиной около института, и та поведала ей все это, буквально стоя на одной ноге и не вдаваясь в подробности. Какие-то разборки с бывшим мужем, какие-то сложности с родителями Славы, но в будущее Алина смотрела с оптимизмом, обещая собрать всех после каникул, и уж тогда…

Не то что Маринин рассказ сильно Ирочку огорошил, от Алины ещё и не того можно ждать, да и сама она никогда ничего в виду не имела, но давняя мысль, что вот одним все, и этого мало, а другим…, пошевелилась где-то в душе, оставив по себе неприятный осадок.

В самом начале сентября Алина созвала всех на новоселье. Жила она теперь в районе метро ВДНХ, новый кооперативный дом, двухкомнатная светлая квартира. Встречали гостей вдвоём со Славой, тот держался по-хозяйски, водил по квартире, показывая, что и как. Мебель была крайне простая, да и вообще её было не много, только необходимое. Глядя на скромную обстановку, Ирочка не могла отделаться от чувства превосходства — то ли дело у них с мамой, но сама Алина была явно очень довольна:

— И главное, места много, простор, Петька может хоть на велике гонять.

Петька, Алинин двухлетний сын, находился тут же, озирал с удивлением незнакомых людей, пытался ловить за юбку Алину, которая сновала туда-сюда, накрывая в комнате стол. В какой-то момент она взяла малыша руки, сказала озабоченно: «Раздавят тебя тут сейчас, вот что», — поманила к себе Славу и вручила ребёнка ему:

— Солнце моё, подержи пока, не пускай на пол, я ещё должна пойти вилки у соседей стрельнуть, а на него тут как пить дать наступят, народ-то все к детям непривыкший. Я мигом, а потом спать его загоню, и будем садиться.


  • Страницы:
    1, 2, 3