Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Зарубежная фантастика (изд-во Мир) - Как я был великаном (сборник рассказов)

ModernLib.Net / Чапек Карел / Как я был великаном (сборник рассказов) - Чтение (стр. 1)
Автор: Чапек Карел
Жанр:
Серия: Зарубежная фантастика (изд-во Мир)

 

 


Как я был великаном
Сборник рассказов

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА ЧЕХОСЛОВАКИИ

      Когда чехословацкий писатель Йозеф Несвадба прибыл несколько лет назад на международную конференцию писателей-фантастов в США, его приветствовали там с особым уважением, как представителя литературы, давшей миру одного из основоположников современной «science fiction». Нетрудно догадаться, что речь идет о Кареле Чапеке. Чапек, пожалуй, первый в европейской литературе рассмотрел с такой глубиной и прозорливостью ту угрозу, которую несет человечеству колоссальное развитие механизации в условиях далекой от совершенства социальной организации собственнического общества.
      Чапек вошел в историю научной фантастики как изобретатель слова «робот», понятия механического двойника человека, таящего в себе и огромные возможности, и страшную угрозу. Восстание роботов, готовых смести с лица земли погрязшее в безделье и ставшее «бесполезным» человечество, — тема всемирно известной пьесы Чапека «РУР» (1920). Основные произведения Чапека, которые можно отнести к жанру научной фантастики, помимо пьесы «РУР», — романы «Фабрика Абсолюта» (1922), «Кракатит» (1924), «Война с саламандрами» (1935), пьеса «Средство Макропулоса» (1922) — представляют собой скорее антиутопии. Чапек предупреждает о той угрозе для человечества, которая таится в «отставании» социальной организации и морального уровня человечества от высочайших достижений науки и техники, всегда являющихся у писателя первопричиной катастрофы.
      В драме «РУР» роботы, страшные в своей механической целеустремленности, сметают человечество и занимают его место на планете. В романе «Фабрика Абсолюта» причиной катастрофы оказывается Абсолют — побочный продукт разложения материи, наделенный божественной силой. Абсолют обеспечивает полное материальное процветание человечества и пробуждает в душах людей великие идеалы. Но людям некогда радоваться наступившему блаженству: они заняты спорами — чей Абсолют самый правильный и самый «абсолютный», и эти споры приводят к кровопролитным войнам, в ходе которых гибнет большая часть человечества. Открытие невиданных по своей силе средств уничтожения в романе «Кракатит» также приводит человечество на грань катастрофы. Причиной катастрофы у Чапека всегда являются технические достижения человеческого гения.
      Но его, как и многих современных фантастов, пугали не столько человекоподобные машины, сколько машиноподобные люди. С наибольшей глубиной процесс создания стандартизированного, обезличенного человека-робота раскрыт Чапеком в его антифашистском романе «Война с саламандрами». Писатель усматривает основную трагедию современного технического прогресса в том, что он не отвечает своему основному назначению, не дает человеку возможности обрести цельность и гармоничность, а, напротив, «раздробляет» его личность, «механизирует» его и превращает в послушное орудие для всякого рода античеловеческих авантюр. Эта проблематика сближает Чапека с многими фантастами наших дней, например с Рэем Бредбери.
      Для утопий Чапека характерен принцип «моделирования» действительности, своего рода построение рабочих гипотез и исследование вариантов. Чапек писал: «Каждая утопия рождается, естественно, из определенных размышлений и в свою очередь побуждает к размышлениям. Изображать обстоятельства, которых нет и никогда не было в действительности, поместить изображаемое и неконтролируемое отдаление в пространстве и времени, освободиться от близкой и четкой действительности, — для чего же автору делать это, если не для того, чтобы провести определенный мысленный эксперимент, решить какую-то задачу, сконструировать какое-то идейное построение, доказать правильность определенной программы?»
      И чехословацкая фантастика в лицо лучших своих представителей пошла но пути, намеченному Чапеком. Она принадлежит к социально-философскому направлению в мировой фантастике, в ней ставятся большие, важные проблемы, касающиеся и настоящего, и будущего человечества.
      Наибольший интерес с точки зрения развития жанра научной фантастики в Чехословакии представляют романы и драмы Чапека. Но и в его рассказах намечены то проблемы, которые крупным планом поставлены в других произведениях. Так, в рассказе «Система», включенном в составленный из юношеских произведений Карела Чапека и его брата Йозефа Чапека сборник «Сад Крконоша» (1918), впервые появляется образ «механизированных» рабочих, взбунтовавшихся против своих хозяев.
      Некоему фабриканту, мистеру Рипратону, удается с помощью «научной обработки» создать идеальных «механизированных» рабочих, абсолютно стандартных, абсолютно «свободных» от таких «ненужных» чувств, как любовь, дружба, чувство прекрасного и т. д. В этом рассказе рабочие обладают теми же свойствами, что и роботы в драме «РУР». Они наделены необычайной способностью повиноваться и необычайной целенаправленностью всех действий, если можно считать целью выполнение точно определенного, узко ограниченного задания. Но разве это не гиперболизированное отражение того, что делает с человеком капиталистическая рационализация, разделение труда? Какие свойства, кроме чисто «роботных», нужны человеку, стоящему у конвейера? Никаких, если понимать человека как придаток к машине, а именно так воспринимается рабочий в капиталистическом обществе. На этом и основана система мистера Рипратона, которая ему кажется безупречной. Но эта система терпит крах, едва только в рабочих просыпается чувство прекрасного и вместе о тем понимание высокого предназначения человека. Тут и происходит то, что Чапек изображает как неминуемое следствие «очеловечения» утративших было облик машин, они взбунтовались против хозяев.
      Эта тема позднее найдет свое развитие в драме «РУР».
      Надо сказать, что Чапек — и это отличительная черта чехословацких фантастов — в целом довольно равнодушен, если можно так сказать, к технической стороне вопроса, он и не пытается предлагать какое-то разрешение, пусть утопическое, технических трудностей, и вообще описание технических чудес играет здесь сравнительно небольшую роль. Так, в рассказе «Контора по переселению» (1936) Чапек беззаботно заявляет: «…была бы идея, а техническое решение всегда найдется». И он предлагает ни более, ни менее как организовать переселение в… прошлое; эпоха — по усмотрению заказчика, начиная с палеолита. И его волнует не то, что машины времени пока еще не изобретены, за этим, как он оптимистически предрекает, дело не станет, а вот плохо то, что любое, самое дикое время в прошлом все же лучше нашего «цивилизованного» века с его кровопролитными войнами и невиданной доселе жестокостью фашизма. Это обычный для Чапека иронический парадокс. Кстати, юмор и любовь к парадоксам вообще присущи всем чехословацким фантастам.
      Юмор окрашивает многие произведения еще одного «патриарха» чехословацкой фантастики — Яна Вайсса. Вайсса интересуют не столько философские, сколько этические вопросы. Его перу принадлежит, кроме того, немало реалистических произведений. В своей научной фантастике Вайсс задумывается прежде всего над отношениями между людьми будущего, над разрешением ими тех самых проблем этики, которые мучают современников («В стране внуков», «Спутники и звездопроходцы»),
      В произведениях, написанных в послевоенные годы, Вайсс с удовольствием описывает не только прекрасные светлые дворцы, легкие как облака воздушные корабли, но и людей коммунистического общества, освобождающихся от собственнического эгоизма, от страха перед будущим, от расовых предрассудков.
      В повести «Метеорит дядюшки Жулиана» (1930) злая насмешка над собственнической моралью, свойственной современному мещанину, воплощена в форму фантастического повествования.
      Пожалуй, самым популярным мастером сегодняшней чехословацкой фантастики является Йозеф Несвадба. Несвадба унаследовал от Чапека не только интерес к значительным философским проблемам современности, но и многие особенности его художественной манеры: острый интеллектуализм, тонкий юмор, вкус к парадоксальным поворотам сюжета. Но перед Чапеком, писавшим свои утопии в 20–30-е годы и не сумевшим увидеть какие-либо перспективы развития человечества за пределами собственнического общества, витал неотвратимый призрак катастрофы. Несвадба, писатель социалистической Чехословакии, видит оптимистические перспективы там, где Чапеку положение казалось безнадежным. Несвадба тоже задумывается над плодами всеобщей механизации жизни, над ограничением человеческих возможностей, над узко понятой целесообразностью, но он полагает, что сами условия будущего коммунистического общества помогут преодолеть эту односторонность, не позволят ей приобрести трагический характер. Однако мещанским индивидуализм, собственнический эгоизм, прежде чем безвозвратно кануть в прошлое, могут принести людям много вреда.
      Один из самых сильных рассказов, в котором Несвадба разоблачает ненавистный ему эгоизм и пренебрежение к человеческой солидарности, — «Ангел смерти». Это своего рода полемика против бестселлеров, спекулирующих на идее планетарной катастрофы, которых так много на Западе. Люди далекой планеты отправили экспедицию, чтобы предупредить землян о грозящей им опасности — столкновении с некоей звездой. Но авария космического корабля поставила экспедицию перед смертельной угрозой: космолет должен стать спутником Земли и разделить ее участь. Вся команда мужественно трудится, стремясь предотвратить почти неминуемую катастрофу, и только один юноша, потеряв голову от страха, решает бросить товарищей и попытаться спастись на неизвестной ему планете. Он бродит по опустевшей Земле, не обращая внимания на сигналы товарищей, сумевших в конце концов исправить повреждение, и только когда корабль улетает прочь, ему открывается истина: люди Земли сумели разгадать грозившую им опасность благодаря «своему разуму, своему труду, терпеливой борьбе против смерти», они покинули обреченную планету, и только он, не поверивший в силу человеческого разума и солидарности, должен погибнуть.
      Во внутренний мир людей будущего пытается заглянуть и другой писатель-фантаст современной Чехословакии — Иван Фоустка. Его повесть «Пламенный континент» принадлежит к тем весьма многочисленным произведениям мировой литературы, авторы которых стремятся нарисовать будущую встречу землян с обитателями других планет. Это обычная тема рассказов и повестей Ивана Фоустки. Экспедиция, прибывшая на планету Тристан, обнаруживает, что на этой планете власть находится у неких рыбоподобных чудовищ. Обладая большими техническими познаниями, они полностью порабощают коренных обитателей суши и заставляют их работать на себя. Собственно, автора интересует не эта более чем необычная ситуация, а переживания членов экспедиции. Дело в том, что хозяева планеты властвуют над своими рабами, лишив их воли и способности сопротивляться. Они пытаются таким же образом подчинить себе и людей, по встречаются с человеческим упорством и сознательной, несгибаемой волей.
      На далекой планете, на этот раз на Луне, разворачивается действие повести двух популярных в Чехословакии и за ее пределами писателей-фантастов Иржи Брабенца и Зденека Веселы «Преступление в Заливе Духов» (повесть печатается с сокращениями). Впрочем, к тому времени, о котором идет речь, Луна уже полностью освоена, и перелет туда представляет не больше трудностей, чем в наши дни поездка из одной европейской столицы в другую. Без всяких затруднений прибывают в служебную командировку на Луну следователь майор Родин и специалист по космической медицине доктор Гольберг. Впрочем, цель их поездки не совсем обычна — они прибыли, чтобы раскрыть тайну загадочного самоубийства (или убийства) радиста Михаля Шмидта. В этой повести удачно сочетаются приемы детективного жанра и научной фантастики. Родин и Гольберг ведут следствие, используя классические методы, некогда с успехом применявшиеся Шерлоком Холмсом. Авторы заинтересовывают читателя неумолимо логическим распутыванием загадочных обстоятельств убийства, которые усугубляются тем, что никаких других экспедиций в это время на Луне не было, а все члены лунной базы в Заливе Духов имели бесспорное поначалу алиби. Впрочем, бесспорное только с точки зрения земных условий. Повесть интересна не только напряженной детективной интригой, но и детальным и увлекательным воспроизведением «лунного быта» и работы научной экспедиции. Герои высказывают интересные соображения относительно перспектив развития астрономии, космической биологии, возможностей установления контакта с обитателями других планет. Особые условия на Луне не позволяют людям выходить из помещения без скафандра, и поэтому они с особой тщательностью фиксируют каждый свой шаг; все это создает своеобразную ситуацию, в которой следствие должно отличаться особой филигранностью приемов. В этом смысле авторы повести «Преступление в Заливе Духов» следуют лучшим традициям современной научной фантастики, основанной на гипотетическом развитии уже известных знаний. Но их интересует не только детективная и не только научно-фантастическая сторона повествования, они внимательно всматриваются во внутренний мир своих героев, анализируют чувства и переживания людей будущего, если можно так выразиться, новую функцию таких извечных чувств, как ревность, честолюбие, оскорбленное самолюбие, т. е. мотивы, которые могли бы привести к преступлению. Повесть «Преступление в Заливе Духов» — увлекательно написанное и оригинальное произведение.
      Оригинальны по жанру и рассказы Иржи Берковца, один из которых помещен в сборнике. Иржи Берковец создает, так сказать, музыкальную фантастику, вернее, фантастику на музыкальные темы. И в рассказе «Аутосонидо», действие которого происходит не в будущем, а в прошлом, речь идет об удивительной находке — записи игры замечательного итальянского скрипача Никколо Паганини. Эта запись была сделана с помощью аппарата, сконструированного за несколько столетий до того, как человечеству стала известна первая звукозапись.
      А вот рассказ другого современного писателя-фантаста Владимира Бабулы «Как я был великаном» — пример своего рода научно-фантастического юмора. Встреча с крошечным представителем некоей планеты Минускулы, население ко горой достигло более высокого, чем на Земле, уровня цивилизации, оказалась… шуткой, которую сыграл с рассказчиком его друг, известный ученый-кибернетик. Владимир Бабула, автор многих рассказов, а также повести «Пульс бесконечности» и др., один из популярных фантастов Чехословакии.
      По сравнению с чешской фантастикой словацкая научная фантастика еще очень молода, она не имеет своих классиков. Заметное место в развитии этого жанра в словацкой литературе занимает Йозеф Талло, научно-фантастические рассказы и повести которого вызывают большой интерес чехословацкого читателя. В нашем сборнике творчество Талло представлено рассказом «В минуту слабости». Этот рассказ во многом характерен как для самого писателя, так и для фантастики социалистических стран в целом. Если фантастика, созданная в буржуазном мире, иногда даже против воли авторов отражает идеи недоверия и вражды между народами, то в литературе социалистических стран чаще изображаются дружеские чувства солидарности, возникающие у обитателей Земли при встрече с жителями далеких планет. Так, космонавта, которому минута депрессии едва не стоила жизни, спасают обезьяноподобные обитатели неизвестной планеты, достигшие, несмотря на свою неприглядную внешность, высокого уровня культуры.
      Автор новеллы «Бегство из рая» молодой словацкий писатель Душан Кужел, собственно говоря, не является научным фантастом по основной «писательской профессии». Он автор психологических новелл и рассказов из современной жизни. Да и рассказ «Бегство из рая» нельзя отнести к жанру научной фантастики в «чистом виде». Это скорее своего рода ироническая притча о том, что земному человеку дороги радости и скорби Земли и он не променяет их на «бесконфликтное» небесное блаженство.
      Современная научная фантастика Чехословакии, с ее богатыми национальными традициями, чрезвычайно разнообразна по тематике и жанрам. Как и в научной фантастике других социалистических стран, в ней развивается не чисто развлекательная, а проблемная линия этого жанра. Произведения чехословацких фантастов пользуются заслуженной популярностью и за рубежами страны. Не говоря уже о получивших всемирное признание произведениях Чапека, на многие языки переводятся рассказы и повести Несвадбы, Брабенца, Веселы и других писателей.
      Подобно фантастам других социалистических стран, чехословацкие мастера этого жанра стремятся не только создать увлекательное повествование, их привлекают серьезные этические, социальные и философские вопросы, волнующие современное человечество. Поэтому не удивительно, что в Чехословакии на первый план выдвинулась социальная и психологическая фантастика. Она проникнута верой в бесконечные возможности человека, одушевленного коммунистическими идеалами и все более глубоко постигающего тайны природы.
       И. Бернштейн

КАРЕЛ ЧАПЕК
СИСТЕМА
Перевод В. Мартемьяновой

      Солнечным воскресным утром мы ступили на палубу увеселительного пароходика «Генерал Годдл», где было устроено народное гулянье, — не подозревая, что очутимся в обществе баптистов. Через полчаса после отплытия, когда этим набожным людям чем-то не понравилась наша общительность, они под предлогом якобы содеянной нами непристойности вышвырнули нас в море. Мгновение спустя к нам слетел господин в белом костюме, а примерные христиане, развлекавшиеся на палубе, по доброте душевной кинули вниз три спасательных круга и, распевая религиозные гимны, удалились, предоставив нас воле волн.
      — Слава богу, спасательные пояса фирмы Слэнка у нас есть, — попытался было завести разговор господин в белом костюме, после того как мы втиснулись в резиновые круги.
      — Это пустяки, господа, — желая нас успокоить, продолжал наш новый попутчик. — Часов через шесть, я надеюсь, если не изменится юго-восточный ветер, пришвартуемся к берегу.
      После этой тирады он представился по всей форме: Джон Эндрю Рипратон, владелец плантаций и фабрик в Губерстоне. Владелец плантаций гостил у своей двоюродной сестры в Сент-Огюстайне. На пароходе он запротестовал против нашего удаления и вскоре получил возможность короче познакомиться с нами — в условиях, правда, несколько необычных.
      Пока совершались эти формальности, безбрежное море гудело равнодушно и ритмично, а ленивое течение относило нас к берегу, то поднимая на гребнях волн, то низвергая в глубины вод.
      Меж тем мистер Джон Эндрю Рипратон развлекал нас рассказом о своих занятиях экономикой в Европе; оказалось, что в Лейпциге он слушал Бюхера; в Берлине — Листа и Вагнера; штудировал Шеффли, Смита, Карлейля и Тэйлора; поклонялся богу промышленности, пока эта увлекательная жизнь не была прервана странным и диким происшествием: взбунтовавшиеся рабочие убили его отца и мать.
      Тут мы — люди праздные — в один голос воскликнули:
      — Ах, рабочие, опять рабочие! Вы — жертва социальная, мистер Рипратон. Рабочие — продукт производства девятнадцатого столетия. И как они развились за это столетие! Ведь теперь их миллионы, и каждый — проблема, загадка и постоянная опасность. Рука рабочего — это та почка, из которой разовьется кулак. Избранных испокон веков — десяток тысяч. Они вырождаются, а рабочих становится все больше и больше. Вас, мистер, они лишили родителей, а девятнадцатый век — традиций. И раз уж дошло до насилия, то скоро дойдет черед и до нас, и до наших милых приятельниц за морем — погодите, дайте только срок.
      — Осторожно, волна, — любезно предупредил нас мистер Рипратон и самодовольно улыбнулся. — Pardon, господа, но меня они не тронут. Мои заводы, мой Губерстон — приют спокойствия и тишины. Я провел там культурные преобразования. Благородный цвет промышленности я привил на крепкую основу рабочей проблемы.
      — А-а, — вскричали мы, колеблемые волнами, — так, значит, вы преобразователь! Организуете воскресные школы, народные университеты, кружки домоводства; воюете с пьянством; учреждаете общества, оркестры, стипендии, проповедуете теософию, дилетантизм; словом, стремитесь облагородить рабочего, пробудить к новой жизни, дать ему образование и привить любовь к культуре. Но, уважаемый, позволив ему вкусить от плодов цивилизации, вы разбудите в нем бестию. В любом из нас дремлет сверхчеловек. И в один прекрасный день потомственная элита будет сметена мощным потоком вождей и проповедников; миллионы спасителей, интеллектуалов, идеологов, папы и святые устремятся прочь с фабрик и заводов; и набег их будет сокрушителен. Все, что не удастся спасти, будет уничтожено. Мир, достигнув своего апогея, превратится в прах. Черствое сердце последнего хозяина-промышленника метеором покатится по Вселенной.
      Мистер Джон-Эндрю Рипратон выслушал эту речь, достал из непромокаемого футляра трубку и, раскурив ее, предложил нам.
      — Не желаете ли, господа? Весьма приятно в столь влажной обстановке. Что же касается ваших взглядов, то лет двадцать назад я согласился бы с вами. Продолжайте!
      Закурив и покачиваясь на волнах, мы развивали свои идеи дальше.
      — Но ведь существует и идеал рабочего. Это — жаккард, маховое колесо, сельфактор, ротационка, это локомотив. Жаккард не желает ни судить, ни властвовать, не объединяется в союзы, не терпит речей; единственная его идея, — но сильная, господа, великая и руководящая идея — нити, как можно больше нитей. Маховик ничего не требует, ничего, только бы ему позволяли вращаться; у него нет ни иной программы, ни иных желаний. Движение — вот идеал, г-н Рипратон. Движение — это все.
      — Превосходно, господа, — ликовал Джон Эндрю Рипратон, сбрасывая с себя скользкую медузу. — Если вы самостоятельно пришли к такому заключению, то, наверное, сможете по достоинству оценить мою систему, мое решение рабочего вопроса, конструкцию типа Operarius utilis ripratoni.
      Итак, господа, термин «фабрикация» происходит от слова «febris», что означает «лихорадочная деятельность». Да, господа, крупная промышленность — это вам не промысел, крупная промышленность — это лихорадка, порождаемая энтузиазмом, взлетом фантазии и честнейшими устремлениями. Обработать пятьдесят тысяч мешков хлопка — дело нешуточное, уважаемые господа, справиться с миллионом таких мешков — для этого нужна прямо-таки необузданная фантазия художника-энтузиаста. Обработать миллионы! Обработать весь мир! Ибо мир — это сырье, не больше. Цель индустрии — обработать мир, господа! Небо, земля, человечество, время, пространство — это всего-навсего сырье для промышленности. Превратить мир в товары!
      И мы беремся совершить это. Чтобы справиться с такой грандиозной задачей, необходимо ускорить все процессы. Но нас держит в плену рабочая сила, рабочий вопрос. Поэтому мы объявляем войну социализму, туберкулезу, снижению рождаемости, восьмичасовому рабочему дню и алкоголизму! Ничто не смеет мешать нашему движению вперед! Рабочий должен стать машиной, от него требуется только движение, ничего больше! Любая идея — грубейшее нарушение рабочей дисциплины! Господа! Система Тэйлора — это систематизированное заблуждение, ибо эта теория прошла мимо вопроса о душе. Душа рабочего — это вам не механизм; ее необходимо устранить. И это удается в моей системе! Моя система предлагает кардинальное решение всех социальных проблем!
      В начале своей деятельности я грезил о рабочем, который был бы лишь рабочей единицей — и только. Поэтому я брал к себе на службу людей недалеких, убогих, флегматиков, неграмотных, альбиносов, представителей неполноценных рас и так далее, то есть исключительно тех, кто, пройдя специальный экзамен у профессора Мюнстерберга, обнаруживал полное отсутствие мыслей, идей, увлечений, кто не имел понятия о поэзии, астрономии, политике, социализме, истории, забастовках и организациях. Они не сомневались, что их жизнь состоит из наследственной предрасположенности к труду и благоприобретенных привычек. С помощью своих агентов я выискиваю эти редкостные экземпляры по всему миру. Теперь мой Губерстон работает безотказно.
      — Эге-ге, мистер Рипратон, осторожнее, как бы вас не задело вон то бревно! — воскликнули мы. — Конечно, ваша система превосходна! Но вас не пугает, что ваш идеальный рабочий со временем выродится и деградирует? Скажем, вследствие неких пагубных влияний испортится и примется изо всех сил искать применение своим душевным порывам? Не считаете ли вы целесообразным проводить у себя недели медицинских освидетельствований? Не наблюдаются ли у ваших рабочих случаи внезапного прозрения?
      — Нет, никогда! — торжествовал мистер Рипратон, отталкивая от себя невесть откуда взявшуюся балку. — Я, уважаемые господа, преобразил своего рабочего; прежде всего я уничтожил в зародыше его альтруизм, всякие коллективные, семейные, поэтические, трансцендентальные чувства; я отрегулировал его пищеварение и всякие прочие желания; я ликвидировал его окружение, воздействовал на него архитектоническими, астральными, диетическими влияниями, температурой, климатом, четкой систематизацией жизни.
      Произнося этот монолог, мистер Джон Эндрю Рипратон не заметил, как очутился в гуще скользких водорослей, — выбраться оттуда он уже не смог; в то время как течение медленно, но верно относило нас к берегу, его узкий круг все еще белел на горизонте. Торопясь изложить свой метод, мистер Рипратон пронзительно кричал нам вслед:
      — Погодите, господа! У меня каждый рабочий пользуется удобствами, он привык к ограничениям и регулярности. Каждый равен себе подобному, как элементы в электрической батарее. Я, построил для них казармы. У каждого своя клетушка, они как две капли воды похожи одна на другую; у моих рабочих одни и те же переживания, ощущения, приборы, часы, одинаковые мечты; у них нет надобности и желания чем-либо поделиться друг с другом; им нечего сказать друг другу или попросить о какой-нибудь услуге. Секунду, господа! Я окружил их скукой, достатком, равнодушием, удобствами и чистотой. Да, господа! Женщина? Женщина возбуждает эстетические, семейные, этические, общественные, романтические, поэтические и общекультурные чувства. Да, господа, во мне тоже; собственно, я это знаю по собственному опыту. Женщина — ах, женщина! Женщина враг любой системы! Женщина, господа… мгновение, господа!.. Я позволяю рабочим пользоваться женщиной лишь изредка; мастерам — раз в три дня; кузнецам — раз в неделю; рабочим хлопчатобумажных цехов — раз в две недели; поденщикам на плантациях — раз в месяц, и то лишь ночью, под покровом темноты, чтобы они не видели женской красоты и не познали эстетического волнения, — алло, господа, вы меня еще слышите? — чтобы они не ощутили эстетического и нравственного воздействия или… вообще чего-нибудь более высокого и… господа… я говорю… женщина… всяких желаний, восторгов… умиротворение рабочих… мой метод… Прощайте, господа!
      Мистер Джон Эндрю Рипратон все повышал и повышал голос, долетавший к нам уже откуда-то издалека. Наконец он совершенно скрылся из глаз, плененный водами, словно буй, и ветер, дувший с моря на сушу, уже не доносил до нас его пронзительного голоса. Вскоре на океан как-то сразу опустилась тихая лунная ночь, а в полночь мы выбрались на берег неподалеку от Чарлстона, откуда послали лодку на розыски мистера Джона. Бедняга провел на воде не слишком приятную ночь.
      Из Чарлстона, без каких-либо чрезвычайных происшествий, мы по воде добрались до Сент-Огюстайна и на следующий день нанесли визит мистеру Рипратону и его кузине. Мы застали его в кресле-качалке, с письмом в руках; на лице нашего приятеля застыло выражение глубочайшей скорби. Он поклоном ответил на наше приветствие и, не говоря ни слова, протянул письмо следующего содержания:
      «Губерстон, 27 января
      Уважаемый сэр!
      Письмо мое огорчит Вас, Все погибло. Рабочие взбунтовались, подожгли фабрики, спасти ничего не удалось, Ваша супруга и трое детей убиты.
      Все произошло неожиданно. У молодого рабочего Боба Гиббона (№ С 10707) случайно (случайность была роковой!) забыли выключить свет в ту ночь, когда к нему разрешено было впустить женщину — к несчастью, редкой красоты. В Бобе проснулось чувство прекрасного и понимание высокого предназначения человека, в нем возродились и другие более тонкие чувства, вследствие чего на следующий день, невзирая на замечания и побои караульных, он принялся распевать песни, рисовал что-то, мечтательно улыбался, разговаривал, делал значительное лицо и вообще вел себя самым приятным образом.
      По его наущению остальные рабочие запаслись на ночь свечами и все пришли в неописуемое волнение. После этого их начали интересовать белые манишки, зеркала, открытки, стихи, музыкальные инструменты, картины и тому подобные предметы, возбуждающие любовные чувства. В порыве вдохновения они организовали четыре певческих кружка, два общества декораторов, два клуба театралов-любителей и несколько спортивных обществ. Администрация оказалась бессильной воспрепятствовать этому движению. Затем рабочим удалось проникнуть па женскую половину; разобрав женщин, они стали жить семьями. Назавтра они уже потребовали сокращения рабочего дня и повышения заработной платы, а в последующие дни организовали всеобщую забастовку и основали три профсоюза — кузнецов, рабочих-текстилыциков и батраков-поденщиков. 25 января были изданы три журнала и разбиты лавки и склады в центре города. Таковы события последних дней, имевшие место, пока Вы благоволите пребывать вне стен отчего дома.
      Попытайтесь найти утешение, дорогой сэр, если сможете.
      Преданный Вам Фрэнсис Д. Мюлберри».
      Мистер Джон Эндрю Рипратон отвернулся к окну, чтобы выплакаться всласть. А мы заметили про себя, с глубоким вздохом: «Бедный Рипратон! Бедняга Гиббон, новый Адам! Какая опасность таится в вас, о наши милые подруги! Да хранят небеса вашу молодость!»

КАРЕЛ ЧАПЕК
КОНТОРА ПО ПЕРЕСЕЛЕНИЮ
Перевод В. Мартемьяновой

      …Видите ли, я еще смутно представляю, как это осуществить, но была бы идея, а техническое решение всегда найдется. Отыщется какой-нибудь умница и подскажет, как практически подступиться к этому делу. А потом все пойдет словно по маслу.
      Ну, как бы это попроще растолковать? Скажем, вам не нравится улица, на которой вы живете: может, там пахнет кондитерской или она очень шумная и вы страдаете бессонницей, а может, там вообще все вызывает у вас недовольство; одним словом, вы убеждены, что эта улица вам не подходит. Как вы поступаете в таком случае? Подыскиваете себе квартирку в другом месте, нанимаете грузовое такси и переселяетесь в новый дом, так? Все очень просто. Любая гениальная идея, милые, всегда, в сущности, очень проста.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15