Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сын розовой медведицы

ModernLib.Net / Научная фантастика / Чернов Виталий / Сын розовой медведицы - Чтение (стр. 13)
Автор: Чернов Виталий
Жанр: Научная фантастика

 

 


И тогда опять выручили двуногие существа. Он уже видел, что у них в шалаше набросано много сухой травы, что они спят на ней и, наверно, удобней, чем спали бы на листьях. Этих познаний и этих мыслей было достаточно, чтобы с рвением приняться за дело. Он спустился к подножию Орлиной скалы. С корнем выдирал разлапистый горный папоротник, срывал огромные листья лопухов, сгребал с земли плотный настил вьюнка - все для него годилось. Он напластал целый ворох, что не унести было и за три раза. Чувство меры в нем отсутствовало. Траву добросовестно перетаскал всю, сделав заметную плешину у подножия скалы. А перетаскав, долго устраивался в ней, не зная, что делать дальше. Ее было так много, что ранее удобное углубление оказалось заваленным. Тогда он стал разрывать в траве нору, пока снова не добрался до листьев. Но до чего же было теперь удобно! Будто находился в глубокой теплой пещере. Обмяв траву, Хуги лежал и блаженствовал, сознавая почти реально пользу своего труда и своих стараний. Жизнь учила его новой мудрости - мудрости первобытного человека.
      Всю ночь спал крепким спокойным сном, смутно слыша завывание снежной бури. А утром, высунув из теплого убежища голову, увидел, что все вокруг выбелено снегом.
      Хуги почувствовал голод. Но вылезать на снег не хотелось. Он полежал еще, нежась в тепле, однако свежий прохладный воздух все сильней и сильней разжигал аппетит. Наконец вылез, потянулся и обнаружил, что не так уж и холодно. Из-за снежных пиков вставало большое круглое солнце. Тишина стояла необыкновенная.
      Хуги направился к малиннику, оставляя в теплом снегу, медленно таявшем, глубокие следы. Но малинник уже давно пустовал. Он обошел его и поискал глазами более развесистую дичку. На одной висело несколько мелких яблок, уцелевших от урагана. Но зато их было полно внизу, под снегом. Они были холодными, приятно кислыми и хорошо утоляли первый утренний голод. Побродив еще немного в окрестностях Орлиной скалы, Хуги подался выше в горы, к сыртам, чтобы там поискать чего-нибудь более сытного и плотного, чем фруктовая зелень.
      Хуги бродил по сырту часа три, пока наконец не наткнулся на ровную стежку барсучьих следов. Он редко встречал их в этих местах, чаще всего они попадались ниже, в зоне яблоневых лесов, но голод, очевидно, выгнал барсука на сырт, чтобы поискать высокогорных полевок, пришибленных снегом ящериц. Зверь только что прошел. Следы в снегу были совсем свежими. Память Хуги хорошо хранила прискорбную историю схватки с барсуком Чуткие Уши. Но теперь он не чувствовал слабости перед этим зверем.
      Хуги трусцой побежал по следу. Снег холодил тело, но не настолько, чтобы он испытывал неприятное ощущение. Трава здесь была невысокой, и бежать было легко. Главное, были видны следы, и это усиливало азарт гона. На пути выросла глыба камней, заметенная снегом. Барсук обогнул ее. Хуги же, руководимый чутьем, обежал с другой стороны, осторожно приподнял голову.
      Сперва он ничего не заметил, но когда высунулся больше, увидел темнополосую морду с яркими глазами, уставившуюся на него. Оба от неожиданности фыркнули. Барсук что есть духу пустился скачками наутек. Хуги кинулся за ним. Не так-то просто оказалось настигнуть тучного, с виду неповоротливого зверя, но Хуги настиг и, зная по опыту, как он силен и ловок, упал на него и сразу же схватил за задние ноги. Барсук заверещал, изогнулся, но сильная рука вовремя опустилась на загривок, скользнула ниже и как тисками сдавила горло. Борьба продолжалась недолго.
      Хуги, если был один, никогда не приступал к пиршеству на месте охоты. Во время еды, как, впрочем, и все звери, он утрачивал нюх, бдительность и мог сам оказаться чьей-либо жертвой, поэтому взвалил барсука на плечо и, поглядывая по сторонам, направился к скале.
      Вот тут Федор Борисович и увидел его впервые, осматривая в бинокль почти гладкую и белую от снега равнину сырта. Увидел и мгновенно пригнул за плечо Дину.
      - Наконец-то! - только и выдохнул он.
      - Что? Он? - взволнованно, чувствуя, как в ней с радостной болью обрывается и катится куда-то сжавшееся сердце, воскликнула Дина, но и сама уже увидела на ровной грудине сырта, залитого снежно-солнечным половодьем, далекую темную фигурку, похожую на человеческую. - Федор Борисович, неужели? Дайте, дайте же я посмотрю...
      Он с трудом оторвал от себя бинокль и протянул ей. Пальцы его дрожали, глаза, губы, брови - все выражала счастливое нетерпение. Вот она, награда, награда за долгие годы раздумий, надежды, веры, награда за утомительные дни и недели поисков в диких, почти недоступных для человека горах!
      Дина трясущимися руками наводила бинокль на далекую фигурку и когда вдруг поймала в перекрестии четко приближенное оптикой тело голого человека, несущего на плече какого-то зверя, то, невольно вздрогнув, резко отстранилась. Он показался ей необычным, удивительным, сверхъестественным существом.
      - Он! - вскрикнула она сдавленным шепотом. - Он! Честное слово, он!
      Они лежали за гребнем каменистой гряды, отделяющей сырт от кряжистого склона, за которым шли уже скалы, каменные россыпи, неглубокие ущелья. Хуги, казалось, шел прямо на них. Да, наверно, и не было другого пути, как только через гряду или мимо нее, чтобы спуститься вниз.
      Федор Борисович торопливо полез в карман, вынул записную книжку, бегло перекинул страницы, снова зашарил в одном, другом кармане.
      - Дина, вы не помните, куда я мог задевать карту? Ах да! Ее ведь брал Николай, - вспомнил он. - Вот черт побери! Ну конечно, она у него... Все это время мы искали Хуги совсем не там. Здесь, должно быть, его излюбленное место охоты. А вон позади нас та самая скала, у которой был убит Кара-Мергеном пестун.
      Хуги уже подошел настолько, что его можно было наблюдать и невооруженным глазом. Расстояние, которое их отделяло теперь друг от друга, было не более двухсот пятидесяти метров. Федор Борисович и Дина видели, как, согнувшись и чуть наклонив в сторону черную косматую голову, на них шел человек, будто только что исторгнутый из глубины седой древности.
      Шел он легко, придерживая на себе рукой упитанную барсучью тушку.
      - Дина, ниже, ниже голову, - шептал Федор Борисович. - Сейчас он будет совсем рядом. Смотрите внимательно, очень внимательно. Запоминайте...
      Но произошло непредвиденное...
      Сперва из-за темной гряды морен, в которую упиралась западная сторона сырта, выскочили две четкие на белом снегу точки. До них было с полкилометра. Хуги не видел их. Голова барсука, свесившаяся с плеча, закрывала от него эту сторону. Федор Борисович почти вырвал у Дины бинокль и тихонько ахнул:
      - Боже, да ведь это волки!
      Сейчас, через какие-то несколько минут, должно что-то случиться. Волки шли Хуги наперерез. Они, по всей видимости, хотели отрезать его от гор и снова завернуть на сырт. Здесь он станет беспомощным, и тогда ему не уйти. Но Хуги оглянулся, оглянулся потому, что первым услышал взлаивание, которым волки сопровождали охотничий гон. Он как будто бы растерялся сперва, остановился, поднял голову и уставился прямо на бегущих волков. Расстояние между ними быстро сокращалось.
      Волки бежали рядом, почти вплотную, морда к морде. Теперь их хорошо было видно. Один казался меньше. И Хуги узнал его. Это были старые враги Бесхвостый и Хитрая.
      Хуги повернулся, подбросил тушку, как это делают люди, чтобы ноша легла удобней, и побежал, но уже не к гряде, за которой лежали Дина и Федор Борисович, а чуть наискось, срезая угол, к одной из первых скал, где мог бы укрыться от погони.
      - Да бросай ты этого барсука! - чуть не крикнул было Федор Борисович.
      У Дины от страха за Хуги округлились глаза.
      - Стреляйте!.. Стреляйте же в них!..
      И только теперь Федор Борисович вспомнил о винчестере. Разбросав ноги, уминая локтями снег на камнях, крутил плечами, выбирая поудобней позицию.
      Волки по-прежнему шли рядом, делая большие, но тяжелые прыжки. Они были совсем близко, так что виден был красноватый оттенок их меха. Большие брыластые морды, прижатые уши, сильные, вытянутые лапы, взрывающие снег. Еще немного - и они пробегут всего в каких-нибудь сорока шагах от гряды, отрезая Хуги от ближней к нему скалы.
      Федор Борисович слился с винчестером, едва заметно ведя стволом и слегка опережая бегущих хищников. "Черт побери! - негодовал на волков. Сорвать нам такой момент..."
      Раскатисто, как бывает только высоко в горах, загремел выстрел.
      "Тах! Тах! Тах!" - запрыгало эхо.
      Бесхвостый был поражен пулей в воздухе, когда делал свой тяжелый очередной мах. Его длинное, но куцее, без хвоста, тело перевернулось и врезалось в вязкий, начавший таять снег. Красновато-бурая шерсть на боках плеснулась ярким отсветом и сразу погасла.
      Хитрая прянула в сторону и, круто повернувшись, стремительно понеслась прочь от гряды, стелясь над самым снегом. Но она успела сделать не более четырех прыжков.
      "Тах! Тах! Тах!" - опять троекратно загремело эхо.
      Волчица ударила себя хвостом по боку, притормаживая бег, неожиданно села, повернула голову и с каким-то осмысленным выражением удивления, боли уставилась на каменную гряду, откуда дважды прозвучали выстрелы. Потом встала, пошатываясь, пошла, но не от гряды, а к ней, туда, где лежал Бесхвостый. Она вернулась, чтобы умереть рядом, вернулась вопреки всем инстинктам и страхам. Так, по крайней мере, казалось, но так, наверное, и было.
      Последние шаги волчица проделала с трудом, дважды тычась мордой в снег и дважды поднимаясь. Она не дошла до Бесхвостого совсем немного, вскинула голову, хотела, очевидно, взвыть, пропеть ему и себе последнюю песню славы, но голова дернулась, упала, и волчица больше не поднялась.
      - Я ни за что не подумала бы, - сказала Дина потом, - что звери могут себя так вести.
      Выстрелы Федора Борисовича спасли Хуги, но они и напугали его. Барсука он бросил сразу же, как только загремел первый выстрел. Дина видела, с каким стремительным проворством бежал он затем к скале. За ним не угнался бы ни один спринтер, ни один бегун не сумел бы сравниться с ним в быстроте и легкости бега. Вряд ли догнали бы и волки, оставь он свою драгоценную ношу.
      5
      В тот день, когда погибли Бесхвостый и Хитрая, Хуги почти до вечера просидел в камнях, ошарашенный всем случившимся. Настигаемый волками, он уже готов был бросить им барсука, но в это время за спиной раскатисто грянул выстрел. Хуги высоко подпрыгнул, его ноша упала на землю. Оглянувшись, увидел, что Бесхвостый перевертывается через голову, а Хитрая, сделав поворот, бежит в сторону. Потом загремел второй выстрел, но он, уже не оглядываясь, со всех ног бежал к ближней скале. Добежав, пулей взлетел на камни, вскарабкался по утесу и спрятался в первой расщелине. Отсюда не было видно ни каменной гряды, с которой подряд ударили два грома, ни того места, где перевернулся через голову Бесхвостый; но край сырта, где лежала брошенная добыча, просматривался хорошо. Никто к ней не подошел, ни волки, ни двуногие существа, обладающие возможностью издавать гром.
      Он просидел на скале до вечера, пытаясь понять происшедшее, но понять было трудно. Он не видел, куда делись волки и что стали делать двуногие существа, которые так и не показались ему. Все вокруг снова было тихо и пустынно, как будто ничего не случилось. Только по-прежнему лежал на том же месте барсук да высоко в небе стали кружить большие ягнятники. Вот им-то отдать свою добычу было бы непростительно. Голод подстегнул Хуги. Он слез со скалы и осторожно направился к брошенному барсуку. Снег уже почти сошел, и сырт снова зазеленел. Хуги шел не спеша, несколько раз останавливался и потягивал носом воздух. Но запаха страха не ощущал.
      Подойдя, склонился, понюхал остывшую тушку. Потом пристально посмотрел туда, где лежали волки. Он понял, что они мертвы и не опасны. Любопытство взяло над ним верх...
      Бесхвостый лежал на боку, откинув голову и вытянув могучие лапы. В двух шагах от него застыла Хитрая. Глаза ее были открыты и светились тусклым холодным кварцем.
      Хуги задумчиво разглядывал могучих старых зверей, от чьих клыков и лап он чуть было дважды не пострадал. Теперь они лежали мертвыми, как и барсук, добытый им в честной охоте.
      Еще раз глянув в небо и увидев, что бородачи кружат все ниже и ниже, он вернулся к барсуку, снова взвалил его на плечо и спокойно зашагал по направлению к Орлиной скале.
      Он и не знал, что за ним все это время издали наблюдали Длинное Лицо и Светловолосая.
      * * *
      Трудно было сразу предположить, что давняя драма с пестуном могла разыграться близ логова Хуги. Теперь Федор Борисович и Дина знали точно, что логово здесь. Следовало только найти его.
      На другой день рано утром, придя к скале, Федор Борисович и Дина забрались в гущу малинника и затаились.
      Они пролежали два часа, терпеливо ожидая, когда рассеется туман и на камнях, может быть, появится Хуги. Но туман не спешил рассеиваться, хотя давно занялась заря и должно было вот-вот взойти солнце.
      Наконец началось медленное отслоение тумана от земли. Уже хорошо проглядывалось подножие скалы, стали заметнее очертания отдельных камней. Впечатление было такое, что где-то неподалеку горит лес и дым от пожара, расстелясь сперва по земле, медленно начинает уходить вверх. Сколько причудливых образов можно было увидеть в самих завитках тумана! То они вытягивались и приобретали форму фантастической по размерам головы медведя, то сворачивались кольцами и походили на мех архара, то, вбирая в себя огромную глыбу скалы, казались каким-то доисторическим чудищем. Но вот туман поднялся еще выше, и солнечные лучи, пронизавшие его вкось, засеребрились, и мокрая от росы трава заблестела живыми радужными пятнами.
      Вдруг Федор Борисович невольно вздрогнул и легонько толкнул Дину. В чистом от тумана просвете, пронизанном лучами солнца, на площадке одного из скальных выступов они увидели стоящего во весь рост Хуги. Теперь он был совсем рядом. Он казался выше, чем они считали, шире в плечах, сутулых и мощных в этой своей сутулости. Взгляду четко открылась полоска лба, не высокого, но и не низкого, прикрытого клоком спутанных волос, косо спадающих на плечи, большие выпуклые глаза с чуть отвисшей складкой век, широкие скулы, широкий приплюснутый нос, полные губы и сильно развитая челюсть. Как будто выточенный из камня, темный торс его с длинными полусогнутыми руками сходил книзу клином, подчеркивая узость бедер и худобу ног, заметно утолщенных в коленях. Будто из тьмы веков, легко раздвинув каменные недра, вышел в современный мир человеческий предок, чтобы взглянуть, так ли на земле все глухо и мрачно, как было миллион лет назад, так ли светит солнце, которое манило его тогда из этого мрака к свету.
      Федор Борисович и Дина внимательно разглядели Хуги, а он, словно нарочно, не спешил уйти. Понежась под солнцем, он легко и как-то неуловимо скользнул вниз по камням, потянул носом, шевеля ноздрями, и, очевидно не заметя ничего опасного, деловито опустился на четвереньки.
      Федор Борисович только молча покачал головой. Удивительно, как человек мог приучиться вот так легко и ловко передвигаться. И впервые он ясно осознал, что это существо потеряно для общества. Даже вернув его в лоно цивилизации, вряд ли можно было надеяться, что оно будет способно жить в других условиях. И все-таки, как ни странно, в облике этого дикого существа продолжал жить человек.
      Федор Борисович, проводив Хуги взглядом, вышел из укрытия, поглядел на Дину и улыбнулся:
      - Вот мы и увидели, что хотели. Жаль, не было Николая.
      6
      Федор Борисович и Дина отдыхали, может быть впервые по-настоящему сознавая, что отдых в полной мере заслужен ими. Они купались под водопадом, весело болтая, загорали, лежа рядышком на горячем от солнца плоском валуне и наблюдая, как после них снова снует и вертится в потоках воды вспугнутая оляпка. Сейчас они, может быть, тоже впервые за все время не вспоминали о Хуги, не говорили о дальнейших планах, отключившись от всего, что на протяжении полутора месяцев постоянно занимало их умы и требовало огромных физических усилий.
      - Я заметила, что Николай вам что-то шепнул, когда уходил, неожиданно вспомнила Дина, а скорее всего, она и не забывала об этом, а просто ждала удобного момента, чтобы спросить.
      Федор Борисович бесстрастно пожал голыми плечами и невинно посмотрел на нее.
      - Не помню.
      - И вам не стыдно меня обманывать? - прищурилась она, глядя на него против солнца. - Я ведь вижу, что вы помните.
      На губах его появилась хитроватая, загадочная улыбка.
      - Я очень мнительная, - сказала она, - если это обо мне...
      - Ну что вы! - отвечал он полушутя-полусерьезно.
      - Нет, в самом деле?..
      - Я не имею права выдавать чужую тайну, - засмеялся он.
      - Среди нас не может быть тайн. Так, значит, все-таки обо мне?
      - Допустим.
      - Что значит допустим? В таком случае сейчас же выкладывайте!
      Федор Борисович шутливо нахмурился:
      - Вы кому приказываете? Начальнику экспедиции? Почему не соблюдаете субординации?
      - Ах, субординацию! - вскричала Дина и, вскочив, стала заламывать ему руки за спину. - Я вам сейчас устрою допрос с пристрастием, товарищ начальник. Это вам развяжет язык.
      Она была сильной девушкой, он это чувствовал. Хохоча и проказничая, она действительно крепко связала ему руки холщовым полотенцем, на котором лежала, а он, изобразив из себя покорного раба, стал умолять ее о пощаде.
      - О непревзойденная госпожа! Прости слугу неразумного. За твою добродетель я вознесу тебе хвалу перед всевышним, и он возликует сердцем, глядя с высоты небес на земную богиню, преисполненную к рабу своему милости и великодушия. И тогда снизойдет на тебя, о великая из великих, его божественное просветление, - говорил он, неловко лежа грудью на камне, - ты сама постигнешь тайну твоего раба, недостойного, чтобы он произнес ее вслух.
      - Несчастный! Поберегите свои восточные заклинания для других. А мне подавайте вашу тайну.
      Но он продолжал:
      - Взгляни на меня, о всемогущая повелительница! И обрати взор свой на эти бархатные тюльпаны, рассыпанные у твоих ног (на самом деле это были горные лютики). Их нежные лепестки омрачены твоей жестокостью, а их стебельки согнулись перед тобой в поклоне, заклиная тебя не вырывать мою тайну силой.
      - Ну да! Стану я еще слушать эти чахлые цветочки.
      - О господи! - произнес Федор Борисович трагическим голосом. Освободи же меня сам от этой жестокой мучительницы, которая не внемлет ни твоему мудрому гласу, ни моей униженной мольбе...
      Дина завизжала, почувствовав подвох, но было поздно. Полотенце с его рук соскочило, а в следующий миг он уже держал девушку на руках перед собой.
      - Ага! Вот теперь-то я за все воздам должное. - Он сошел с камня и, не опуская ее на землю, понес к водопаду.
      - Пустите, пустите меня! - кричала она, поняв, что сейчас ее ждет холодный душ. - Пустите, Федор Борисович! Миленький, пустите, я вам что-то скажу...
      - Нет уж. - Теперь он отвечал ей языком грубой прозы. - Я не такой простак, чтобы поверить женским басенкам.
      - Нет, вправду скажу! Честное слово!..
      Смеясь, он заглянул ей в лицо, оно и в самом деле выражало непритворный испуг, чувство радостного трепета перед его силой и твердым намерением подставить ее под холод струи; и еще он увидел (это уже в глазах, почти в упор смотрящих на него), что она безмерно счастлива и действительно хочет сказать что-то очень важное для обоих. И, помедлив секунду, он бережно опустил ее перед самым потоком на ноги.
      Почувствовав свободу, Дина на миг остановилась, а потом с звонким смехом кинулась по лужайке прочь.
      Федор Борисович развел руками, и вид у него был такой смешной и беспомощный. Его провели, словно мальчишку, поймав на старую женскую хитрость, как на голый крючок рыбешку.
      Усмехнувшись и покачав головой, он с разбегу бросился под ледяные струи водопада. И все же знал, что глаза ее не лгали...
      7
      Два мужественных и смелых человека шли, чтобы разгадать тайну гибели Федора Борисовича и Дины.
      У них имелся верный компас - карта Скочинского.
      Яков Ильич Сорокин был в самом расцвете сил. Ему недавно исполнилось сорок лет. И хотя прошло немало времени с тех пор, как Ильберс вылетел из-под его крыла, внешне почти не изменился. Только русые волосы чуть-чуть потемнели, а на макушке появилась легкая редина - след намечавшейся лысины; да, может быть, тоже чуть-чуть огрубело лицо из-за четких складок от крыльев носа к углам рта, постоянно приподнятого, отчего лицо казалось насмешливым и сурово-непроницаемым. Впрочем, он и по натуре своей был именно таким: любил напрямик сказать человеку все, что он о нем думает. Кому-то это нравилось, кому-то нет. Одно время дела Сорокина были очень плохи, но Ильберс вовремя успел заступиться. Яков Ильич еще с год работал директором школы, а потом возглавил в Кошпале охотсоюз. К охоте он и раньше питал пристрастие. Физически был здоров, крепок, завидно вынослив.
      Что касается Ильберса, то он во многом усвоил прежние привычки своего учителя, по-прежнему готов был считаться во всем. Слово Сорокина так и осталось для него высшим авторитетом житейской мудрости.
      В долину Черной Смерти они приехали 15 мая. Два дня жили у чабанов, пасущих отары в пяти километрах от Кокташа. Пили кумыс, ели баранину и вели с чабанами долгие разговоры о древней легенде, связанной с устрашающим именем духа гор - Жалмауызом. Казахи легенду помнили, посмеивались, но за все прошлые годы никто из них не слышал о реальном диком человеке. Много говорили и об убийстве Абубакиром Скочинского и Кара-Мергена. Особенно жалели чабаны последнего.
      - Храбрый был человек, - говорили они. - Лучший охотник нашего края. Сильный был человек! С медведем сходился один на один, и не раз бывало, что разрывал ему пасть руками.
      Чабаны были искренне в этом убеждены; сами того не понимая, создавали новую легенду о простом и далеко не сильном человеке, осторожно и спокойно вершившем свое охотничье дело.
      Утром 18 мая, оставив у чабанов лошадей и нагрузив заплечные мешки двухнедельным запасом провизии, Сорокин и Ильберс начали подъем в горы. Одеты они были по-походному, оба в яловых сапогах, в легких, но теплых куртках, подбитых изнутри сурчиным мехом, оба в казахских шапках. При них не было ни палатки, ни спальных мешков. Эти атрибуты походной жизни им должны были заменить теплые одеяла из верблюжьей шерсти. У того и другого висела за плечами двустволка. Был у них и третий спутник - огромная, ростом с телка, охотничья собака по кличке Манул2.
      Взял ее Сорокин щенком у аптекаря Медованова, а перед тем как отдать, тот протащил щенка сквозь колесную ступицу, дабы в будущем не взбесился. Имелась такая страсть у аптекаря к народным поверьям. Месячным Сорокин начал натаскивать Манула сперва по сусличным норам, потом по сурчиным, а там в ход пошли и барсучьи, и лисьи, и волчьи логова. Вырос Манул крупным, мохнатым, крутолобым, с могучими челюстями. В любом месте Сорокин чувствовал себя с ним в полнейшей безопасности.
      - Не могу себе, Яков Ильич, представить, - говорил Ильберс, - что с ними могло случиться.
      - В горах все случается, - отвечал Сорокин. - Могли попасть под обвал, сорваться. Могли и звери порвать. Нам важно отыскать место их бывшей стоянки.
      - По карте отыскать нетрудно.
      - Это еще увидим. За четырнадцать лет, надо полагать, многое изменилось. Они и сами теперь не сумели бы найти ее, эту стоянку. Горы, мальчик, горы... Посмотри, какие величественные отсюда!
      Они остановились на вершине горы Кокташ. Крутым седлом, словно в застывшем разбеге волны, передавала она свою мощь дальше - следующему взъему. И так все выше и выше, до самых центральных пиков, строгих, холодных, отпугивающих мертвенно-сияющей белизной.
      Ильберс расстегнул планшетку.
      - Яков Ильич, давайте еще посмотрим. Вся панорама гор перед нами. Вот смотрите, слева остроконечный пик. И вот он на карте. Очертания очень похожи, не правда ли?
      - Да, - согласился Сорокин. - Это он и есть. Они называли его Порфировым утесом.
      - А вот Верблюжьи Горбы, потом Клык Барса. Теперь смотрите ниже. Альпийский луг. Опять идут скалы. Вот плешина сырта. И снова утесы. Вот здесь пометка: Кара-Мерген убил пестуна. Если рисунок пиктографически точен, то тогда это вон тот утес. Темный такой, видите? Мимо него тропа через еловый лес, арчовые заросли и яблоневый пояс. А вот и Эдем. Здесь отмечены и берлога Розовой Медведицы, и стоянка. А еще правее - водопад. Ну, где это может быть?
      - Скорее всего в тех выступах, - ответил Сорокин, показывая рукой на узкие темные полосы каменистых барьеров, поросших яблоневым лесом. - Там и будем искать.
      Они подбросили на себе рюкзаки и стали спускаться вниз, придерживаясь по возможности обозначенного на карте маршрута.
      Утро стояло светлое, ясное. Все дышало весной, обновлением, небывалой яркостью молодых красок. И хотя в горах еще чувствовалась прохлада, над полевыми цветами роем носились мухи, стрекозы и бабочки. В березовых подлесках попадались под ногами сыроежки и подберезовики.
      - Ты помнишь, - наклоняясь и срывая упругий гриб, сказал Сорокин, как я вас на экскурсии кормил жаренными на углях грибами?
      - Еще бы не помнить, Яков Ильич! Вы были для меня самым дорогим наставником в жизни.
      - Ну-ну... Я вовсе не то хотел сказать, - нахмурился бывший учитель Ильберса.
      - Зато я готов повторять это тысячу раз. Я в вечном долгу перед вами, - мягко улыбаясь, ответил Ильберс. - Это вы привили мне страсть к биологии, к науке.
      Сорокин еще больше вздернул углы рта:
      - Из умных людей ученых делать нетрудно. А вот из дураков мне это еще не удавалось. Эй, Манул! Ты чего там принюхиваешься?
      Собака оглянулась и махнула хвостом, как бы приглашая следовать за собой.
      - Небось куропаток унюхал. Он любит их погонять. Манул! Вернись!
      Собака послушно вернулась, но в глазах была явная досада. Через минуту они и в самом деле увидели каменных куропаток. Красиво оперенный самец и сероватая самка кинулись в разные стороны, не взлетая, а лишь изображая раненых птиц. Резко, с надрывом, прозвучал крик самца. Манул бросился за ним, но окрик Сорокина снова вернул его.
      - Дурачок! - сказал Сорокин. - У них же цыплята. И не стыдно тебе? Вот осенью охоться сколько влезет.
      Манул пристыженно поглядывал на хозяина, прятал глаза. А тот продолжал урезонивать:
      - Ты вот лучше волка поймай. Это по тебе. А то с маленькими хочешь связаться. И нужны-то они...
      Он говорил с ним, как с человеком, и тот, казалось, как человек, понимал. Разговор кончился тем, что огромный мохнатый Манул привстал и на ходу лизнул Сорокину руку. Сорокин в ответ потрепал его по загривку - мир был восстановлен.
      Ильберс удивился понятливости собаки.
      - Я когда-то прочел Бандидата3, - сказал он, - и не поверил тому, что он написал: "Без собаки не было бы человеколюбивых обществ". Теперь верю, глядя на вашего пса, Яков Ильич.
      - Пес у меня отличный. Но все-таки пес. Что с него спросишь? А вот когда люди бывают псами - обидно. Кое-каким горе-охотникам нет ничего проще ухлопать маралиху с детенышем, подстрелить медведицу, едва она только с медвежатами из берлоги вылезет. Разве это по-человечески? Сперва мы уничтожаем блага природы, а затем хлопочем, чтобы восстановить их. Нет ничего глупее этих занятий. Природу надо беречь, дань с нее брать с умом.
      Кончились березовые перелески, и снова пошел подъем, все круче, все дальше, в густое сплетение каменных и лесных трущоб. Солнце не доставало сюда. Но это еще было началом. Ореховый лес все гуще сплетался кронами. Шли согнувшись, выворачивая ступни, чтобы кромкой толстой подошвы вдавить в каменную почву рубец. Больше не разговаривали. Дыхание и без того стало жестким, прерывистым. Манул карабкался легче, впиваясь когтями лап в неподатливый грунт. Так и шли, теперь уже наугад. Какой человеческий след способен сохраниться в горах? Старые звериные тропы сгладились, новые вели не туда, куда нужно. Зарубки на деревьях давно заплыли, да и сами деревья стали не те.
      Ильберс ухватился рукой за выступающий угол вросшего в твердь горы камня. Мимолетно отметил: обсидиан. Крепкий камень! Древние предки готовили из него топоры и ножи. С тех пор пробежала не одна сотня веков. Ильберс почти зримо ощутил связь времен. Воображение заставило оттолкнуться еще на столько же, но уже вперед. Ведь это когда-то будет. И какой-то человек с высоты своего века тоже посмотрит вниз и, может быть, более зримо, чем он, силой огромного ума увидит его, Ильберса, проникнет в его мысли и на какое-то мгновение станет им самим. Но что общее свяжет их? Кусок какого-нибудь железа? Да нет. Все этот же камень - обсидиан, вечный в своем безвременье.
      Всего лишь четырнадцать лет назад где-то вот здесь же проходили люди, которых он знал. Они были молодые и сильные. Кто-то из них, возможно, тоже хватался за этот камень, чтобы подняться выше. Но их больше нет. А камень лежит. Зачем? Ильберс усмехнулся. Чтобы облегчить другому уже однажды пройденный путь или зло напомнить о человеческой ничтожности перед ним? Думай как хочешь. Он же силен молчанием.
      - А-уф! - выдохнул Сорокин и присел на ствол какого-то дерева, давно упавшего от старости. - Передохнем.
      Ильберс, не возражая, сел, достал из кармана куртки платок, отер с лица пот.
      - Да, представляю себе, - сказал он, - сколько им требовалось сил и напряжения, чтобы здесь, в горах, жить и работать.
      Он говорил о дундовской экспедиции, и Сорокин понял.
      - Да уж наверно пришлось нелегко.
      Их голоса вспугнули сову. Она забила крыльями, вылетая из дупла прямо над головами. Оба вздрогнули, а Манул громогласно бухнул октавой: "Ау, ау!"
      Владычица тьмы, ослепленная светом, незряче глянула на людей, на собаку и кинулась в гущу темных зарослей. Они успели разглядеть только два огромных зеленых глаза и бесформенный ком серых перьев.
      - Ух и страшилище! - засмеялся Сорокин.
      Еще два раза присаживались, пока миновали ореховый лес. Потом идти стало легче. Подъемы здесь чередовались с ложбинами, ровными открытыми местами.
      В час дня сделали большой привал. Умылись, приготовили чай.
      - В блокноте Скочинского есть запись, - сказал Ильберс, потягивая из кружки крепкий горячий напиток, возвращающий уставшему телу бодрость. - Он пишет, что Кара-Мерген умудрялся проделывать этот путь за шесть часов. Значит, надо полагать, нам потребуется двенадцать.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19