Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дорога в рай (Рассказы)

ModernLib.Net / Даль Роальд / Дорога в рай (Рассказы) - Чтение (стр. 6)
Автор: Даль Роальд
Жанр:

 

 


      - Mon Dieu, {Боже мой (фр.)} формальность военного времени. Mon Dieu, mon Dieu, что же дальше-то будет.
      Но этим все и кончилось, и они пошли дальше. В холле они столкнулись с египтянином с плоским лицом и изуродованными ушами. Поначалу показалось, что неприятностей не избежать, однако Старик сунул ему в лицо свое удостоверение и сказал:
      - Военная полиция. - И тот так удивился, что не предпринял никаких действий и пропустил их.
      Когда они оказались на улице, Старик сказал:
      - Придется немного пройти пешком, но очень немного.
      И они повернули направо и пошли по тротуару. Впереди шествовал Старик, сзади - Юнец, а Уильям шагал по мостовой, охраняя фланг. Появилась луна, и было видно довольно хорошо. Уильям старался идти в ногу со Стариком, а Юнец старался идти в ногу с Уильямом. Все трое размахивали руками, высоко держали головы и казались военными хоть куда, да и вообще зрелище было еще то. Четырнадцать девушек в блестящих вечерних платьях, четырнадцать девушек, шагающих под луной в своих сверкающих голубых, красных, черных и золотых туалетах, при этом Старик идет впереди, Уильям рядом, а Юнец замыкает процессию. Зрелище было еще то.
      Девушки начали болтать. Старик слышал их, но не оборачивался. Он продолжал шагать во главе колонны, а когда они подошли к перекрестку, повернул направо. Остальные последовали за ним, и, пройдя ярдов пятьдесят вдоль ряда домов, они подошли к египетскому кафе. Старик увидел его первым, и он же обратил внимание на то, что сквозь затемненные окна пробивается свет.
      - Стой! - обернувшись, крикнул он.
      Девушки остановились, но продолжали болтать. Было очевидно, что в их рядах зреет недовольство. Трудно заставить четырнадцать девушек шагать с вами по всему городу на высоких каблуках и в блестящих вечерних платьях. Долго во всяком случае они идти не станут, ни за что на свете, даже если это формальность военного времени. Старик знал, что так и будет, и произнес следующее.
      - Барышни, - сказал он, - слушайте меня.
      Однако в рядах все зрело недовольство и девушки продолжали болтать, а высокая черноволосая говорила:
      - Mon Dieu, да что же это такое? Что же это происходит, о mon Dieu?
      - Тихо! - сказал Старик. - Тихо!
      Во второй раз он произнес это слово командным тоном. Разговоры прекратились.
      - Барышни, - продолжал он.
      Он опять стал вежливым. Он говорил с ними так, как только он и умеет, а когда Старик был вежлив, никто не мог перед ним устоять. Происходило нечто удивительное, потому что в его голосе звучала улыбка, тогда как губы не улыбались. В голосе звучала улыбка, а лицо оставалось серьезным. Воздействие было очень сильное, потому что у людей складывалось впечатление, будто он всерьез старается казаться приятным.
      - Барышни, - заговорил он, и в его голосе прозвучала улыбка. - У военных всегда находится какая-нибудь формальность. Избежать этого нельзя. Я чрезвычайно об этом сожалею. Но есть ведь и такая вещь, как рыцарство. И вы должны знать, что особенно оно характерно для Вэ-вэ-эс Великобритании. Поэтому всем нам доставит удовольствие, если вы зайдете вместе с нами в это заведение и выпьете по стакану пива.
      Он распахнул дверь кафе и сказал:
      - О Господи, да давайте же выпьем. Кто хочет выпить?
      И тут девушки поняли, что к чему, притом поняли все разом. А сообразив, удивились и задумались. Потом они переглянулись, посмотрели на Старика, на Юнца и на Уильяма, а когда смотрели на двух последних, то увидели в их глазах смех. Все девушки рассмеялись, рассмеялись и Уильям с Юнцом, а потом все вошли в кафе.
      Высокая черноволосая девушка взяла Старика за руку и сказала:
      - Mon Dieu, военная полиция, mon Dieu, о mon Dieu.
      И откинув голову назад, она рассмеялась, и Старик рассмеялся вместе с ней.
      - Со стороны военных это проявление рыцарства, - сказал Уильям, и они тоже пошли в кафе.
      Заведение оказалось примерно таким же, как то, в котором они были до этого, - деревянные столы и стулья, пол, посыпанный опилками. Несколько египтян в красных фесках пили кофе. Уильям и Юнец составили три круглых стола и принесли стулья. Девушки расселись. Египтяне, сидевшие за другими столиками, поставили чашки, обернулись, не вставая со своих стульев, и стали на них глазеть. Они глазели на них, как жирные рыбы, выглядывающие из ила. Некоторые даже переставили стулья, чтобы лучше было видно вновь пришедших.
      Подошел официант, и Старик сказал ему:
      - Пиво для семнадцати человек. Принеси-ка нам всем пива.
      Официант произнес "пажалста" и удалился.
      Они сидели в ожидании пива и смотрели друг на друга: девушки на троих летчиков, а летчики на девушек.
      - Это и есть рыцарство по-военному, - сказал Уильям.
      А черноволосая высокая девушка все приговаривала:
      - О mon Dieu, вы ненормальные, о mon Dieu.
      Официант принес пива. Уильям поднял свой стакан и сказал:
      - За рыцарство военных.
      На что темноволосая девушка откликнулась:
      - О mon Dieu.
      Юнец ничего не говорил. Он был занят тем, что рассматривал девушек, оценивал их, пытаясь решить для себя, какая ему больше нравится, с тем чтобы тотчас приступить к делу. Старик между тем продолжал улыбаться. Девушки сидели в своих блестящих вечерних платьях - красных, золотых, голубых и зеленых, черных и серебряных, и опять возникло впечатление, будто это живая картина. Конечно, это была картина: сидят девушки, потягивают пиво, выглядят счастливыми, не испытывают более никаких подозрений, потому что они все поняли так, как нужно.
      - О Господи, - проговорил Старик.
      Он поставил свой стакан и огляделся.
      - О Господи, да вас тут на целую эскадрилью хватит. Как бы я хотел, чтобы ребята были здесь!
      Он сделал еще один глоток и вдруг отставил стакан.
      - Знаю, что надо делать, - сказал он. - Официант, эй, официант!
      - Пажалста.
      - Принесите мне большой лист бумаги и карандаш.
      - Пажалста.
      Официант удалился и вскоре вернулся с листом бумаги. Вынув карандаш из-за уха, он вручил его Старику. Старик ударил по столу, призывая к тишине.
      - Барышни, - сказал он, - еще одна формальность, на этот раз последняя. Больше формальностей не будет.
      - Со стороны военных, - сказал Уильям.
      - О mon Dieu, - произнесла черноволосая девушка.
      - Дело пустяковое, - сказал Старик. - Вы должны написать на этом листе бумаги свое имя и номер телефона. Это для моих друзей из эскадрильи. Хочу, чтобы и они были счастливы, как вот я сейчас, но только без тех сложностей, через которые нам пришлось пройти.
      В голосе Старика опять прозвучала улыбка. Девушкам явно нравился его голос.
      - Вы окажете очень большую любезность, если сделаете то, что я прошу, продолжал он, - потому что и они хотели бы познакомиться с вами. Для них это будет удовольствием.
      - Замечательно, - произнес Уильям.
      - Ненормальные, - сказала черноволосая девушка, но и она написала на бумаге свое имя и номер телефона и пустила бумагу дальше по кругу.
      Старик заказал еще всем по пиву. Девушки выглядели забавно в своих платьях. Между тем все записали свои имена. Вид у них был довольный, а вот Юнец казался серьезным, потому что проблема выбора была сложной и это омрачало его существование. Девушки были симпатичными, молодыми и симпатичными, все разные, очень разные, потому что среди них были и гречанки, и сирийки, и француженки, и итальянки, и египтянки со светлой кожей, и югославки, и представительницы других национальностей, но они были симпатичными, все как одна, симпатичными и привлекательными.
      Лист бумаги вернулся к Старику; все девушки на нем расписались. Четырнадцать имен причудливым почерком, четырнадцать телефонных номеров. Старик не спеша ознакомился со списком.
      - Этот список будет висеть на доске объявлений, - сказал он, - а на меня будут смотреть как на великого благодетеля.
      - Да в штаб его надо отправить, - сказал Уильям. - Распечатать на ротаторе и разослать по всем эскадрильям. Для поддержания боевого духа.
      - О mon Dieu, - проговорила черноволосая девушка. - Да вы ненормальные.
      Юнец медленно поднялся, взял свой стул и, обойдя с ним стол, втиснул его между стульев двух девушек.
      - Извините, - только это он и сказал. - Не возражаете, если я здесь присяду?
      В конце концов он принял решение. Повернувшись к девушке, что сидела справа от него, он спокойно принялся за дело. Она была очень хороша: очень темная, очень симпатичная и очень стройная. Повернувшись к девушке и подперев подбородок рукой, Юнец заговорил с ней, совершенно забыв об остальных. Глядя на него, несложно было понять, почему он считался лучшим летчиком в эскадрилье. Он был молод, этот Юнец, но он умел концентрироваться, умел собраться и идти к цели строго по прямой. Оказавшись на извилистых дорогах, он тщательно распрямлял их и затем двигался по ним с огромной скоростью, и ничто не могло остановить его. Вот таким он был. А теперь он разговаривал с красивой девушкой, но никто не слышал, что он ей говорит.
      Старик между тем задумался. Он раздумывал над тем, каков будет его следующий шаг. Когда все допивали по третьему стакану пива, он снова стукнул по столу, призывая к тишине.
      - Барышни, - сказал он. - Для нас будет удовольствием проводить вас домой. Я беру с собой пять человек, - он уже все рассчитал, - Юнец тоже пять, а Лихач - четырех. Мы возьмем трех извозчиков, пять девушек я посажу в свою коляску и быстро развезу вас по домам.
      - Это и есть рыцарство военных, - сказал Уильям.
      - Юнец, - сказал Старик. - Эй, Юнец, тебя это устраивает? Ты возьмешь пять девушек. Тебе решать, кого высадишь последней.
      Юнец оглянулся.
      - Да, - ответил он. - Хорошо. Меня это устраивает.
      - Уильям, ты возьмешь четырех. Каждую довезешь до дома. Понял?
      - Еще как понял, - ответил Уильям. - Будет сделано.
      Все поднялись и направились к двери. Высокая черноволосая девушка взяла Старика за руку и спросила:
      - Ты возьмешь меня с собой?
      - Да, - ответил он. - Возьму.
      - А высадишь меня последней?
      - Да. Высажу тебя последней.
      - О mon Dieu, - сказала она. - Это просто замечательно.
      Выйдя на улицу, они взяли три экипажа и разбились на группы. Юнец не терял времени. Быстро усадив своих девушек в коляску, он взобрался туда вслед за ними, и Старик видел, как они отъехали. Потом он видел, как отъехал экипаж Уильяма, при этом ему показалось, что лошади дернулись резко и едва ли не с места помчались галопом. Старик посмотрел внимательнее и увидел, что Уильям сидит на козлах с поводьями в руках.
      - Поехали, - сказал Старик.
      Пять его девушек заняли места в коляске. Было тесно, но все поместились. Старик тоже сел и тут почувствовал, как кто-то берет его под руку. Это была высокая черноволосая девушка. Он обернулся к ней.
      - Привет, - сказал он. - Ну привет.
      - Ах, - прошептала она. - Какие же вы ненормальные, черт побери.
      У Старика потеплело внутри, и он принялся напевать какую-то мелодию, прислушиваясь к тому, как коляска грохочет по темным улицам.
      КАТИНА (Заметки о последних днях истребителей ВВС Великобритании во время первой
      греческой кампании)
      Питер увидел ее первым.
      Она совершенно неподвижно сидела на камне, положив руки на колени, и отсутствующим взором смотрела перед собой, ничего не видя. А вокруг нее по маленькой улочке взад-вперед сновали люди с ведрами воды. Воду они выплескивали в окна горящих домов.
      На булыжной мостовой лежал мертвый мальчик. Кто-то оттащил его тело в сторону, чтобы оно никому не мешало.
      Чуть поодаль какой-то старик разбирал кучу камней и булыжников. Он оттаскивал камни по одному и складывал их на обочине. Время от времени он наклонялся и всматривался в развалины, снова и снова повторяя чье-то имя.
      Все вокруг кричали, бегали с ведрами воды, стараясь затушить огонь. Пыль стояла столбом. А девочка преспокойно сидела на камне и смотрела прямо перед собой, не двигаясь. По ее левой щеке со лба бежала струйка крови и капала с подбородка на грязное ситцевое платье.
      Увидев ее, Питер сказал:
      - Посмотрите-ка вон на ту девчушку.
      Мы подошли к ней. Киль положил руку ей на плечо и склонился над ней, чтобы получше рассмотреть рану.
      - Похоже на шрапнель, - сказал он. - Надо бы показать ее врачу.
      Мы с Питером сплели руки. Киль поднял девочку и усадил ее нам на руки, как на стул. Мы пошли по улицам к аэродрому. Идти нам с Питером было довольно неудобно, потому что мы нагнулись над ношей. Я чувствовал, как пальцы Питера крепко сжимают мои, и я совсем не чувствовал ягодиц маленькой девочки на моих запястьях, такие они были легкие. Я был слева от нее, и кровь капала с ее лица на рукав моего комбинезона, а с непромокаемой материи стекала на тыльную сторону руки. Девочка не двигалась и так ничего и не говорила.
      - У нее довольно сильное кровотечение, - сказал Киль. - Надо бы прибавить шагу.
      Я не очень-то хорошо разглядел ее лицо, потому что левая половина его была в крови, но было ясно, что она симпатичная - высокие скулы и большие круглые глаза, бледно-голубые, как осеннее небо. Белокурые волосы коротко подстрижены. Думаю, ей было лет девять.
      Это было в Парамитии, в Греции, в начале апреля 1941 года. Наша истребительная эскадрилья базировалась на грязном поле близ деревни. Мы расположились в глубокой долине. Вокруг нас были горы. Холодная зима кончилась, и не успел никто разобраться, что к чему, как пришла весна. Она пришла тихо и быстро, растопив лед на озерах и сметя снег с горных вершин. Вокруг аэродрома можно было увидеть бледно-зеленые травинки, пробивавшиеся сквозь грязь и создававшие ковер для приземления самолетов. В нашей долине дули теплые ветры и росли полевые цветы.
      Пройдя несколькими днями ранее через Югославию, немцы теперь вели наступление крупными силами. Днем очень высоко в небе появились тридцать пять "дорнье". {Средний бомбардировщик До-217, называвшийся также "дорнье" по имени немецкого авиаконструктора К. Дорнье (1884 - 1969).} Они сбросили бомбы на деревню. Питер, Киль и я были какое-то время свободны, и мы втроем отправились в деревню, чтобы посмотреть, нельзя ли там чем-нибудь помочь. Несколько часов мы копались в развалинах, помогали тушить огонь, и уже собирались возвращаться, когда увидели девочку.
      Подходя к летному полю, мы увидели, как в небе кружатся "харрикейны", собираясь садиться. Врач, как ему и подобает, стоял перед входом в палаточный медпункт в ожидании раненых. Мы направились в его сторону с девочкой, и Киль, шедший впереди нас, сказал ему:
      - Доктор, старый ты лентяй, вот тебе работенка.
      Врач был молод и добр, а будучи не пьяным, мрачнел. Выпив, он очень хорошо пел.
      - Отнесите ее в палатку, - сказал он.
      Мы с Питером внесли ее внутрь и посадили на стул, после чего побрели к выходу, чтобы посмотреть, как дела у парней.
      Смеркалось. На западе, за хребтом, был виден закат. В небе поднималась полная луна - "луна бомбардировщиков". Лунный свет освещал палатки со всех сторон, отчего те казались белыми, - маленькие белые квадратные пирамиды, теснящиеся небольшими аккуратными группами по краям аэродрома. Стоят прижавшись друг к другу, точно перепуганные овцы, а то и живые люди, - так тесно они друг к другу прижимались. Казалось, они знали, что быть беде, будто кто-то предупредил их, что их могут забыть и оставить здесь. Я смотрел на них, и мне почудилось, будто они шевелятся. Мне показалось, что они прижимаются друг к другу еще теснее.
      И тут совершенно неожиданно и горы чуть теснее обступили нашу долину.
      В следующие несколько дней было много полетов. Вставать приходилось на рассвете, потом вылет, воздушный бой и сон; и еще отступление армии. Это почти все. Или все, на что уходило время. Но на третий день облака закрыли горы и опустились в долину. И пошел дождь. Мы сидели в палаточной столовой, пили пиво и рецину {греческое вино, крепкое и смолистое}, а дождь между тем стучал по крыше, как швейная машинка. Потом обед. Впервые за многие дни собралась вся эскадрилья. Пятнадцать летчиков за длинным столом сидят на скамейках по обеим его сторонам, а во главе сидит Шеф, наш командир.
      Только мы приступили к жареной солонине, как у входа хлопнул брезент и вошел врач в огромном плаще с капюшоном. С плаща текла вода. А под плащом была девочка. У нее была перевязана голова.
      - Привет, - сказал врач. - Со мной гость.
      Мы обернулись и неожиданно все встали как по команде.
      Врач снял свой плащ, и маленькая девочка осталась стоять, вытянув руки по бокам. Она смотрела на мужчин, а мужчины смотрели на нее. Со своими белокурыми волосами и бледной кожей она менее всего походила на гречанку, я во всяком случае таких гречанок никогда не видел. Пятнадцать неопрятных на вид иностранцев, которые неожиданно поднялись, когда она вошла, внушали ей страх, и с минуту она стояла полуобернувшись, будто собиралась выбежать под дождь.
      - Привет, - сказал Шеф. - Ну, привет. Проходи, садись.
      - Говорите по-гречески, - сказал врач. - Она вас не понимает.
      Киль, Питер и я переглянулись, и Киль сказал:
      - О Господи, да это же наша маленькая девочка. Отличная работа, доктор.
      Она узнала Киля и подошла к нему. Он взял ее за руку и сел на скамейку. Остальные тоже сели. Мы дали ей немного жареной солонины. Она стала медленно есть, не отрывая глаз от тарелки.
      - Подать сюда Перикла, - сказал Шеф.
      Перикл, грек, был переводчиком, прикрепленным к эскадрилье. Замечательный был человек. Мы нашли его в Янине, где он работал учителем в местной школе. С начала войны у него не было работы.
      - Дети не ходят в школу, - говорил он. - Они уходят воевать в горы. Я не могу преподавать арифметику камням.
      Вошел Перикл. Он был старый, с бородой, с длинным острым носом и грустными серыми глазами. Рта не было видно, но, когда он говорил, казалось, что улыбается его борода.
      - Спросите, как ее зовут, - сказал Шеф.
      Тот произнес что-то по-гречески. Девочка подняла глаза и ответила:
      - Катина.
      Только это она и сказала.
      - Послушай-ка, Перикл, - попросил Питер, - спроси у нее, зачем она сидела на груде этих развалин в деревне.
      - Да оставьте вы ее в покое, ради Бога, - сказал Киль.
      - Давай, Перикл, спрашивай, - повторил Питер.
      - Что я должен спросить? - нахмурившись, сказал Перикл.
      - Зачем она сидела на груде развалин в этой деревне, когда мы ее нашли?
      Перикл опустился на скамью рядом с девочкой и снова заговорил с ней. Говорил он ласково, и видно было, как при этом улыбается и его борода. Он подбадривал девочку. Она слушала его и, казалось, раздумывала, прежде чем ответить. Потом она произнесла лишь несколько слов, которые старик и перевел:
      - Она говорит, что под камнями осталась ее семья.
      Дождь пошел еще сильнее. Он стучал по крыше палаточной столовой так, что брезент трясся от напора воды. Я встал и, подойдя к выходу, поднял кусок брезента. Гор из-за дождя не было видно, но я знал, что они окружают нас со всех сторон. У меня было такое чувство, будто они смеются над нами, смеются над тем, как нас мало, и еще над тем, что храбрость наших летчиков бессмысленна. Я чувствовал, что горы умнее нас. Разве это не они повернулись сегодня утром к северу в сторону Тепелена {город в Албании}, где увидели тысячу немецких самолетов, собравшихся под сенью Олимпа? Разве не правда, что снег над Додоной {древнегреческий город в Эпире (область на северо-западе Греции, граничит с Южной Албанией)} растаял за день и по летному полю побежали ручейки? Разве Катафиди {гора в хребте Пинд} не спрятал свою голову в облаке, так что наши летчики, если и решатся на полет сквозь белизну, разобьются о его твердые плечи?
      Я стоял и смотрел на дождь. Я точно знал, что теперь горы против нас, ибо чувствовал это нутром.
      Вернувшись в палатку, я увидел, что Киль сидит рядом с Катиной и учит ее английским словам. Не знаю, преуспел ли он в этом, но он рассмешил ее, и то, что ему это удалось, замечательно. Помню, как она вдруг звонко рассмеялась. Мы все обернулись в ее сторону и увидели совершенно другое выражение лица. Только Киль мог сделать это, никто другой. Он был таким веселым, что трудно было сохранять серьезность в его присутствии. Этот веселый высокий черноволосый человек сидел на скамейке и, подавшись вперед, что-то негромко говорил и при этом улыбался. Он учил Катину говорить по-английски. Он учил ее смеяться.
      На следующий день небо прояснилось, и мы снова увидели горы. Мы патрулировали войска, которые медленно отступали в направлении Фермопил, и столкнулись с "мессершмиттами" и Ю-87, бомбившими с пикирования пехоту. Кажется, мы подбили несколько машин, но они сбили Сэнди. Я видел, как он падает. С полминуты я сидел не двигаясь и наблюдал за тем, как его самолет по спирали идет вниз. Я сидел и ждал, когда он выпрыгнет с парашютом. Помню, я включил связь и тихо произнес: "Сэнди, давай прыгай. Да прыгай же. Земля уже совсем близко". Но парашюта не было видно.
      Приземлившись и вырулив к месту стоянки, мы увидели Катину, которая стояла около медпункта с врачом, - не девочка, а крошечный человечек в грязном ситцевом платье. Она стояла и смотрела, как приземляются самолеты. Когда к ней подошел Киль, она сказала:
      - Tha girisis xana.
      - Что это значит, Перикл? - спросил Киль.
      - Просто - "ты снова вернулся", - ответил Перикл и улыбнулся.
      Когда самолеты взлетали, девочка сосчитала их на пальцах и теперь обратила внимание на то, что одного самолета не хватает. Мы снимали с себя парашюты, а она все пыталась нас спросить об этом, и тут кто-то вдруг сказал:
      - Смотрите. Вон они.
      Они воспользовались просветом между холмами, и теперь масса тонких черных силуэтов приближалась к аэродрому.
      Все бросились к окопам для укрытия, и я помню, как Киль подхватил Катину и побежал вместе с ней за нами, и еще я помню, как она всю дорогу вырывалась, точно тигренок.
      Едва мы оказались в окопах и Киль отпустил ее, как она выскочила и побежала по полю. Опустившись так низко, что можно было разглядеть носы летчиков под очками, "мессершмитты" открыли огонь из пулеметов. Вокруг вскипали облачка пыли, и я увидел, как запылал один из наших "харрикейнов". Я смотрел на Катину, стоявшую прямо посреди поля. Расставив ноги, она твердо стояла на земле к нам спиной и смотрела вверх на немцев, проносившихся мимо нее. В жизни я не видел такого маленького человечка, такого сердитого и грозного. Казалось, она кричит на них, но шум стоял такой, что слышен был только гул двигателей и стрельба авиационных пулеметов.
      А потом все кончилось. Все кончилось так же внезапно, как и началось, и тут Киль сказал, пока другие молчали:
      - Никогда бы так себя не повел, никогда. Даже если бы с ума сошел.
      В тот же вечер Шеф подсчитал, сколько нас осталось в эскадрилье, и добавил имя Катины к списку личного состава, а начальнику материально-технического обеспечения было приказано выдать ей палатку. Таким образом 11 апреля 1941 года она вошла в списочный состав нашей эскадрильи.
      Спустя два дня она знала имена или клички всех летчиков, а Киль уже выучил ее говорить "Удачно слетал?" и "Отличная работа".
      Но время было очень напряженное, и, когда я пытаюсь восстановить события час за часом, в голове у меня образуется туман. Главным образом, помнится, мы сопровождали "бленхаймы" в Валону, или же атаковали с бреющего полета итальянские грузовики на албанской границе, или получали сигнал бедствия от нортумберлендского полка, в котором говорилось, что их бомбит едва ли не половина самолетов, имеющихся в Европе, и у них там творится черт знает что.
      Ничего этого я не помню. Толком вообще ничего не помню, если не считать Катины. Помню, как она была с нами все это время, как была всюду и, куда бы ни пришла, ей всегда были рады. Еще помню, как Бык зашел как-то вечером в столовую после одиночного патрулирования. Бык был огромным человеком с широкими, слегка сутулыми плечами, а грудь его напоминала дубовую столешницу. До войны он много чем занимался, в основном тем, на что человек может пойти, лишь заранее уверившись, что нет разницы между жизнью и смертью. Он вел себя тихо и незаметно и в комнату или в палатку всегда заходил с таким видом, будто делает что-то не так и вообще-то он вовсе и не собирался заходить. Темнело. Мы сидели за столом и играли в шафлборд, и тут вошел Бык. Мы знали, что он только что приземлился.
      Он огляделся с несколько извиняющимся видом, а потом сказал:
      - Привет.
      После чего подошел к стойке и потянулся за бутылкой пива.
      - Бык, ты ничего не видел? - спросил кто-то.
      - Видел, - ответил Бык, продолжая возиться с бутылкой пива.
      Наверное, мы все были увлечены игрой в шафлборд, потому что в последующие минут пять никто не произнес ни слова. А потом Питер спросил:
      - И что же ты видел, Бык?
      Бык стоял, облокотившись о стойку. Он то потягивал пиво, то дул в пустую бутылку, отчего та гудела.
      - Так что ты видел?
      Бык поставил бутылку и посмотрел на него.
      - Пять "эс семьдесят девятых", - сказал он.
      Помню, я слышал, как он это произнес, но помню и то, что игра шла интересная и Киль должен был выиграть еще одну партию. Мы все наблюдали за тем, как он ее проигрывает.
      - Киль, по-моему, ты проиграешь, - сказал Питер.
      А Киль ему на это ответил:
      - Да иди ты к черту.
      Мы закончили игру. Я поднял глаза и увидел, что Бык по-прежнему стоит прислонившись к стойке и заставляет гудеть бутылку.
      - Звук такой, будто "Мавритания" {пассажирский лайнер, совершавший рейсы через Атлантический океан в 1906-1934 годах} заходит в нью-йоркскую гавань, - сказал он и снова загудел своей бутылкой.
      - А что сталось с "эс семьдесят девятыми"? - спросил я.
      Он отставил бутылку в сторону.
      - Я их сбил.
      Все это услышали. В ту минуту одиннадцать летчиков, находившихся в палатке, оторвались от того, чем занимались, одиннадцать голов повернулись в сторону Быка и все уставились на него. Он сделал еще один глоток пива и тихо произнес:
      - В воздухе я насчитал восемнадцать парашютов.
      Спустя несколько дней он вылетел на боевое патрулирование и больше не вернулся.
      Вскоре после этого Шеф получил предписание из Афин. В нем говорилось, что эскадрилья должна перебазироваться в Элевсин и вести оттуда оборону самих Афин, а также обеспечивать прикрытие войск, отступающих через горный проход Фермопилы.
      Катина должна была отправиться с грузовиками. Мы поручили врачу проследить за тем, чтобы она добралась благополучно. На поездку у них должен был уйти один день. Нас было четырнадцать, и, перелетев через горы к югу, в половине третьего мы приземлились в Элевсине. Аэродром был отличный, со взлетно-посадочными полосами и ангарами, но еще лучше было то, что до Афин было всего-то двадцать пять минут на машине.
      В тот вечер, когда стемнело, я стоял возле своей палатки. Засунув руки в карманы, я смотрел, как садится солнце, и думал о работе, которую нам предстояло сделать. Чем больше я думал о ней, тем сильнее укреплялся в мысли о том, что сделать ее невозможно. Я взглянул наверх и снова увидел горы. Здесь они находились еще ближе. Обступив нас со всех сторон, они стояли плечо к плечу, высокие, голые, с головами в облаках. Они окружали нас отовсюду, кроме юга, где были Пирей и открытое море. Я знал, что каждую ночь, когда было очень темно, когда мы все, усталые, спали в наших палатках, эти горы бесшумно подкрадываются к нам поближе, и это будет происходить до тех пор, пока в назначенный день они не свалятся огромной грудой в море и не увлекут нас за собой.
      Из палатки вышел Киль.
      - Ты видел горы? - спросил я.
      - Там полно богов. Ничего хорошего в этом нет, - ответил он.
      - Лучше бы они стояли на месте, - сказал я.
      Киль посмотрел на огромные скалистые Парнес и Пентеликон.
      - Там полно богов, - повторил он. - Иногда посреди ночи, когда светит луна, можно увидеть богов, восседающих на вершинах. Один из них был на Катафиди, когда мы стояли в Парамитии. Громадный, как дом, только бесформенный и совершенно черный.
      - Ты его видел?
      - Конечно видел.
      - Когда? - спросил я. - Когда ты его видел, Киль?
      - Поехали-ка лучше в Афины, - сказал Киль. - Посмотрим на афинских женщин.
      На следующий день на аэродром с грохотом въехали грузовики с наземным оборудованием. Катина сидела на переднем сиденье ведущего грузовика, а рядом с ней сидел врач. Соскочив с подножки, она замахала рукой и побежала нам навстречу. Она смеялась и произносила наши имена на греческий лад. На ней по-прежнему было все то же грязное ситцевое платье, и голова ее была перевязана, однако солнце сияло в ее волосах.
      Мы показали ей палатку, которую для нее приготовили, а потом показали и ночную рубашку из хлопка, которую Киль накануне достал каким-то загадочным образом в Афинах. Та была белой, а спереди на ней было вышито много маленьких голубых птичек. Нам всем казалось, что это очень красивая вещь. Катина захотела тут же ее надеть, и мы очень долго убеждали ее, что эта рубашка только затем, чтобы в ней спать. Шесть раз Киль вынужден был разыгрывать непростую сцену, в ходе которой делал вид, будто надевает ночную рубашку, потом запрыгивает на кровать и быстро засыпает. В конце концов она все поняла и энергично закивала головой.
      В следующие два дня ничего не произошло, если не считать того, что с севера явились остатки другой эскадрильи и присоединились к нам. Они доставили шесть "харрикейнов", так что всего у нас стало машин двадцать.
      Потом мы стали ждать.
      На третий день появился немецкий разведывательный самолет. Он кружил высоко над Пиреем. Мы бросились за ним, но опоздали, что и понятно, поскольку наш радар весьма особенный. Теперь он уже вышел из употребления, и я сомневаюсь, что им когда-нибудь снова будут пользоваться. По всей стране: во всех деревнях, на островах - всюду были греки, и все они были связаны посредством полевого телефона с нашим маленьким командным пунктом.
      Офицера оперативного отдела штаба у нас не было, поэтому дежурили мы по очереди. Моя очередь пришла на четвертый день, и я четко помню, что произошло в тот день.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50