Современная электронная библиотека ModernLib.Net

51 Рассказ (-)

ModernLib.Net / Дансени Лорд / 51 Рассказ (-) - Чтение (стр. 3)
Автор: Дансени Лорд
Жанр:

 

 


      Все, что красиво, оно сокрушает, как большой человек топчет маргаритки, все лучшее и совершеннейшее. Как чудесны маленькие дети людей. Это - осень всего мира, и звезды плачут, созерцая ее.
      Поэтому не будь больше другом Времени, которое не дает нам существовать, и не будь добр к нему, но сжалься над нами, и позволь прекрасным вещам жить ради наших слез". Таким образом молил я из сострадания в один ветреный день свиноподобного идола, перед которым никто не преклонял колен.
      Сфинкс в Фивах
      (Штат Массачусетс)
      Жила некогда женщина в построенном из стали городе, которая имела все, что могла купить за деньги, она имела золото и дивиденды и поезда и здания, и она имела домашних животных, чтобы играть с ними, но у нее не было сфинкса.
      Так что она потребовала принести ей живого сфинкса; и поэтому люди направились в зверинцы, и затем в леса и пустыни, и все же не могли отыскать сфинкса.
      И она удовольствовалась бы небольшим львом, но один уже принадлежал женщине, которую она знала; так что они должны были искать сфинкса по всему миру.
      И долго не находилось ни одного.
      Но это были не те люди, которых легко остановить, и, наконец они нашли сфинкса в пустыне вечером, когда сфинкс наблюдал за разрушенным храмом, богов которого пожрал сотни лет назад, одержимый голодом. И они набросили на сфинкса, все еще хранившего зловещую неподвижность, цепи и взяли его с собой на запад и принесли сфинкса домой.
      И так сфинкс прибыл в построенный из стали город.
      И женщина была довольна, что заполучила сфинкса: но сфинкс в один прекрасный день посмотрел в ее глаза и мягко загадал женщине загадку.
      И женщина не смогла ответить, и она умерла.
      И сфинкс молчит снова и никто не знает, что он будет делать дальше.
      Воздаяние
      Дух уходит во сне куда дальше, чем при свете дня.
      И покинув однажды ночью переполненный фабриками город, я прибыл на край Ада.
      Это место было загрязнено пеплом, отбросами и зазубренными, полупогребенными предметами с бесформенными гранями, и там был огромный ангел с молотом, возводящий нечто из штукатурки и стали. Я удивился, что он делает в таком ужасном месте. Я заколебался, а затем спросил, что он строит. "Мы расширяем ад", сказал он, "чтобы поддерживать темп нового времени".
      "Не будьте слишком строги с ними", сказал я, поскольку только что прибыл из компромиссного века и слабеющей страны. Ангел не ответил.
      "Это будет не так, плохо как старый ад, не правда ли?" "Хуже", сказал ангел.
      "Как Вы можете примирить со своей совестью, ваша милость", спросил я, "такое наказание?" (Так говорили в городе, откуда я прибыл, и я не мог избавиться от этой привычки).
      "Они изобрели новые дешевые дрожжи", сказал ангел.
      Я посмотрел на лозунг на стенах ада, который ангел строил; в пламени были написаны слова, и каждые пятнадцать секунд они меняли цвет, "Yeasto, могучие новые дрожжи, они укрепляют тело и мозг, и даже больше".
      "Они должны смотреть на это вечно", ангел сказал.
      "Но они совершили абсолютно законную сделку", сказал я, "закон разрешает подобное". Ангел продолжал вбивать на место огромные стальные балки.
      "Вы очень мстительны. Вы никогда не отдыхаете от этой ужасной работы?"
      "Я отдыхал однажды на Рождество", сказал ангел, "и увидел маленьких детей, умирающих от рака. Я буду продолжать теперь, пока огни еще горят".
      "Очень трудно доказать", заметил я, "что дрожжи столь плохи, как Вы полагаете".
      "В конце концов", сказал я, "они должны как-то жить". Но ангел ничего не ответил и продолжал строить свой ад.
      Неприятность на Зеленой Улице
      Она вошла в магазин идолов на Молесхилл-стрит, где бормотал старик, и сказала: "Я хочу бога, которому можно поклоняться в дождливую погоду".
      Старик напомнил ей о тяжелых карах, которые справедливо налагаются за идолопоклонство и, когда он перечислил все, она ответила теми же словами: "Дайте мне бога, которому можно поклоняться в дождливую погоду". И он скрылся в заднем помещении и разыскал и принес ей бога. Тот был вырезан из серого камня, выглядел добродушно и именовался, как можно было разобрать из бормотания старика, Богом Дождливой Веселости.
      Может быть, долгое заключение в доме воздействует неблагоприятно на печень, или оно сходным образом касается души, но, определенно, в дождливый день ее настроение ухудшилось до того, что некие веселые существа вылезли наружу из Преисподней, и, пытаясь закурить сигарету не с того конца, она вспомнила о Молесхилл-стрит и бормочущем человеке.
      Он поднес серого идола поближе и забормотал обещания, хотя и не оставил их на бумаге, и она тотчас же заплатила ему требуемую непомерную цену и забрала идола.
      И в следующий дождливый день, который вскоре настал, она молилась серому каменному идолу, которого купила, Богу Дождливой Веселости (кто знает, с какими церемониями или с отсутствием оных?). И пала на нее на Лиственной Зеленой Улице, в нелепом доме на углу, та гибель, о которой теперь все говорят.
      Туман
      Туман сказал туману: "Давай поднимемся в Даунз". И туман пошел, плача.
      И туман пошел на возвышенности и в ложбины.
      И кущи деревьев вдали стояли в тумане, как призраки.
      А я пошел к пророку, тому, который любил Даунз, и сказал ему: "Почему туман идет в Даунз, плача, когда направляется на возвышенности и в ложбины?" И пророк ответил: "Туман - сборище множества душ, которые никогда не видели Даунз и теперь мертвы.
      Поэтому они пойдут в Даунз, плача, те, которые мертвы и никогда не видели этих холмов".
      Делатель борозды
      Он был в черном, а его друг был в коричневом, члены двух старых семейств.
      "Есть ли какие-нибудь перемены в том, как Вы строите ваши дома?" сказал тот, что был в черном.
      "Никаких перемен", произнес другой. "А Вы?"
      "Мы ничего не меняем", ответил первый.
      Невдалеке проехал человек на велосипеде.
      "Он всегда меняется", сказал тот, что в черном, "в последнее время почти каждое столетие. Ему нелегко. Всегда перемены".
      "Он меняет метод, которым строит свой дом, разве не так?" сказал коричневый.
      "Так говорит мое семейство", сказал другой. "Они говорят, что он изменился в последнее время".
      "Они говорят, что он пристрастился к городам?" спросил коричневый.
      "Мой кузен, который живет на колокольне, говорит так", заметил черный. "Говорит, он почти все время проводит в городах".
      "И там он худеет? " сказал коричневый.
      "Да, он худеет".
      "Это правда?"
      "Каркай", откликнулся черный.
      "Правда, что он не протянет много столетий?"
      "Нет, нет, " сказал черный. "Делатель борозды не умрет. Мы не должны потерять делателя борозды. Он сделал немало глупостей, он слишком много играл с дымом и он болен. Его двигатели утомили его, и его города злы. Да, он очень болен. Но через несколько столетий он забудет свое безумие, и мы не потеряем делателя борозды. Время излечит его, он снова будет копать и мое семейство получит свою пищу из сырой земли позади него. Он не умрет".
      "Но они говорят, не правда ли", сказал коричневый, "что его города вредны, и что он там становится больным и не может бегать больше, и что с ним происходит то же, что и с нами, когда мы растем слишком сильно, и трава становится горькой на вкус в дождливую погоду, и наш молодняк болеет и умирает".
      "Кто говорит это?" отозвался черный.
      "Голубь", ответил коричневый. "Он возвратился весь грязный. И Заяц однажды бывал на краю городов.
      Он говорит то же самое. Человек слишком болен, чтобы преследовать его. Он думает, что Человек умрет, и его злой друг Собака с ним. Собака, она умрет. Эта противная Собака. Она умрет также, грязный товарищ!"
      "Голубь и Заяц!" сказал черный. "Мы не потеряем делателя борозды".
      "Кто сказал тебе, что он не умрет?" спросил его коричневый друг.
      "Кто сказал мне! Мое семейство и его семейство поняли друг друга в незапамятные времена. Мы знаем, что безумия уничтожат друг друга и что каждый может выжить в эту пору, и я говорю, что делатель борозды не умрет".
      "Он умрет".
      "Каркай".
      А Человек сказал в сердце своем: " Только еще одно изобретение. Я только хочу еще кое-что сделать с бензином, а затем я все это брошу и вернусь в леса".
      Салат из Омара
      Я взбирался по опасной внешней стороне Дворца Колквонхомброс. Где-то далеко подо мной, так далеко, что только в спокойных сумерках и ясном воздухе тех стран я и мог их едва различить, виднелись скалистые вершины гор.
      Я был не на зубцах стенах и не на краю террасы, а на самой плоской поверхности стены, и мог отыскать точку опоры только там, где валуны соединялись друг с другом.
      Если бы я был бос, все кончилось бы мгновенно, но хотя я был в ночной рубашке, на ногах оказались крепкие кожаные ботинки, и их края так или иначе удерживались в узких трещинах. Мои пальцы и запястья болели.
      Если б было возможно остановиться на мгновение, я бы соблазнился, чтобы на секунду взглянуть на пугающие пики гор там в сумерках, и это, должно быть, привело бы к фатальным последствиям.
      То, что все происходящее было сном - несущественно. Мы падали во сне и прежде, но известно, что если в одном из тех падений ты коснешься земли - ты умрешь: я смотрел на угрожающие вершины и прекрасно знал, что падение, которого я боялся, должно иметь именно такой финал. И я продолжал карабкаться по стене.
      Странно, какие различные ощущения могут вызывать различные валуны - все блестят под одним и тем же белым светом и каждый избран, чтобы подходить к остальным, фаворитами древних королей - когда ваша жизнь зависит от граней каждого, которого Вы касаетесь. Эти грани казались странно различными. Было бесполезно преодолевать ужас перед одним, поскольку следующий потребует держаться совершенно иначе или принесет совершенно иную смерть.
      Некоторые грани были слишком остры, чтобы держаться за них, а некоторые слишком ровно входили в стену, те, за которые было легче держаться, крошились куда скорее прочих; каждая скала несла свой особый ужас; и кроме того, были враги, которые следовали позади меня.
      И наконец я достиг выбоины, давным-давно созданной землетрясением, молнией или войной: мне придется спуститься на тысячу футов, чтобы обойти ее, и они настигнут меня, пока я делаю это, ибо какие-то мохнатые обезьяны, которых я пока еще не упомянул, твари, которые имели тигриные зубы и были рождены и разводились на той стене, преследовали меня весь вечер. В любом случае я не мог уйти дальше, и при этом я не знал, что сделает король, по чьей стене я поднимался. Пришло время упасть и покончить с этим или остановиться и подождать этих обезьян.
      И затем я вспомнил про булавку, отброшенную небрежно с вечернего галстука давным-давно, в другом мире, тем, кто породил эту блестящую стену, и лежащую теперь, если жестокий случай не вмешался, на комоде у моей кровати.
      Обезьяны были очень близко, и они спешили, поскольку знали, что мои пальцы скользят; и жестокие пики этих адских гор казались мне безопаснее обезьяньих лап.
      Я потянулся с отчаянным усилием туда, где на комоде лежала булавка. Я искал наощупь. И я нашел ее! Я вонзил ее в свою руку. Спасен!
      Возвращение Изгнанников
      Старик с молотком и одноглазый человек с копьем стояли у обочины, беседуя, когда я взошел на холм.
      "Все не так, хотя они и не спросили нас", сказал тот, что с молотком.
      "Не более двадцати знают об этом", заметил другой.
      "Двадцать раз по двадцать", сказал первый.
      "После всех этих лет", произнес одноглазый человек с копьем. "После всех этих лет... Мы можем вернуться".
      "O, конечно, мы можем", сказал другой.
      Их одежда была слишком стара даже для чернорабочих, мужчина с молотком носил кожаный передник, усеянный пятнами и заплатами, а их руки казались покрытыми дубленой кожей. Но независимо от того, кем они были, они были англичанами, и их было приятно увидеть после всех машин, которые окружали меня в тот день и везли в своих салонах представителей разных сомнительных наций.
      Когда они увидели меня, тот, что с молотком, коснулся своей засаленной кепки.
      "Можем ли мы осмелиться, сэр", сказал он, "спросить путь к Стоунхенджу?"
      "Мы никогда не дойдем", пробормотал другой печально.
      "Не более двадцати знают, но ..." Я сам ехал туда на велосипеде, чтобы взглянуть, так что я указал дорогу и сразу уехал, поскольку было что-то крайне раболепное в них обоих, и я не стремился разделить их компанию. По несчастным выражениям их лиц можно было представить, что их преследовали или презирали много лет, я предположил, что, вероятно, они долго находились на каторжных работах.
      Когда я приехал в Стоунхендж, то увидел целую толпу людей, стоявших среди камней. Они спросили меня с некоторой торжественностью, жду ли я кого-то, и когда я сказал "Нет", они не заговаривали со мной больше. Три мили назад я покинул странных стариков, но я недолго пробыл в каменном круге, когда они появились, широко шагая по дороге. Когда их заметили, все люди сняли шляпы и действовали очень странно; я увидел, что они подвели козла к старому камню алтаря. И два старика подошли с их молотом и копьем и начали извиняться печально за смелость, которую они проявили, вернувшись сюда, и все люди стали на колени на траве перед ними. И затем, еще стоя на коленях, они зарезали козла на алтаре, и когда два старика увидели это, они подошли поближе с извинениями и нетерпеливо принюхались к крови. И сначала это сделало их счастливыми. Но скоро тот, что был с копьем, начал жаловаться. "Так принято у людей", стенал он. "Так принято у людей". И эти двадцать человек начали смотреть тревожно друг на друга, и стенание одноглазого продолжалось тем же слезным голосом, и внезапно они все взглянули на меня. Я не знаю, кем были эти два старика и что они сделали, но есть моменты, когда явственно наступает время уходить, и я оставил их там и тогда. И как только я подбежал к моему велосипеду, то услышал жалобный голос старика с молотком, извиняющегося за то, то позволил себе возвратиться в Стоунхендж.
      "Но после всех этих лет", слышал я его крик. "После всех этих лет..." И тот, что с копьем, сказал: " Да, после трех тысяч лет..."
      Природа и Время
      По улицам Ковентри однажды зимней ночью шагал торжествующий дух. Позади него, сутулая, неопрятная, в изодранной одежде и выглядевшая как изгнанница, скуля, плача и стеная, пыталась поддерживать темп дурно используемая душа. Непрерывно она щипала его за рукав и окликала, когда начинала задыхаться. На миг он замедлял шаг, а потом шел дальше столь же решительно.
      Это была мучительная ночь, хотя, казалось бы, не было холода, которого она боялась, поскольку была плохо одета; но трамваи, уродливые магазины и яркий свет фабрик заставляли ее непрерывно вздрагивать, пока она хромала мимо, а тротуар ранил ей ноги.
      Тот, который шагал впереди, казалось, не заботился ни о чем. Могло быть жарко или холодно, тихо или шумно, под ногами мог быть тротуар или возделанная земля - он просто шагал вперед.
      И она подхватила и сжала его локоть. Я слышал, как она говорила своим несчастным голосом, Вы не расслышали бы ее из-за шума движения.
      "Ты забыл меня", она жаловалась ему. "Ты оставил меня здесь". Она указала на Ковентри широким взмахом руки и, казалось, имела в виду и другие города. И он грубо сказал ей, чтобы поспешила и что он не оставлял ее.
      А она продолжала свои ничтожные жалобы.
      "Мои анемоны мертвы на многие мили вокруг", сказала она, "весь мой лес падает и одни только города растут. Мое дитя Человек несчастен, и мои другие дети умирают, и тем не менее города растут, а ты забыл меня!" И затем он сердито обернулся к ней, почти прекратив движение, которое началось с сотворением звезд.
      "Когда я забывал тебя?" ответил он. "Или когда оставлял тебя? Я ли не бросил вниз Вавилон ради тебя? И Ниневия не исчезла ли? Где Персеполис, который беспокоил тебя? Где Тарсис и Тир? И ты говоришь, что я тебя забыл!"
      При этом она, казалось, испытывала некое наслаждение. Я слышал, что она заговорила еще раз, взирая задумчиво на своего компаньона.
      "Когда вернутся поля и трава для моих детей?"
      "Скоро, скоро", сказал он; затем они замолчали. И он зашагал прочь, она хромала позади него, и все часы на башнях били, когда он проходил мимо.
      Песня Черного дрозда
      Как-то, когда поэт проходил мимо терновника, запел черный дрозд.
      "Как ты это делаешь?" спросил поэт, поскольку он знал язык птиц.
      "Это было..." сказал черный дрозд. "Это действительно было замечательно. Я создал эту песню прошлой весной, она пришла ко мне внезапно. Была самая красивая самка нашей породы, которую мир когда-либо видел. Ее глаза были чернее, чем озера ночью, ее перья были чернее, чем сама ночь, и ничто не могло сравниться желтизной с ее клювом; она могла лететь куда быстрее молнии. Она не была обычной птицей из рода черных дроздов, никогда не было другой, подобной ей. Я не смел находиться рядом с ней, потому что она была так хороша. Однажды прошлой весной, когда стало тепло снова - было холодно, мы ели ягоды, жизнь была весьма трудной тогда, но Весна пришла, и снова стало тепло - в один день я подумал, как она чудесна, и казалось столь невероятным, что я вообще смог увидеть ее, единственную действительно замечательную птицу нашей породы в мире. Тогда я открыл свой клюв, чтобы издать крик, и затем эта песня пришла, и никогда не было ничего подобного ей прежде, и, к счастью, я запомнил ее, ту самую песню, которую я спел сейчас. Но самое необычайное, самое удивительное происшествие того изумительного дня - как только я спел песню, эта дивная птица, самая прелестная в целом мире, прилетела прямо ко мне и села рядом на том же самом дереве. Я не припомню больше таких замечательных времен.
      Да, песня пришла в одно мгновение, и как я сказал..." Тут старый странник, шедший мимо с палкой, взмахнул ей, и черный дрозд улетел, а поэт рассказал старику замечательную историю птицы.
      "Эта песня нова?" сказал странник. Ничего подобного. Бог создал ее годы и годы назад. Все черные дрозды пели ее, когда я был молод. Она была новой тогда".
      Посланцы
      Некто, блуждая у вершины Парнаса и преследуя зайцев, услышал высших муз.
      "Передай наше сообщение в Золотой Город". Так пели Музы.
      Но мужчина сказал: "Они не послушают меня. С подобными мне не говорят музы". И музы назвали его по имени.
      "Прими наше сообщение", они сказали, "Золотому Городу". И человек был огорчен, поскольку преследовал зайцев.
      И музы воззвали снова.
      И когда наконец, в долинах ли или на высоких склонах холмов он еще раз услышал муз, то пошел наконец к ним и выслушал их сообщение, хотя он с радостью оставил бы его другим людям и преследовал бы стаи зайцев в счастливых долинах.
      И они дали ему лавровый венок, вырезанный из изумрудов, какой только музы могут вырезать. "По этому знаку", они сказали, "они должны понять, что ты послан от муз". И человек пошел оттуда и облачился в алые шелка, как подобает каждому, кто общался с высшими музами. И через ворота Золотого Города он вбежал и выкрикнул сообщение, и его плащ развевался у него за спиной. В мертвой тишине сидел мудрецы и старцы Золотого Города; скрестив ноги, они сидели перед своими домами, читая с пергаментов сообщение муз, которое было послано намного раньше.
      И молодой человек выкрикнул свое сообщение от муз.
      И они поднялись и сказали: "Ты не от муз. Иначе сказали они". И они забросали его камнями и он умер.
      А впоследствии они вырезали его сообщение на золоте и читали его в храмах на церковных праздниках.
      Когда музы отдохнут? Когда они устанут? Они послали другого посланника в Золотой Город. И они дали ему жезл из слоновой кости, чтобы нести в руке, и все чудесные истории мира с невиданным искусством были вырезаны на том жезле.
      И только музы могли вырезать их. "По этому знаку", они сказали, "люди должны узнать, что ты прибыл от муз". И он проник через ворота Золотого Города с сообщением, которое получил для своих людей. И они встали сразу на Золотой улице, они прервали чтение того сообщения, которое вырезали на золоте. "Последний из посланцев", они сказали, "был в лавровом венке, вырезанном из изумрудов, какой только музы могли вырезать. Ты не послан музами". И они побили его камнями в точности так, как они побили камнями его предшественника. И впоследствии они вырезали его сообщение на золоте и положили его в своих храмах.
      Когда музы отдохнут? Когда они устанут? И еще раз они выслали посланника к воротам Золотого Города. Из всего, что он носил, гирлянду из золота высшие музы дали ему, гирлянду мягких и желтых лютиков, выточенную из чистого золота. И все же люди забросали его камнями на площади в Золотом Городе.
      Но они получили сообщение, и какое дело Музам?
      И все же они не отдыхают, ибо через некоторое время я услышал их зов.
      "Иди, отнеси наше сообщение", они сказали, "в Золотой Город". Но я не пошел. И они сказали в другой раз. "Иди, отнеси наше сообщение", кричали они.
      И все равно я не пошел, и они выкрикнули третий раз: "Иди, отнеси наше сообщение". Они крикнули в третий раз, но и тогда я не пошел. Но днем и ночью они кричали и долгими вечерами.
      Когда музы отдохнут? Когда они устанут? И когда они не прекратили призывать меня, я пошел к ним и сказал: "Золотой Город не Золотой Город больше. Они продали свои колонны за медь и свои храмы за деньги, они сделали монеты из своих золотых дверей. Город стал темным, полным неприятностей, нет счастья на его улицах, красота исчезла с них и старые песни ушли".
      "Иди, отнеси наше сообщение", кричали они.
      И я сказал высшим музам: "Вы не понимаете. У вас нет никакого послания для Золотого Города, святого города больше нет".
      "Иди, отнеси наше сообщение", кричали они.
      "В чем состоит ваше сообщение?" спросил я высших муз.
      И когда я услышал их сообщение, я начал искать оправдания, боясь говорить такие вещи в Золотом Городе; и снова они предложили мне идти.
      И я сказал: "Я не пойду. Никто мне не поверит". И тем не менее музы взывали ко мне всю ночь.
      Они не понимают. Как они смогут понять?
      Три Высоких Сына
      Вот наконец Человек поднялся на высшую ступень своей славной цивилизации, к высокому зданию совершенного города.
      Под ним в глубинах земли мягко урчали его машины, обеспечивающие все потребности человека, не было для него больше тяжелого труда. Теперь он сидел, непринужденно обсуждая Сексуальные Проблемы.
      И иногда из давно забытых областей приходила к его входной двери, приходила в самый дальний форпост высшей славы Человека бедная старуха-просительница. И всегда они прогоняли ее прочь. Это славное достижение Человека, этот город был не для нее.
      Это приходила Природа, таким образом просившая за поля, от которых Человек всегда отворачивался.
      И она опять возвращалась одна в свои поля.
      А в один день Природа пришла снова, и снова они послали ее прочь. Но ее три высоких сына тоже явились с ней.
      "Они должны войти", сказала она. "Даже эти мои сыновья пришли в ваш город". И три высоких сына вошли.
      И это были сыновья Природы, несчастные ужасные дети, Война, Голод и Чума.
      И они вошли туда и неожиданно встретились в городе с Человеком, все еще детально изучавшим свои Проблемы, одержимом своей цивилизацией, и не слышавшим их шагов, когда три сына Природы подошли к нему сзади.
      Компромисс
      Они построили свой великолепный дом, славный город, над логовищем землетрясения. Они построили его из мрамора и золота на сияющей заре мира. Там они пировали, и боролись, и называли город бессмертным, и танцевали, и пели песни богам. Никто не думал о землетрясении на этих радостных улицах. И внизу в глубинах земли, в черных пропастях, те, которые хотели победить Человека, долго шептались в темноте, шептались и подгоняли землетрясение испытать силу этого города, подняться наверх беспечной ночью и подгрызть его опоры подобно костям. И внизу в этих грязных безднах землетрясение ответило им, что не станет доставлять им удовольствие и не сотрет город с лица земли. Ибо кто знает, кто они такие - те, которые танцуют весь день, не боясь его грохота, и что, если правители города, который не боится его гнева, были даже богами!
      И столетия проползли, вращая и вращая мир, и однажды те, которые танцевали, те, которые пели в том городе, вспомнили про логово землетрясения в безднах под их ногами, и составляли один за другим планы и стремились предотвратить опасность, успокоить землетрясение и отклонить его гнев.
      Они послали вниз поющих девушек, и священников с овсяными зернами и вином, они послали вниз гирлянды и плоды, вниз по темным ступеням к черным глубинам земли они послали павлинов, недавно убитых, и мальчиков с горящими специями, и своих тощих священных белых котов в ошейниках из жемчуга, недавно вырванного у моря, они послали огромные алмазы вниз в сундуках казны, и благовония, и странные восточные краски, и стрелы, и оружие, и перстни своей королевы.
      "Ого", сказало землетрясение в холодной толще земли, "так они не боги".
      К чему мы пришли
      Когда рекламодатель впервые увидел шпили кафедрального собора с некоторого расстояния, он посмотрел на них снизу вверх и заплакал.
      "Если бы только, " сказал он, " это была реклама "Beefo", столь вкусного, столь питательного, попробуйте его в вашем супе, дамам это понравится".
      Гробница Пана
      "Смотрите", сказали они, "этот древний Пан мертв, давайте теперь сделаем для него гробницу и памятник, чтобы ужасное поклонение давних времен можно было запомнить и избегать подобного впредь". Так сказали люди из просвещенных стран. И они построили белую могучую гробницу из мрамора. Медленно она росла под руками строителей и все выше каждый вечер после заката ее золотили лучи уходящего солнца.
      И многие оплакивали Пана, пока строители делали свое дело; многие оскорбляли его. Некоторые призывали строителей остановиться и оплакать Пана, а другие требовали от них вовсе не оставлять никакого мемориала такому позорному божеству. Но строители надежно делали свое дело.
      И в один день все было кончено, и гробница стояла подобно крутому утесу. И образ Пана был вырезан на ней - с опущенной в унижении головой и с пятами ангелов, попирающих его шею.
      И когда памятник был окончен, солнце уже село, но закат розовел на огромном барельефе Пана.
      И теперь все просвещенные люди пришли, увидели гробницу и вспомнили Пана, который был мертв, и все порицали его и его злобный век. А некоторые плакали о смерти Пана в отдалении.
      Но вечером, когда он прокрался из леса и проскользнул, подобно тени, по холмам, Пан увидел гробницу и рассмеялся.
      От переводчика
      Книга Дансени, ныне законно появляющаяся в свободном доступе, выходила также под заглавием "Пища смерти" (переиздание 1977 года; данный перевод выполнен по тексту оригинального издания).
      Любители словесности оценят - даже в моем слабом переводе напрашивающуюся параллель с тургеневскими "Стихотворениями в прозе" - не только количественную. Этот Дансени - определенно не тот, к которому мы уже начали привыкать. Рассказы о дивных странах чередуются с иными, никак не фантастическими историями, напоминающими о притчах Амброза Бирса. Конечно, здесь виновата война. Хотя кто может сказать наверняка?
      Увы, не везде мне удалось передать уникальный стиль Дансени, но начало положено... Сейчас в работе переводы нескольких пьес - и рассказы, рассказы, рассказы. Ведь интерес издательств к малым жанрам сейчас далеко не оптимален. Что ж, опять пришло время браться за дело любителям.
      Свои комментарии и пожелания направляйте на bvelvet@rambler.ru

  • Страницы:
    1, 2, 3