Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Наследники по прямой. Книга первая

ModernLib.Net / Альтернативная история / Давыдов Вадим / Наследники по прямой. Книга первая - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 7)
Автор: Давыдов Вадим
Жанр: Альтернативная история

 

 


Ох, я знаю, подумал Гурьев.

— А драматургия, как Вы изволили это назвать, следующая. Даша пользуется со стороны юношей повышенным вниманием. Пока им не приходится столкнуться с её… э-э-э… темпераментом и требованиями. Результатом является почти всегда уязвлённое самолюбие, а утешаются многие весьма одинаково, то есть похвальбой о мнимых подвигах.

— Всегда мнимых?

— Всегда, — отрезала Завадская. — Всегда. А некоторые коллеги… Э-э-э…

— Склонны Вашу точку зрения «э-э-э», — Гурьев покрутил пальцами в воздухе и улыбнулся. — Огласите, пожалуйста, весь список.

— Вам весело?!

— Неописуемо, — кивнул он.

— Почему?!

— Давненько не занимался такими смешными проблемами. Всё время руки в крови по локоть, знаете ли. С удовольствием примусь за это дело, засучив рукава и подоткнув обшлага чеховской шинели.

— Яков Кириллович, — Завадская покачала головой. — Вы всегда такой?

— Стараюсь.

— Сколько Вам лет?!

— А что, в бумагах не содержалось разве этих сведений?

— Просто поверить невозможно. Сто лет дала бы Вам запросто. Я Вас ощущаю как своего ровесника, а не…

— Ну, Вам я бы даже шестидесяти не дал, — чарующе улыбнулся Гурьев. — Так что сто лет — это гипербола, вероятно. Я просто мимикрирую замечательно. Итак, мы собирались перейти на личности.

— Танеч… Татьяна Савельевна Широкова, обществовед. Ну, у неё с Дашей чисто женское соперничество за умы и сердца старшеклассников, так что… Она молодая и очень интересная женщина, — Завадская снова опасливо покосилась на Гурьева. — Замужем, муж её — второй секретарь горкома комсомола. Детей нет, ну, и отношения там… Сложные, одним словом. А вот Трофим Лукич… С ним не так-то уж…

— Тоже молодой и интересный? — Гурьев продемонстрировал одну из своих улыбочек.

— Если бы, — на лбу Завадской прорезалось сразу несколько морщинок.

— С этого места поподробнее, пожалуйста, — прищурился Гурьев.

— Трофим Лукич — секретарь школьной партийной ячейки. Преподаёт мало. Географию. Дети его… Не любят.

— Да и Вы не очень.

— Яков Кириллыч, помилосердствуйте!

— Всё, всё, не буду. А что, существует какое-нибудь постановление Политбюро в связи с поведением Чердынцевой? Не припоминаю, извините.

— Вы просто несносны.

— Этим и интересен, — продолжая сидеть, Гурьев умудрился шутовски поклониться.

— Ну, конечно. Enfant terrible[27]. Как я сразу-то… Замечательное амплуа. Особенно на слабый пол действует!

— Вы удивительно, неподражаемо проницательны, Анна Ивановна, — притворно пригорюнился Гурьев. — Но Вы же понимаете, что это лишь тоненькая оболочка. А там, внутри, — ох и ах!

— Прекратите же, в самом деле, — Завадская устало провела рукой по лбу. — Не пытайтесь эту роль перед Трофимом Лукичом представлять. Во-первых, не поймёт, а во-вторых, не оценит и станет Вам учинять… несообразности.

— О. Вот так. Он и Даше учиняет? Несообразности?

— В некотором роде.

— Великолепно, — Гурьев на мгновение откинулся на стуле, затем подался вперёд, положил руки на стол, соединив кончики пальцев, больших и указательных, и просиял. — В высшей степени превосходно, должен заметить. Скучать не придётся. А это — главное, Анна Ивановна.

— Учтите, я не собираюсь Вам потакать.

— Да куда же Вы из колеи денетесь, — пожал плечами Гурьев.

— Яков Кириллыч. Вы… У меня даже слов нет. Вы кто, вообще?!

— Я тот, кто знает, чего хочет, и привык этого добиваться, — совершенно серьёзно сказал Гурьев. — И никто из принимавших мою сторону ещё никогда не пожалел о своём выборе. Никто и никогда, Анна Ивановна. — И опять улыбнулся: — Порекомендуйте мне домик где-нибудь на отшибе с пожилой и одинокой хозяйкой.

— Что?!?

— Да, и желательно покосившийся. С подслеповатыми окошками и так далее.

— Поближе к морю или подальше?

— А, всё равно, — Гурьев беспечно махнул рукой. — Основные требования я озвучил, а остальное — не так важно.

— А общежитие для молодых специалистов Вас…

— Я разве похож на специалиста? — искренне удивился Гурьев. — Или на молодого?

— Не слишком, — вздохнула Завадская. — И я вовсе не уверена, что мне это так уж сильно нравится. А сейчас Вы где остановились?

— В «Курортной».

— Это же сумасшедшие деньги! Вы в своём уме?!

— Отличный стимул поторопиться с поиском хижины дяди Тома. Или тёти Томы, что стилистически ближе к фактуре.

— Есть у меня одна мысль, — Завадская молодо поднялась и вышла, вернувшись через минуту с карандашом и бумагой. Сев снова за стол, она написала на листке что-то и протянула бумагу Гурьеву: — Вот, тут адрес. Нина Петровна Макарова, моя бывшая учительница. Кстати, географии. Она на пенсии уже шесть лет, так что квартирные будут ей совсем не лишними. Только не ждите увидеть покосившуюся хижину. Не тот человек.

— Чудесно, — Гурьев сунул листок в нагрудный карман рубашки и улыбнулся: — Разрешите откланяться? Снедаем нетерпением в ожидании знакомства с будущей хозяйкой.

— Идите, идите, — тоже улыбнулась Завадская. — Это не так уж и далеко, за час обернётесь. Завтра жду Вас у себя, нужно обсудить учебные планы, и вообще — много работы.

— Ну, разумеется, — кивнул Гурьев и поднялся.

Сталиноморск. 28 августа 1940

Карта города давно была разучена им так, что от зубов отскакивало. Домик Макаровой он нашёл довольно быстро.

На хижину это действительно походило мало. То есть вообще никак. Свежая штукатурка, крашеная изгородь — дощечка к дощечке, аккуратная калитка, тщательно ухоженный палисадник, резные наличники, пристёгнутые ставенки. Ну-ну, подумал Гурьев. Неплохо для одинокой пожилой учительницы.

Он постучался и, не дождавшись ответа, осторожно приоткрыл калитку, вошёл и, поднявшись на крыльцо, постучался в дверь.

— Входите! Не заперто!

А вот с этой привычкой придётся расстаться на ближайший годик, подумал невесело Гурьев. Ну, за компенсацией дело не станет.

Он шагнул через порог, миновал небольшие сенцы и оказался в светлой и просторной, чистой до оторопи комнате. Профессионально отметил две двери напротив друг друга, проём входа на кухню, вечную мебель морёного дерева. И ни пылинки даже в потоке закатных солнечных лучей, льющихся из окна. Очуметь, подумал Гурьев. Мечта идиота.

Дверь слева от него распахнулась, и в комнату вошла хозяйка — пожилая невысокая женщина с клубком седых волос на затылке, в тёмно-синем платье из панбархата с белым воротничком и плотным рядом мелких, обтянутых материей пуговиц на груди, в туфлях на невысоком каблуке. Ох, старая школа, с удовольствием отметил Гурьев. И улыбнулся.

Он отрекомендовался, представился и спросил:

— В приживалы не возьмёте?

Хозяйка некоторое время его разглядывала — с ожидаемым им удивлением. Но, видимо, результатом осмотра осталась довольна:

— Почему же не взять? Возьму, голубчик. Аннушка плохого не посоветует. Да Вы присядьте, — она указала Гурьеву на стул и села сама.

— По хозяйству помогать вряд ли смогу существенно, — Гурьев ещё раз окинул взглядом комнату. — Буду чрезвычайно занят. Ну, мужские дела, дрова нарубить, это вот — пожалуйста.

— У меня голландка на углях, — улыбнулась хозяйка. — Иван Юрьевич, мой супруг, царствие небесное, был флотский инженер и большой мастер на всякие технические хитрости. Есть даже водопровод и канализация, голубчик.

Герои не срут, подумал Гурьев. Зачем героям канализация?!

— Потрясающе, — он совершенно искренне крутанул головой. — И горячая вода?

— Если колонку почините и керосин раздобудете, — вздохнула Макарова. — Не достать ведь, напасть прямо!

— Попробую, — кивнул Гурьев. — Сколько?

— Что сколько?

— Сколько денег, Нина Петровна. Если Вас не затруднит.

— Ах, оставьте, — махнула рукой Макарова. — Квартирные за Вас бухгалтерия перечислит, а за свет, керосин и уголь уговоримся как-нибудь.

— Э, нет, голубушка Нина Петровна, — покачал головой Гурьев. — Двести рублей в месяц Вас устроит?

— Вы с ума сошли, — с дрожью в голосе сказала Макарова. — Вы что же, деньги печатаете?!

— Я довольно близко знаком кое с кем из Ротшильдов, — улыбнулся Гурьев. Был, подумал он. — Седьмая вода на киселе, но, тем не менее.

— Пятьдесят.

— Уй, — вытянул Гурьев губы трубочкой. — Двести, Нина Петровна. Я не приказчик, торговаться не умею и не расположен. Мне приятно, а Вам — кстати. Надо ведь и дочерям помогать. Жизнь нынче в больших городах нелёгкая, по себе знаю.

— Какой Вы, — вздохнула Макарова. — Вы женаты?

— Нет. Симпосий устраивать на Вашей территории, однако, не собираюсь, об этом не беспокойтесь. Но девушки у меня бывать станут, извините.

— Вот как? Во множественном числе?

— Ну, не знаю, — усмехнулся Гурьев. — Уж как прорежется.

— Экий Вы фрукт, — покачала головой Макарова. — Ну, живите, там посмотрим. С деньгами. Пойдемте, покажу Вам комнаты.

— Комнаты?!

— Две комнаты. За двести-то рублей!

— Вы меня просто в краску вгоняете. Чувствую себя лейб-гусаром и благодетелем.

— Насчёт благодетеля не знаю, — улыбнулась лукаво хозяйка, — а лейб-гусар вы совершенно точно вылитый. Усов вот только не хватает.

— Никогда, — проникновенно сказал Гурьев и прижал руку к груди.

Комнаты действительно были что надо. Осмотрев все прочие помещения в доме, Гурьев остался доволен. Настроение у него слегка поднялось.

— Хорошо, — совершенно искренне радуясь, вздохнул Гурьев. — Ну, в двух комнатах сразу мне пока делать нечего, так что будет у меня к Вам, дражайшая Нина Петровна, сразу очень пикантная просьба.

Выслушав «историю с географией», хозяйка расстроилась и встревожилась не на шутку:

— Нужно в милицию заявить, и немедленно!

— Милиция очень любит факты, Нина Петровна. А фактов пока — ноль. Так что с милицией придётся подождать.

— Сейчас уже поздно, а завтра я Вас к одному очень знающему человеку сосватаю. А почему Вы Анне Ивановне ничего не хотите сказать?

— Что-то мне подсказывает — сердце товарища Завадской следует пожалеть. Интуиция-с.

— Опять Вы правы, — кивнула Нина Петровна. — Конечно же, приводите. Побуду компаньонкой юной прелестной дебютантке, — хозяйка улыбнулась.

— Любовные романы бывают весьма занимательны, — улыбнулся в ответ Гурьев. — А иногда — и более того: полезны. Вещи я сейчас же принесу, те, что с собой. А потом мой багаж приедет. Так я за девочкой?

— Хорошо, Яков Кириллыч. Вот ключи. Да и я буду дома. До свидания.

* * *

Даша на объявленный план действий отреагировала бурно:

— Да вы что?! Никого я не боюсь! Это мой дом, и вообще — я не кукла!

— То, что ты никого не боишься, это замечательно, — проникновенно сказал Гурьев. — Да и дом твой никто пока у тебя не отбирает. Безусловно, ты не кукла, а очень хороший и чрезвычайно дорогой и ценный для меня человек, поэтому, ввиду угрожающей тебе опасности, масштабы которой мне не ясны, ты находишься под защитой бронепоезда «Крым» с гарнизоном в составе Шульгина Дениса Андреевича, Макаровой Нины Петровны и Гурьева Якова Кирилловича, он же — командир бронепоезда. Вопросы есть?

— Есть, — вскинутый подбородок, горящие гневом глаза и румянец во всю щёку — грубая и беспардонная лесть насчёт дороговизны и ценности человеческого материала явно попала в «десятку». Гурьев залюбовался: что за прелесть, ну, просто диво настоящее. — Долго?!

— Ровно столько, сколько потребуется.

— А ты?

— Ты-ы-ы?!? — уставился на них Шульгин глазищами, похожими на головные прожекторы упомянутого бронепоезда. — Бл… Ой. Заходи, кума, любуйся…

— Денис, всё в порядке. Не надо пены. Я буду в соседней комнате, с мечом наизготовку, готовый в любую минуту ринуться на твою защиту.

— С мечо-о-о-ом?! — Теперь глаза горели не гневом — неудержимым любопытством. Теперь Дашу невозможно было бы затормозить даже бронепоездом на путях. Ай да Гурьев, погладил он себя мысленно по макушке, ай да молодец. Знаешь, как человечка зацепить. — С каким мечом?!

— Самым настоящим. С двойным мечом. У него — или у них? — до сих пор не могу определиться, как правильно — есть имя: Близнецы. Клинки из метеоритного железа, рукояти и ножны — из кости ископаемого звероящера.

Не говоря больше ни слова, Даша метнулась в угол и с грохотом потянула из-под кровати фибровый чемодан с кожаными уголками.

— Ик, — сказал Шульгин. — Ик. Бл… Бл… Бл… Ой.

— Что стоишь столбом?! — вызверился на него Гурьев. — Помоги!

У него так и свербило в одном месте — позвонить в Москву и распорядиться: не насчёт бронепоезда, — нет, слишком хило, — а, по крайней мере, насчёт бронекавалерийского полка. Это — как минимум. А лучше — двух. Спасла только привычка к экономии сущностей.

Сталиноморск. 29 августа 1940

Встав в пять, Гурьев убедился, что дебютантка с компаньонкой мирно спят. Вчерашний ужин, с демонстрацией шедевров кузнечного искусства и резьбы по кости, затянувшийся чуть не до полуночи, основательно укатал обеих. Сделав гимнастику и дождавшись заспанного Шульгина, он выдал порцию инструкций и отправился на осмотр крепости, взяв с собой бинокль, очень мощный, бивший таким снопом голубовато-белого света — ослепнуть можно — фонарь, карту, план, фотокамеру, — и, конечно же, Близнецов. Подъём на вершину занял у него добрых полчаса, хотя и двигался он совершенно не с туристической скоростью. Оказавшись на месте, он принялся за дело.

Крепость показалось ему большой. Или, точнее, просторной. Стены и башни — как продолжение скал, на которых они были выстроены, — и странная, развернутая в открытое море фортификация. Нет, наверное, рисунок береговой линии в период постройки всё-таки существенно отличался от нынешнего, подумал Гурьев. А места тут и вправду навалом. Для всего. Так и назовём местечко — «Старая Крепость», решил он. Очень романтично. Соколиное гнездо. Он вышел на оконечность далеко выступающего над водой мыса, похожего на нос огромного корабля, и долго стоял, подставив лицо чувствительному морскому ветру и разглядывая округу в бинокль. А может, это нарочно так и было задумано, промелькнула у Гурьева крамольная мысль. Весь полуостров — как корабль, а тут — капитанский мостик. А что, с мифологией у пращуров было всё в полном ажуре. Могло, могло ведь и так оказаться.

Он обошёл стену по периметру, кое-где ощупал пальцами могучую кладку, рассчитанную даже не на века — на тысячелетия. Сделал несколько снимков «миноксом»[28], чтобы переслать их Городецкому. Съёмки с самолёта, рисунки, — всё это замечательно, но живые снимки куда более интересны. Да ещё цветные. Легенда гласила, что крепость выстроили сыновья Орея — Кий, Щек и Хорив, потом она была заброшена, потом её приспособили для своих нужд основатели города — греки, после греков — генуэзцы. Строили её точно не генуэзцы, для понимания этого даже поверхностных знаний в области фортификационного искусства было более чем достаточно. И не греки. Город-то вроде бы греки основывали, а назывался он почему-то Сурожеск, Сурожск, подумал Гурьев. Не греческое какое-то названьице, однако. Это вам не Сталиноморск какой-нибудь. Советы, комбеды, пятилетку в четыре года. Русская это земля, усмехнулся он. Гостям мы рады, гости нам не мешают, наоборот, просторно у нас, места всем хватит, но земля эта русская, от века русская, и море это недаром Русским от века звалось. Русская земля. И такой навсегда останется. Уж мы постараемся.

Это здесь, понял он окончательно. Это здесь.

Он вернулся в гостиницу, ополоснулся холодной водой, переоделся и позвонил в Москву.

— Ну, как? Посмотрел, потрогал?

— И посмотрел, и потрогал. Картинки сделал, отошлю фельдъегерской через час.

— Вот и молодец. И я взгляну.

— Это здесь, Варяг.

— Ты уверен, что всё совпадает?

— Даже самому не верится, — криво усмехнулся Гурьев. — Совпадает. Можем приступать.

— Добро. Строителей уже подрядили, скоро будешь гостей принимать.

— Ты мне человека нашёл?

— Быстрый какой. Подождёшь, других дел по горло. Занимаемся.

— Ладно. Новости?

— Какие у нас новости, — Гурьев почувствовал усмешку друга. — Собираемся.

— Значит, всё по плану, — он вздохнул.

— По плану, по плану. У нас плановое хозяйство. С жильём определился?

— Угу. Очень даже неплохо устроился.

— Рад слышать.

— Людей можешь высылать, — Гурьев назвал адрес.

— Срисовал, Гур. Завтра отправлю.

— Голос твой мне не очень нравится. Что там с «Вратами» у тебя?

— С «Вратами» хорошо, Гур. Без «Врат» — плохо.

— Я серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно тебе отвечаю. Они работают, как проклятые. И Капица, и все. Но ты же понимаешь, что это такое. А ещё — столько расчётов, что просто не справляются люди. Надо думать, как эту махину, вычислитель английский, хотя бы в корабль запихнуть.

— А наладка? Ты не выдумывай ерунды. Надо свой строить. Документация же есть?

— Есть, — Городецкий тяжко вздохнул. — Есть, а культуры — нет. Ладно, решаем эту проблему, ты голову себе пока не забивай. Если что, я тебе задам все вопросы.

— Варяг, я могу прилететь на пару дней.

— Пара дней ничего не решит.

— Нам нужны «Врата».

— Я знаю. Всё мы сделаем — и ворота, и калитку. И ключик, и замочек, и шпингалет. Вопрос — когда. Добро, Гур. Будь.

— Буду. Взаимно.

* * *

В двенадцать он был на пристани — катер в Алушту уходил через десять минут. В Алуште Гурьев зашёл в горком партии и, предъявив документы на имя сотрудника аппарата ЦК Кириллова, прошёл в кабинет начальника отделения фельдъегерской почты, отдал пакет. Тот проверил — сургуч, печати. Всё, как полагается. Несколько недоумённо смерив посетителя опытным взглядом, вопросов задавать, разумеется, не стал:

— Сейчас отправим, товарищ Кириллов.

— Отлично, — Гурьев кивнул, расписался в книге сдачи корреспонденции и распрощался.

Покинув здание, Гурьев посмотрел на часы. Через сорок минут рейсовый катер отвезёт его назад, в Сталиноморск. Плёнка из «Минокса» была слайдовой, что позволяло смотреть её через проектор сразу, без печати снимков. Хорошая штука техника, особенно — в нужных руках. Домой, подумал Гурьев. Домой.

К Макаровой он возвратился уже к шести вечера. Хозяйка вместе с Дашей встретили его в гостиной, где по всем правилам был накрыт стол:

— Гур! Как здорово! Мы уже волновались!

— Гостей не было? Незваных?

— Нет, улыбнулась и покачала головой хозяйка. — Покорнейше прошу отужинать, Яков Кириллыч.

Опять жрать, тоскливо подумал Гурьев. Без этого никак в здешнем раю, что ли?! Он лучезарно улыбнулся:

— С превеликим удовольствием, Нина Петровна. Вы меня постоянно собираетесь кормить, или как?

— Отчего же не покормить, — улыбнулась Макарова. — Я готовить люблю, а если есть для кого — так и ещё лучше.

— И я люблю, — Даша посмотрела на Нину Петровну. — А то я так не могу — просто сидеть, как засватанная.

— А рынок далеко?

— Нет. Меня не затруднит, Яков Кириллович.

— Нас, — поправила её Даша и улыбнулась, заправляя за ухо непослушную прядку.

— Я понимаю. Давайте, в самом деле, отужинаем, а потом всё и обсудим.

Покончив с трапезой и отодвинув тарелку, Гурьев просиял:

— Просто невероятно вкусно. В Сурожске все так готовят?

— В Сурожске? — выпрямилась Макарова и посмотрела на Гурьева. — Вы интересуетесь историей?

— И историей в том числе, — улыбка Гурьева оставалась по-детски безмятежной.

— У нас очень спокойный город, — негромко заговорила после недолгого молчания Макарова и с беспокойством посмотрела на притихшую Дашу. — Спокойный, тихий, курортный город. Флот ведь не так давно здесь поставили, и полусотни лет нет ещё… И готовят здесь хорошо, и живут степенно, не по-московски, мне кажется. Всё у нас тут другое… В Сурожске.

— Мне нравится, — кивнул Гурьев.

— Мне тоже.

— И мне.

— Вот только так уплетать ваши, прекрасные мои государыни, кулинарные изыски за обе щёки — этак я через месячишко ни в одни двери не войду, ни анфас, ни в профиль.

— Вы преувеличиваете, — потупилась Макарова.

— Отнюдь. Ещё раз такой пир устроите — я вот возьму да квартирную плату на сто рублёв-то в месяц и преувеличу.

Сказано это было с улыбкой и вроде как в шутку — но в серьёзности угрозы, похоже, никто не усомнился. Компаньонка и дебютантка переглянулись и дружно прыснули.

— Между прочим, я и сам неплохо готовлю, — притворно обиделся Гурьев.

— А сутки растягивать умеете? — улыбнулась Макарова. — Если уж Вы такой щепетильный, выдавайте, в самом деле, деньги на хозяйство. Чем-то же и мне нужно на старости лет заниматься. Вот съеду к внукам, тогда и будете справляться сами.

— Вы просто сокровище, Нина Петровна, — вздохнул Гурьев. — Что бы я без Вас делал?

— Да уж. Давайте Ваш паспорт, я Вам прописку оформлю.

— Это лишнее. Быстрее, чем у меня, у Вас вряд ли выйдет. Я такие, очень волшебные, слова знаю.

— Ох, Яков Кириллыч! Столичные молодые люди все теперь такие?

— К счастью, нет. Всеобщее падение нравов так далеко пока не простирается.

Он сослался на необходимость посидеть над бумагами и, оставив прекрасных дам дальше секретничать и чаёвничать, в чём у обеих, похоже, обнаружилась насущнейшая необходимость, проследовал на свою половину.

Сталиноморск. 30 августа 1940

Парадный вход был, разумеется, закрыт, — Гурьев намеренно выбрал такое время. Он вошёл в помещение, где располагался паспортный отдел милиции, с чёрного хода, просквозил тенью через полуподвальный коридор, вынырнув уже в рабочем вестибюле. Радостно поздоровался, как ни в чём не бывало, с попавшейся ему по дороге паспортисткой, растерянно уставившейся ему вслед, подошёл к двери начальника службы. Табличка на двери гордо известила Гурьева, что в кабинете заседает капитан милиции Курылёва Г.А. О, так всё будет несложно, порадовался про себя Гурьев и без стука, по-хозяйски, шагнул внутрь. Сидевшая за столом совдеповская дамочка с перманентом и в милицейской форме со шпалой вытаращилась на Гурьева:

— Гражданин?!.

— Здравствуй, голуба, — широко улыбнулся Гурьев, взял за спинку стоявший у стены стул, перенёс его прямо к самому столу, и, усевшись на него верхом, по-наполеоновски, вынул из нагрудного кармана пиджака красную сафьяновую книжечку и положил в раскрытом виде перед глазами дамочки. — Читай, голуба. Не отрываясь.

Прочитав, дамочка вернула Гурьеву удостоверение, в котором на этот раз значилось его настоящее имя, подняла на гостя потрясённый взгляд и, едва не заикаясь, произнесла:

— Слушаю вас, товарищ инспе…

— Ну-ну, к чему такой официоз, — поиграл бровями Гурьев и опять улыбнулся. — Просто, по-домашнему. Яков Кириллович. Галочка? Глашенька? Грушенька?

— Га…

— Очень рад познакомиться, Галочка, — он достал паспорт и небрежно шмякнул его на стол перед товарищем Курылёвой. — Прописочку оформи мне, голуба, вот по этому адресочку.

Слегка подрагивающей рукой Курылёва сняла трубку телефона прямой связи с паспортистками:

— Кто свободен, девочки? Кочкина? Зайди, Валентина. Сейчас прямо, говорю!

Паспортистка появилась на пороге, ошалело посмотрела на Гурьева, на начальницу. Выслушав указания, умчалась проявлять служебное рвение. Вслед ей понёсся окрик Курылёвой:

— Пять минут, Валентина! Товарищ торопится!

Гурьев почти с садистским удовольствием наблюдал за мадам милиционершей. Интересно, подумал он, окажись я на её месте, — неужели мой сфинктер точно так же мелко пульсировал бы? Или я всё-таки из другого теста? Так хочется верить, что из другого. Только узнать это можно одним-един-ственным способом.

— Ну, вот, Галочка, — снова растянул губы в улыбке Гурьев, демонстрируя эмалированный оскал, словно с рекламного плаката зубного порошка «Жемчужный». — Пока контора пишет, маленькая просьбишка. Не в службу, что называется, а в дружбу.

Он достал из внутреннего кармана плитку роскошного краснооктябрьского шоколада «Золотой ярлык», положил на стол и пододвинул его Курылёвой:

— Я тебе на днях человечка своего пришлю. Нужного такого человечка. Ты ей прописочку тоже организуй без вопросов, ладно, голуба?

— К… Я… Конечно, Яков Кириллыч. Я понимаю, — глаза товарища Курылёвой налились бетонной важностью причастности государственным тайнам, а брови сурово насупились, проникаясь всей торжественностью момента. Она трепетно покосилась на этот шоколад — едва ли не такой же могучий символ власти, как красные корочки и начальственно-хамское «тыканье». — Спецзадание. Я всё сделаю, Яков Кириллович. В лучшем виде, как полагается.

Как мало нужно советскому человеку для настоящего, неподдельного счастья, тоскливо подумал Гурьев. Спецотдел. Спецзадание. Спецбумажки. Спецулыбка. Спецжизнь, спец, спец.

— Ну, и — тс-с-с-с, — Гурьев, как заправский заговорщик, приложил палец к губам и, сально подмигнув, резко поднялся и протянул Курылёвой руку.

Курылёва, едва не захлебнувшись нахлынувшими верноподданническими слезами, тоже вскочила и с неженской мощью стиснула Гурьеву ладонь в рукопожатии. Да, подумал он, попадись такой в клешни, может и задушить на пике сладострастья. Ну, хорош бутафорить, оборвал он себя. Дело сделано. Мавр может уходить.

Сталиноморск. 30 августа 1940

Забрав проштампованный паспорт, он покинул милицию и направился в школу. На педсовет. Сейчас опять будут меня разглядывать, как на невольничьем рынке, чуть заметно усмехнулся он. Ох, судьба-индейка, как говорит Стёпа Герасименко.

Учителя заполнили большую, светлую комнату. Когда все уселись, Завадская заняла своё хозяйское место:

— Ну, что ж, товарищи! Поздравляю вас с началом учебного года. И позвольте представить вам нашего нового учителя литературы…

Гурьев встал, раскланялся и снова сел. Завадская заговорила о школьных делах. Шульгин изображал опереточного шпиона: насупливал брови, поминутно оглядывался и подмигивал Гурьеву двумя глазами. Гурьев слушал её вполуха, изучая своих до сей поры лишь заочно знакомых будущих коллег. Не зря же он полночи провёл накануне в кабинете Завадской, где хранились личные дела учителей и школьников. Исаак Рувимович Цысин. Математика. Ага, это Танечка. Ну-ну. Интересная-то она интересная, вот только полпудика жирка согнать не помешает. Позже. Маслакова нет. Важные партийные дела отвлекли наше сясество. Гурьев отвернулся и сделал вид, что до крайности поглощён словами Завадской.

Он покинул учительскую последним. У дверей уже маячил Шульгин:

— Куришь ведь? — деловито спросил Денис, запуская руку в карман тренировочных штанов и выуживая оттуда початую пачку «Норда».

— Балуюсь, — кивнул Гурьев.

— Айда в таком разе ко мне в кубрик, подымим.

Они спустились в маленькую каморку на первом этаже, забитую спортивным инвентарём, вымпелами, кубками и всякой прочей дребеденью. Шульгин предложил гостю старый обтянутый дерматином диван, а сам взгромоздился на скрипучий стул, страдальчески вякнувший под его весом. Пудиков семь, подумал Гурьев. И улыбнулся.

— Ого, — Денис прищёлкнул языком, увидев у Гурьева портсигар и зажигалку. — Губа у тебя, однако, не дура, Кириллыч!

— Ничего, — согласился Гурьев, неглубоко, но со вкусом затягиваясь. И вдруг воткнул неумолимый, как древний, закалённый в хрустальной ледяной воде горного ручья, цуруги[29], взгляд в Шульгина: — А ты вообще кто, Денис?

Шульгин поперхнулся дымом и долго смотрел на Гурьева, — секунд двадцать. Гурьев даже не мигнул ни разу. Наконец, Шульгин кашлянул и хрипло пробурчал:

— Проверяешь?

— А как же, — Гурьев откинулся на спинку дивана.

— А чего делать будем?

— Работать, Денис.

— А щас-то мы что делаем?!?

— Сейчас оглядываемся. Разминаемся. А потом будем работать. Почему такой бардак тут у тебя? Лень или настроения нет?

— Ух, Кириллыч.

— Ты приберись, боцман. Глядишь, и настроение появится. Настроение — такая вещь, должно приходить и уходить, когда тебе хочется, а не ему. Улавливаешь мою мысль? — Гурьев погасил окурок в пепельнице и поднялся.

Поднялся и Шульгин:

— Есть прибраться, командир.

— Вот. Это по-нашему. Я понимаю, что мы сработаемся. Сработаемся?

— А как же, — просиял Шульгин.

— Ну, тогда занимайся. А я пошёл к урокам готовиться — всё-таки первый раз, можно сказать.

И, хлопнув Дениса по плечу и ободряюще ему улыбнувшись, Гурьев покинул «кабинет физкультуры».

Сталиноморск. 30 августа 1940

Выйдя за школьную ограду и прошагав с полсотни метров в направлении дома, Гурьев заметил «хвост». «Хвост» был явно не милицейский и не чекистский, хотя ручаться он бы на всякий случай не стал. Гурьев удивился. Этого не должно было быть. Не должно было быть никакого «хвоста». Неужели шпана, подумал он. Вот это да. Обхохочешься. Невероятно. Только этого мне не хватало.

Он замедлил шаг и сделал вид, что никуда не торопится. Хмыреватый вьюнош, увязавшийся за Гурьевым, не отставал. Ну-ну, подумал Гурьев. Отрываться пока не станем, посмотрим, что дальше.

Он прогулялся по набережной, потом по Приморскому бульвару, свернул на Сталинский проспект, постоял у кинотеатра «Краснофлотец», делая вид, что тщательно изучает программу киносеансов. Потом снова вернулся на бульвар, опять профланировал по набережной. Похоже, его филер утомился и соскучился. Гурьев вздохнул и пропал.

Он умел исчезать, никуда не исчезая физически. Гурьев дождался, пока шпик-самоучка устанет метаться туда-сюда, и встал перед ним, как лист перед травой:

— Огоньку не найдётся? Спички вот, — Гурьев, держа в одной руке папиросу, другой растерянно похлопал себя по карману чесучового пиджака и смущённо, обезоруживающе улыбнулся: — Дома, такое дело, забыл, наверное…

Топтунчик помялся, поозирался, посмотрел на Гурьева, невероятно правдоподобно прикидывающегося лопухом и фрайером, — он даже ростом сделался ниже, кажется, — и, снисходительно осклабившись, полез в штаны за изделиями фабрики «Сибирь», славного детища родимого Главспичпрома.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9