Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Свидание в неоновых сумерках

ModernLib.Net / Остросюжетные любовные романы / Демидова Светлана / Свидание в неоновых сумерках - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Демидова Светлана
Жанр: Остросюжетные любовные романы

 

 


– Ничего! Ты будешь делать вид, что у тебя такой стиль.


Татьяна шла от метро к «Лакомке», одетая в эклектическом стиле лишь частично. Она наотрез отказалась от сизого шарфика, двух цепей, висячих серег и вековых черных туфель. С романтическим верхом в виде собственного синего пиджака, голубой кофточки, с которой в конце концов заботливыми руками Симы Жертва была перенесена на старый голубой бадлон, и прозрачных бусиков строго по шее ей все-таки пришлось согласиться. Надо сказать, что прохожие даже не подозревали, сколь сложен Татьянин прикид, поскольку он был надежно скрыт под скромной черной курткой на «молниях» и липучках.

Вадика она увидела сразу – и это было самое худшее из того, что ей приходилось видеть ранее. В обыденной жизни Татьяна старалась не думать о мужчинах, но уж когда приходилось, то идеалом ей казались крутые мачо с рекламных щитов дорогих сигарет: в потертых джинсах на слегка кривоватых ногах и в распахнутых куртках без шарфов, чтобы хорошо была видна загорелая шея в треугольном вырезе футболки или джемпера. Мужчины ее мечты никогда не носили головных уборов, зонтов и сумок. Они редко брились и стриглись, но от них всегда хорошо пахло дорогим парфюмом и чуть-чуть теми сигаретами, которые они рекламировали. На Вадике была надета черная вязаная шапочка с лейблом на самом лбу, как у прыщавого тинейджера. Куртка же представляла полную противоположность шапке. Татьяна тут же подобрала ей название – «Приют пенсионера». Она была светло-коричневая, с поясом и фланелевой подстежкой в черно-зеленую клетку, покрытой катышками от долгой носки. Подстежка выстилала собой капюшон, и он бесформенным горбом лежал у Вадика на спине. Если бы Татьяна надела свои черные туфли, то на фоне этой куртки они выглядели бы еще очень молодо и задорно. Вместо джинсов на нем были неопределенного цвета брючата, которые он, очевидно, чем-то увлекшись, поддернул чересчур высоко. От этого они стали выглядеть несколько коротковатыми, а носки под ними – слишком длинными и вызывающе пестрыми. Ноги Вадика выше мальчиковых ботинок живо напомнили Татьяне тощие шейки бабушкиных курочек-пеструшек. Она их выращивала в тяжелых условия рабочего пригорода Петербурга, и потому курята были слабенькими и дохленькими.

Как уже было отмечено выше, Татьяна не любила мужские сумки, особенно барсетки, но, честное слово, лучше бы у Вадика была барсетка. Это хоть как-то можно было бы пережить. Пережить голубой бесформенный болоньевый мешок с беленькими снежинками было выше ее сил… Татьяна уже хотела повернуть назад к метро, но Вадик вдруг ее заметил. Видимо, Симона слишком постаралась, когда ее описывала.

– Вы Татьяна? – крикнул он метров с трех.

Таня с трудом поборола искушение обернуться, будто бы посмотреть, кого это он там зовет, какую еще Татьяну, и обреченно кивнула.

– Знаете, а я вас именно такой и представлял! – радостно объявил жених, когда они наконец встали друг против друга.

Вблизи Вадик показался ей несколько приятнее, чем издали. У него было ничем не замечательное, но и не противное лицо, неплохие карие глаза и даже вполне волевой подбородок, как у мачо без шапок, шарфов и болоньевых мешков. К чести Вадика надо отметить, что шарфа у него тоже не было. Из-под куртки торчал ворот рубашки обыкновенного серого цвета. Татьяна решила считать, что верхняя одежда у него подобрана в эклектическом стиле, и радоваться тому, что рубашка серая, а не розовая в цветочек.

Показать себя Вадику во всем великолепии нового пиджака и Симиной кофточки Татьяна так и не смогла, потому что дальше «Лакомки» он ее не повел, а в этом кафе можно было сидеть не раздеваясь. За трапезой, состоящей из чашки кофе и двух слоеных пирожков, Вадик столько раз сказал «мы с мамой», «моя мама считает» и «как говорит моя мама», что Татьяна поняла: в его сердце вряд ли найдется место еще для одной женщины, кроме мамы, и очень этому обрадовалась.

Вадик неожиданно оказался очень разговорчивым, что первоначально трудно было предположить по клетчатому горбу на спине, куриным ногам, не говоря уже о болоньевом мешке. (Оказалось, что в нем лежал зонт и несколько газет «Санкт-Петербургские ведомости».) Вадик трещал о всяких пустяках, мнение Татьяны о которых его абсолютно не интересовало.

Дождавшись, когда он наконец пригубит свой кофе, она спросила:

– А скажите, Вадим, где вы работаете? Сима говорила, что вы только что из командировки.

– А-а-а… – махнул он рукой. – Ненавижу привычку русских везде говорить о работе! – И начал рассказывать об урагане в Пакистане.

– Ну, мне пора, – сказала Татьяна, когда разговор плавно перешел на торнадо и суховеи.

– Ну что вы, Танечка! Еще всего лишь половина седьмого! – огорчился Вадик, но она, не слушая его возражений, уже натягивала свою шапочку грубой вязки. Один из пирожков, которые Татьяна только что съела, был с зеленым луком, и она, опять-таки с трудом, поборола в себе желание своими луковыми губами смачно поцеловать на прощанье его говорливые.

– Я буду вам звонить! – крикнул ей вслед Вадик. – Сима оставила маме ваш номер!

Но Татьяна не сомневалась, что звонить он не будет. Скорее всего, его мама погорячилась, когда обговаривала с Симой это свидание. Вряд ли она выпустит сына из своих цепких когтей и фланелевой подстежки. Так что пусть он бегает на своих куриных ногах вокруг мамочки!


– Ну как?! – Сима вылетела встречать Татьяну прямо из ванной в абсолютно голом виде, если не считать ядовито-розовую купальную шапочку на волосах.

– Мне кажется, Симонка, ты решила отыграться на мне за свое не слишком удачное замужество, – вяло сказала ей Татьяна, не менее вяло расстегивая «молнию» на своей куртке.

– То есть как это? – Голая Симона сложила на своей пышной груди не менее пышные руки. Татьяна при этом подумала, что подруга послужила бы отличной моделью для Рубенса, Веласкеса или Кустодиева.

– Так это… Ты этого… С позволения сказать… Вадика… видела?

– Нет… Но я много лет знакома с его мамой… Очень достойная женщина. А что, Таньк! Неужели он к тебе сразу начал приставать? – ужаснулась Сима, всплеснув руками и обдав Татьяну веером еще теплых брызг.

– Я думаю, что он вообще не знает, как это делается, – усмехнулась Таня.

– Да ну… скажешь тоже… кто же этого не знает…

Татьяна скинула кроссовки и велела Симе срочно идти домываться, поскольку с нее на пол коридора натекла уже приличная лужа. Вряд ли эта причина показалась бы Симе уважительной, если бы к этой луже уже не пристроилась Жертва, быстро-быстро работая розовым язычком.

– Нет, ты посмотри на эту тварь! Экая скорость поглощения! – рассердилась Симона. – Чуть что – так она вся в меланхолии, а как где неучтенная лужа, так не кошка, а прямо водозаборный насос!

Сима оторвала Жертву от лужи, очень невежливо забросила в комнату, наплевав на тисненную золотом родословную, и, вытащив из-под ванны тряпку, быстро вытерла с пола воду.

– Сейчас я, пожалуй, действительно домоюсь, – заявила она, – и ты расскажешь мне все в подробностях.


– Ну и что, что куриные ноги! – вскричала Сима по окончании Татьяниного рассказа и грузно опустилась рядом с ней на диван. – Если отпустить Вадику брюки, то ноги будут совершенно незаметны постороннему глазу!

– Ты не учитываешь, что я их уже видела, – усмехнулась Татьяна.

– Да если хочешь знать, то при неоправданно коротких брюках у тебя тоже будут точно такие же куриные ноги!

– Обижаешь, подруга!

– Ничего подобного! Мы можем даже провести следственный эксперимент: ты задерешь вверх джинсы и посмотришь в зеркало на свои ноги!

– Еще чего!

– Ага! Понимаешь, что говоришь ерунду!

– Симка! Ну ясно же, что дело вовсе не в коротких брюках! Не понравился он мне, понимаешь! Не понравился!

– Знаешь, милая моя, на тебя не угодишь!

Татьяна решила не возражать, чтобы Сима особенно не распалялась, но ее уже было не остановить:

– Тебе, конечно, хочется красавчика, как в кино, да? А ты посмотри на Рудельсона!!! Между прочим, многие женщины от него балдеют! И что? Принесло мне это хоть какую-нибудь практическую пользу, не говоря уже о счастье?! Принесло?!!

– Сима! – Татьяна почувствовала, что сбилась на крик, подобно подруге, а потому решила взять себя в руки и постаралась сказать самым тихим голосом: – Сима… Мне не понравилось говорить с ним о его маме и урагане в Пакистане.

– Ага! – Сима опять картинно всплеснула руками, но, поскольку была уже вытерта насухо, Жертве не досталось даже самой маленькой лужицы воды. – Тебе хотелось бы, чтобы он говорил с тобой о бабах и о своих победах над ними, да?!! Рудельсон, когда выпьет, обожает говорить, сколько баб из-за него потеряли головы.

– Симка! Еще совершенно неизвестно, что этот Вадик несет, когда выпьет! В «Лакомке» спиртного не подают!

– Ну и какой же из этого вывод?

– Какой? – почему-то испугалась Татьяна, глядя в разгоревшиеся глаза подруги.

– Такой! Надо пригласить его домой на… прием!

– Что еще за прием?

– Ну… мы с тобой устроим здесь… – она обвела рукой Татьянину квартиру, – …прием. И чтобы все в вечерних туалетах…

– Совсем с ума сошла! У меня нет никакого вечернего туалета, кроме все того же синего костюма, от которого меня, честно говоря, уже тошнит.

– Для такого случая не грех и раскошелиться!

– Да не желаю я для этого… с клетчатым горбом на спине – раскошеливаться! – Татьяна изобразила на лице самое презрительное выражение из тех, которые имелись у нее в запасе.

– То, на что ты, Танька, раскошелишься, может тебе пригодиться и в других ситуациях! – воскликнула Сима.

– Например?

– Например, через неделю на дне рождения у Ирины Гришмановской, которая пригласила к себе почти все наше КБ! Забыла, что ли? А синий пиджак тебе все равно маловат! Сама все время стонешь!

– К Гришмановской я могу пойти и в джинсах со свитером!

– Ну и зря! Там будет, между прочим, и… – Сима очень значительно посмотрела на подругу. – Олег Дунаев!

– И что? – очень незначительно прореагировала Татьяна.

– И то! Сама знаешь! Он все время на тебя поглядывает!

– Так он же женат!

– Ну и что! Рудельсон, между прочим, тоже женат, но это не мешает ему… в общем, сама знаешь!

– Сима! Ты уже достала меня своим Рудельсоном! Если уж ушла от него, то не вспоминай его хотя бы пару часов подряд!

– Да?!! Я бы посмотрела на тебя, как бы ты не вспоминала человека, если бы прожила с ним большую часть своей сознательной жизни! Жертва!!! Дрянь!!! – без всякого перехода заорала Симона. – Что ты делаешь?!!

Татьяна поискала глазами кошку. Жертва сидела на столе и методично обкусывала лепестки у белых игольчатых астр. Татьяна их очень любила и осенью всегда ставила в комнате букеты из них.

– У тебя же будет расстройство желудка! – Сима схватила кошку за шкирку, стащила со стола и прижала к себе. Та моментально пристроилась между хозяйкиных грудей и в блаженстве закрыла глаза, даже забыв выпустить изо рта белые иголочки астр. Они так и торчали из ее пасти в качестве дополнения к прозрачным усам.

– Но ты права! – заключила Сима, поглаживая свою любимицу. – Про Рудельсона больше незачем и вспоминать, поскольку я сама собираюсь ему здорово изменить!

– Да ну?!! – От изумления Татьяна даже не огорчилась за свои зверски ободранные астры.

– А что ты так удивляешься? – Сима отбросила Жертву на кресло, где та тут же приняла расслабленную и одновременно оскорбленную позу, с риском для жизни свесившись головой вниз. – По-твоему, я не имею права ему изменить?!!

– Нет… почему же… это твое дело… – замямлила Татьяна.

– Но все-таки ты меня осуждаешь, да?!! – библейские глаза Симоны наполнились блестящей влагой.

Татьяна придвинулась поближе к подруге, взяла ее под руку, заглянула в расстроенное лицо и ласково ответила:

– Ну что ты говоришь, Симонка! Разве я могу тебя осуждать, если, как никто, знаю, какой Марк бабник.

– Да?!! Он что, и к тебе приставал?!! – Сима выкрикнула это так неожиданно громко, что Жертва скатилась с кресла на пол со звуком шлепка упавшего с кухонного стола куска сырого мяса.

– Нет-нет!!! Что ты! Никогда не приставал! – затараторила Татьяна, и это было ошибкой, потому что выдало ее с головой. Конечно, Марк Рудельсон несколько раз пытался подвалить и к ней, правда, безрезультатно. Он был красивым мужчиной, и Татьяна, безусловно, сдалась бы без боя, если бы не многолетняя дружба с Симоной. Самый первый случай соблазнения Татьяна не забудет до конца жизни, ибо Марк провел его шикарно и с большим размахом.

Рудельсон завалился к ней, когда Сима на три дня уехала в командировку в Москву. Завалился, как бы от тоски по жене и по хорошему ужину. Он принес с собой бутылку «Мерло» и коробку конфет «Белочка» знаменитой на всю страну фабрики имени Крупской. Татьяна «Белочку» любила, а к «Мерло» была абсолютно равнодушна, как, впрочем, к любому алкоголю вообще. Заваливаться к ней в поисках ужина было глупо, потому что она питалась полуфабрикатами, и Марк это знал. Она так ему и сказала, что он обратился не по адресу, поскольку ужинать собирается всего лишь салатом «Оливье» из разовой полиэтиленовой упаковки и вчерашними макаронами. При слове «макароны» Рудельсон скривился, как всякий настоящий мужчина, и патетически воскликнул:

– Ну почему женщины так любят макароны?

Татьяна решила ему не отвечать, потому что восклицание было явно риторическим. Так оно и оказалось. Марку ответ не потребовался, потому что потребовался большой пакет. Он сказал, что лично сходит в магазин, купит нужные продукты и сам их приготовит. На это Татьяна заметила ему, что готовить свои продукты он мог бы в их с Симоной кухне, а потом съесть приготовленное совершенно самостоятельно, поскольку ей вполне достаточно «Оливье» и макарон. Рудельсон ответил на это, что ему жутко скучно есть одному, отправился в магазин и отсутствовал довольно долго. Татьяна уже совсем было обрадовалась, что он раздумал готовить ужин у нее в квартире, когда Марк вдруг вернулся с полным пакетом, который она ему выдала, и еще с другим, который, видимо, купил в магазине.

Насвистывая и напевая, Марк суетился на кухне, а Татьяна с напряженной спиной сидела у телевизора и никак не могла сосредоточиться на своем любимом сериале. Вот было бы здорово, если бы у плиты для нее старался не Рудельсон, а настоящий ее любимый муж! А если бы он к выдающимся кулинарным способностям имел еще и внешность красавца Марка, то это был бы верх Татьяниных мечтаний…

Когда из кухни поплыли аппетитные запахи, она вообще чуть не расплакалась. У Тани очень давно не было мужчины, а с любовью приготовленную еду она вообще не ела бог знает сколько времени. Питалась кое-как, потому что, во-первых, для одной себя готовить не хотелось, а во-вторых, под сериал или детектив легко может проскочить любая упакованная в пленку хренотень. Если закусить ее любимой булочкой с маком, то и после хренотени остается вполне приличное послевкусие. Так она обычно поступала. Но…

У Татьяны затрепетало сердце, когда в комнату пришел из кухни Марк, разрумянившийся, с разлохматившимися длинными смоляными волосами и весь пропахший жареным мясом.

– Прошу, сударыня, к столу! – церемонно согнувшись, пригласил Рудельсон.

Татьяна почувствовала, что мгновенно разрумянилась, как Марк от плиты, и поплелась вслед за ним, заранее извиняясь в душе перед Симоной за то, что вынуждена будет есть мясо, которое Марк должен бы готовить только одной ей.

В кухне Татьяне стало совсем плохо. Рудельсон постарался на славу и организовал романтический ужин для двоих. Рядовой кухонный стол представлял собой настоящее произведение искусства. Марк застлал его двумя красными льняными салфетками, которые, видимо, тоже купил, потому что у Татьяны таких не было. Верхний свет был выключен, а у каждого прибора горели невероятной красоты свечи: янтарно-желтые, с красными блестящими шарами внутри и с красными же изящными бантиками по ободку. Такие же свечи, только красные и с желтыми шарами, Рудельсон поставил на самый верх буфета. Ореолы света от свечей пересекались, входили друг в друга, смешивались и превращали стандартную кухню блочного дома в отдельный кабинет роскошного ресторана. Кроме свечей, на столе стояла незнакомая Татьяне ваза с одной темно-красной розой на длинном стройном стебле и с двумя, будто вырезанными из пластика, вощеными листами. Приглядевшись, она поняла, что это никакая не ваза, а темная винная бутылка, которую Марк отыскал в ее шкафчике и украсил горлышко затейливо сложенной бумажной салфеткой в красную и белую клетку.

После созерцания дизайнерских изысков Рудельсона Татьяне совсем поплохело. Во-первых, она, которая еще ничего предосудительного не сделала, уже чувствовала себя предательницей по отношению к подруге. Хотя… может, и сделала плохое… Надо было сразу выставить Марка за дверь, когда он только заговорил об ужине, а не услужливо выдавать ему пакет. В крайнем случае, можно было настоять на салате «Оливье». В одноразовой упаковке его мало. Рудельсон быстренько бы его съел и убрался восвояси…

Во-вторых, что было гораздо хуже, сердце Татьяны продолжало учащенно биться. Никогда и никто для нее так не старался. Никто никогда не готовил ей ужин, не обставлял дом свечами и не покупал розу на длинном стебле. Если честно, то ни один мужчина вообще никогда не дарил ей цветов, если не считать шефа, который всегда лично в женский день выдавал дамам по одной кустовой гвоздичке из общего пучка и вручал незамысловатые букеты в блестящей фольге в дни рождения.

Красивую посуду выставить на стол Марк не мог, потому что у Татьяны ее не было, и ему пришлось при сервировке стола проявить недюжинную изобретательность. Салат из помидоров, зелени и прозрачных, очень тонко нарезанных колечек лука он порционно распределил в две старые чайные чашки. Несмотря на нервозное состояние, Татьяна решила это взять на заметку и использовать Маркову находку, когда они с Симой будут праздновать ее день рождения. Потом она ужаснулась собственным мыслям. А что, если Марк всегда так делает дома, и по салату в чашках Симона сразу поймет, кто был Татьяниным учителем?.. Все эти мысли мгновенно пронеслись в ее голове, потому что через минуту она уже восхищалась тем, что горка жареной картошки и аппетитный кусок золотистого мяса лежали не в тарелках, а в двух продолговатых селедочницах, оставшихся ей от тетки. Она никогда их не вытаскивала из шкафа, потому что ненавидела чистить селедку и никогда ее не готовила даже своим немногочисленным гостям.

Вместо фужеров Рудельсон ничего не смог приспособить, потому что других емкостей, подходящих для алкогольных напитков, у Татьяны не было. Но в интимном свете свечей даже простенькое стекло сверкало богемским хрусталем.

Марк, довольный замешательством и восхищением Татьяны, церемонно отодвинул от стола табуретку и усадил на нее подругу жены с таким лицом, будто возвел особу королевских кровей на трон из чистого золота.

Мясо было очень мягким, сочным и вкусным. Татьяна думала, что в сложившихся двусмысленных обстоятельствах не сможет проглотить ни кусочка, но съела все до последнего ломтика румяного картофеля, до последнего колечка лука в простецкой чайной чашке. От первого же фужера вина у нее закружилась голова. От второго, который они подняли с тостом за многолетнюю дружбу домами, перед глазами Татьяны поплыло изображение. Она с силой тряхнула головой, чтобы пламя свечей и глаза Марка, сверкающие не хуже их, снова угнездились на положенных местах.

– Ну как? – спросил Марк.

– Обалденно! – честно призналась Татьяна и пьяно подхихикнула. – Только твое «Мерло» подают не к мясу, а к рыбе. Кажется, к тушеной…

В вине она совсем не разбиралась, но как раз накануне читала детектив, где героиня говорит герою именно эту фразу о тушеной рыбе. Марк удивленно поднял бровь и сказал:

– Танюша! Ты открылась мне с новой стороны! Никак не ожидал от тебя таких познаний. Прости, что не приготовил рыбу. Я ее вообще не люблю. А «Мерло» обожаю!

Татьяна еще раз хихикнула и хотела сказать, что Симе здорово повезло, потому что Марк умеет так отменно готовить, но сумела вовремя спохватиться, несмотря на кружившие голову винные пары. Имя Симы сейчас прозвучало бы не очень уместно.

Вспомнив подругу, Татьяна даже несколько пришла в себя. Какой кошмар! Что же это они с Марком делают? Это вино! Эти свечи! Зачем все?!! И картошку можно было просто отварить. К чему нужно было нарезать ее такими сексуальными ломтиками? И мясо… Она уже давно ела только колбасу, сосиски и пельмени. И ничего. Жила. А роза? Что означает эта роза? И красные салфетки… Как кровь… Как любовь…

Татьяна посмотрела на Марка, который уже составил в раковину грязные тарелки и по-хозяйски доставал из шкафчика чайные чашки. Он был великолепен: высокий, гибкий, как юноша, с угольно-черной гривой волос, украшенной тонкими седыми прядками. Удлиненные карие глаза Рудельсона с девичьими густыми ресницами то и дело останавливались на Татьяне. Взгляд их был жарок и пронзителен. Марк будто проверял, дошла ли Татьяна до нужной кондиции. Она понимала, что дошла. Она как раз находилась в той самой кондиции, когда отдаться ему прямо здесь, среди свечей и возле кровавой розы, ничего не стоит и даже очень не терпится. Но она выдержит и не отдастся, потому что его жена – лучшая ее подруга, и предать ее даже ради этой розы невозможно. Опять вспомнив Симу, Татьяна взбодрилась. Нет! Ее не проймешь свечами и взглядами! Она знает, какой Рудельсон бабник! Это те, другие женщины, которых он соблазняет, не знают, думают, что только для них все эти прибамбасы в виде вина, конфет и оригами из клетчатых бумажных салфеток. А Татьяна-то знает! Сколько раз Сима уже отсиживалась у нее во время Марковых загулов! Неужели на всех своих баб он так тратится: телячья вырезка, фигурные свечи и даже стильные льняные салфетки! Бедная Сима!

– А этот бокал мы поднимем за тебя, Танюша! – проникновенно сказал Марк, сопровождая свои слова огненным взглядом.

– По-моему, я того не стою, – ответила Татьяна, продолжая испытывать острое чувство вины перед командированной в столицу подругой.

– Ну что ты! – ласково проворковал он и накрыл своей горячей рукой ее ладонь, теребившую красную ткань салфетки. – Таких, как ты, неброских, но нежных и трепетных, почти не осталось. Возможно, что ты вообще последняя. Тебя надо занести в Красную книгу, как вымирающий вид. За тебя!

Татьяна высвободила свои пальцы из его ладони и залпом допила вино. Только не смотреть Марку в глаза! Ему нельзя смотреть в глаза, как гоголевскому Вию. Иначе все… Иначе конец…

«Мерло» закончилось. Марк пошебаршил в своем пакете и выставил на стол бутылку армянского коньяка.

– Я больше не буду пить! – вскрикнула Татьяна и вскочила из-за стола.

– Разве кто-нибудь тебя заставляет? – Рудельсон сказал это таким тоном, каким говорят матери, пытаясь обманом всунуть своему малолетнему чаду лишнюю ложечку манной каши.

Марк тоже вскочил, будто бы от возмущения тем, что Татьяна подозревает его в нехороших намерениях и низменных инстинктах. Он бросился к ней как бы для утешения, а сам приступил к немедленному воплощению «нехороших намерений» в жизнь. Он впился в ее приоткрытый для слов возмущений рот своими вкусными губами в вине «Мерло» и конфетах «Белочка». Татьяна задохнулась – но не от возмущения, а от сумасшедшего желания, которое охватило все ее тело. Она не ответила ему, но замерла, чтобы хоть на минуту продлить этот миг. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Рудельсон молниеносным движением расстегнул рубашку на себе и блузку на Татьяне. Его быстрые ловкие пальцы побежали по ее телу и уже собрались расстегнуть на спине бюстгальтер, когда она наконец опомнилась. Татьяна с силой оттолкнула от себя чужого мужа, запахнула блузку и абсолютно трезвым голосом сказала:

– Уходи, Марк…

– Но почему? – Он опять рванулся к ней. Из-под расстегнутой рубашки было хорошо видно сильное и красивое тело.

Татьяна зажмурилась. На сегодняшнюю ночь это тело могло бы принадлежать ей, если бы… Если бы не Сима… Впрочем, дело не только в Симе. Она, Татьяна, никогда не позарится на чужого мужа! Никогда!

– Симона – моя лучшая подруга, – ответила она Марку.

– Но… Она не узнает… – очень тихо и где-то даже заискивающе произнес Рудельсон.

– А что потом?

– Что «потом»? – с наивным удивлением спросил Марк.

– Как я должна глядеть в глаза своей подруге?

– Обыкновенно. Как все.

– То, что ты мне… навязываешь… – Татьяна специально выбрала это слово, – является предательством по отношению к ней.

– Все это не больше чем громкие слова, – усмехнулся Марк. – Это не предательство. Это, если хочешь знать, инстинкт.

– Низменный!

– Ну почему же! Сейчас его называют основным!

– Я вполне могу с ним справиться! – запальчиво объявила Татьяна.

– А надо ли? Если пользоваться твоей терминологией, ты и так уже предала Симону, так не лучше ли продолжить, поскольку все равно уж…

– Как это предала?! – возмутилась Татьяна. – Что ты говоришь, Марк?

– Я же мужик! Я же чувствую, когда женщина хочет, и не лезу к той, которая ни сном ни духом…

– Побойся бога, Марк! – Татьяна уже чуть не плакала. – Ты же меня специально соблазнял! Разве я просила об этом? – И она обвела руками винно-свечное великолепие.

– Но и не отказывалась!

– Я же не знала…

– Все ты знала! Ты же не дура, Танюша! Ты же сразу поняла, зачем я пришел.

Татьяна опустила голову. Он прав. Только «поняла» – это неверное слово. Она не столько поняла, сколько почувствовала, что Рудельсон пришел неспроста.

– Даже если так, я не сдамся тебе, Марк, – твердо сказала Татьяна, – даже несмотря на то, что почти готова была это сделать.

– Я же говорил, что тебя надо занести в Красную книгу, – улыбнулся Рудельсон, застегивая рубашку.

– Неужели до сих пор никто тебе не отказывал?

– Представь себе, никто. Ты первая, что, признаться, мне не очень нравится. Может, это первый звоночек, а? Выхожу в тираж?

– Ты даже не допускаешь, что можешь кому-то не понравиться? – искренне удивилась Таня.

– Не понравиться я могу только той, которая на дух не выносит евреев. Но даже националистические предрассудки меня обычно не останавливают. Становится делом чести довести такую антисемитку до постели.

– Неужели тебе ни разу не попадались порядочные женщины, которые могут противостоять твоей… неотразимости, свечам и розам?

– Танюша! Святая ты простота! Обычно дело обходится без свечей и телятины! Хватает какой-нибудь пошлой коробочки конфет «Василек», а то и так… без «Василька» все получается… Это ради тебя я расстарался! Знал же, что ты с принципами и взглядами…

– Марк! А что же Сима?

– А что Сима?

– Ты… Ты ее… не любишь?

– Кто тебе сказал, что не люблю? Люблю. Но одно другому не мешает!

– А если бы Сима…

– Что – Сима?

– Ну… Как ты… Тоже ударилась бы в разгул, раз уж ты проповедуешь такие свободные нравы?

– Сима не ударится. Она тоже… – Рудельсон покрутил рукой у виска. – Обременена принципами и отягощена предрассудками.

– А если она откажется от предрассудков, то ты, значит, не против?

– Конечно, не против, – улыбнулся Марк. – Все мы свободные люди. А основной инстинкт, он на то и основной, что… В общем, ты все понимаешь, Танюша, не правда ли?

Татьяна, уже совершенно успокоившаяся и застегнутая на все пуговицы, села на табуретку, закинув ногу на ногу, и спросила:

– Салфеточки с собой завернуть?

– Обижаешь! – расхохотался Марк. – Это тебе на память! Предлагаю надеть на древки и выставить сии красные штандарты в окнах в знак того, что цитадель не сдалась захватчикам!

– А коньяк?

– С Симой потом запьете свои разговоры!

Он надел черное модное пальто и, потоптавшись у дверей, все же попросил:

– Симе не рассказывай, ладно? Она устроит дикий скандал, а мне ведь ничего не обломилось. Чего зря страдать!

Татьяна кивнула.

После ухода Марка она задула долгоиграющие свечи, завернула их вместе с царственной розой, пустой бутылкой «Мерло» и полной – коньяка в красные льняные салфетки и вынесла все это великолепие в мусоропровод. Никаких штандартов! Цитадель практически сдалась. Ничего не должно напоминать Татьяне об этом позоре!

Ночью ей снились свечи и Марк с горящими глазами и развевающимися волосами. Во сне Татьяна ему сдалась, и он вывесил за окно красную льняную салфетку, как красный фонарь. Знак другим мужчинам, что в мире не бывает порядочных женщин и настоящих подруг.

Проснулась она растерянной и униженной. Сима! Ты должна простить! Это был всего лишь сон!


…– Значит, приставал, – заключила Сима, и из ее знойного глаза на розовую щеку выползла хрустальная слеза.

– Ничего не приставал! Не говори глупостей! – опять завелась было Татьяна, а потом решила резко уйти в сторону от Рудельсона: – Слушай, Симонка, а у тебя уже что, есть кто-нибудь на примете… ну… для измены Марку?

– Представь себе, есть! – Сима гордо вскинула голову, и хрустальная слеза мгновенно высохла. – Мы вместе учились в институте… Вот!

– Он что, не женат?

– Развелся недавно… Но мне он симпатизирует уже давно. Просто я… сдуру… вышла замуж за Марка, а он… Этот человек… Мне назло тут же женился на Мирке… Ну… Ты ее не знаешь… Вот… И теперь я вполне могу утереть Рудельсону нос!

– Сима, может, не стоит бросаться на первого встречного, чтобы утереть Марку нос?

– Какой же Фенстер первый встречный? Я же сказала, что мы знакомы с юности.

– Фенстер?

– Ну да! Это у него фамилия такая – Фенстер. А зовут Юлианом. По-моему, очень красивое сочетание.

– Фенстер… Немец, что ли?

– Почему немец?

– Das Fenster – по-моему, окно по-немецки.

– Окно? Не может быть! – удивилась Сима. – Хотя… Какая разница? Окно так окно. Вот у Рудельсона фамилия небось никак не переводится, а толку? А что касается Юлика, то я вообще-то не знаю его родословной. Может, и были у него в роду какие-нибудь немцы, но сейчас он представляется чистокровным евреем.

– Слушай, Симка, – рассмеялась Татьяна, – а тебе слабо глаз на русского положить?

– Придумаешь тоже! – Симона презрительно передернула плечами. – Да если хочешь знать, для еврейки выйти замуж за русского – это все равно что русской – за негра!

– Да ну?! – расхохоталась Татьяна. – Негры, чтоб ты знала, – они лишь снаружи черные, что их немедленно выделяет среди русских – только и всего! А так они ничуть не хуже других. А некоторые русские женщины, между прочим, даже утверждают, что после негров в постели абсолютно нечего делать с представителями любых других национальностей, включая и твоих евреев.


  • Страницы:
    1, 2, 3