Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гарри Палмер (№3) - Берлинские похороны

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Дейтон Лен / Берлинские похороны - Чтение (стр. 15)
Автор: Дейтон Лен
Жанр: Шпионские детективы
Серия: Гарри Палмер

 

 


— Это будет стоить денег, — сказал я.

— Сколько? — спросил он. Он не сказал «Очень хорошо», или «Ни в коем случае», или «Я свяжусь с начальством». Я не мог себе представить, что министерство внутренних дел выкупает свои же собственные документы. Это на них совсем не похоже.

— Сколько? Это ведь дело непростое. Как скоро вам надо? — спросил я.

— Скоро, — сказал Хэллам. — Документы в Лондоне?

— Не уверен, — ответил я.

— Ради Бога, будьте благоразумны, — взмолился Хэллам. — Сегодня вечером я должен позвонить домой заместителю министра с сообщением, что документы находятся в нашем распоряжении.

Раздался тихий стук в дверь.

— Подождите минутку, — сказал мне Хэллам и приоткрыл дверь. — Да?

Голос из-за двери произнес:

— Она не разрешает мне этого делать в проходе.

— Старая карга, — сказал Хэллам. — Делай снаружи.

— На мостовой? — спросил голос.

— Да, под уличным фонарем, — сказал Хэллам.

— Мальчишки слишком уж много шутих сегодня пускают.

— Ладно, — успокоил Хэллам бодрящим тоном, — ведь тебе для этого больше десяти минут не потребуется.

— Нет, не потребуется, — подтвердил голос, и Хэллам закрыл дверь, поворачиваясь ко мне.

— Туман сегодня, — произнес он.

— Да, местами, — сказал я.

Хэллам сложил губы так, словно съел лимон.

— Принюхайтесь. Я чувствую его в воздухе. — Он подошел к маленькому письменному столу и поднял крышку раковины. Открыв кран горячей воды, он сполоснул руки, раздался характерный хлопок зажегшейся газовой колонки. Тщательно вытерев руки, он открыл шкафчик над раковиной и взял оттуда ингалятор.

— В туманные вечера я страдаю, — сказал Хэллам, направляя струю ингалятора на гортань. Закончив, он повернулся ко мне и повторил фразу на случай, если я не разобрал.

На улице слесарь заканчивал менять колесо у машины Хэллама. Мы поехали на моей машине, Хэллам громко командовал, куда и когда свернуть. Туман сгустился. Мы ехали в большом вращающемся зеленом облаке, в котором время от времени появлялись грязно-желтые пятна уличных фонарей. Горький туман забивал ноздри. Туман как стена отражал звук шагов, прежде чем поглотить его окончательно. Мимо медленно прополз большой грузовик, ни на дюйм не отрываясь от бордюрного камня. Появился человек с фонариком, за которым полз автомобиль, а за ним, словно вереница барж на реке, кавалькада машин. Я пристроился к этому конвою.

— Здесь всегда паршиво, — сказал Хэллам.

Глава 48

Пешки могут ходить только вперед. Назад пешки ходить не могут.

Лондон, вторник, 5 ноября

Красный цвет заливал все небо. То бордового оттенка, то розового, он напоминал зловещий закат или доисторический рассвет. Трубы выстроились в ряд на фоне неба; когда мы повернули за угол, нашему взору предстала улица небольших домов, освещенных причудливым светом — как на картине художника прошлых веков.

Треск фейерверочных огней не прекращался, время от времени раздавался свист запускаемых ракет. Очертания окон в домах расплылись в горячем воздухе, за следующим углом появился костер. Горящие ящики из-под фруктов являли собой странную кубистическую картину. Пламя взмывало на тридцать футов вверх, а выше, в струе горячего воздуха, танцевали искры и, отклоняясь, падали ни холодную землю.

Костер горел в центре большого пустыря, который стоял незастроенным еще со времени военных бомбежек, когда санитарные отряды сверяли число трупов со списками жильцов, поливали развалины химикалиями и огораживали место забором, который теперь покосился и продырявился. На пустыре тут и там виднелись заросли доходящих до пояса сорняков. «Интересно, есть ли здесь растения, которые бы Доулиш взял в свой сад», — подумал я.

На дальнем конце пустыря неожиданно вспыхнуло несколько фейерверков — струи желтых огоньков, зеленые шары из коробки.

— Ну и ну, — лаконично прокомментировал голос за моей спиной. Я обернулся и увидел двух мужчин, толкавших детскую коляску, заполненную старым картоном и деревяшками. За их спинами возвышалась доска, облепленная рекламой. На одном из рекламных объявлений значилось: «Мистер Смерть против южно-лондонского Вампира — Камберуэллские бани».

Люди на пустыре держались большими и маленькими группами. Мы шли по неровной земле, старательно обходя кучи мусора, скопившегося здесь за последний год. После набегов любителей костров в мусорных кучах остались только несгораемые предметы. Мы обогнули глубокую яму, одна группа людей резко выделялась на фоне яркого костра. Обогнавшие нас двое мужчин кидали деревяшки из коляски на горящий конус. Зеваки на другой стороне костра были словно нарисованы желтым мелом на доске, но прорисована у каждого была только одна сторона, другая же тонула в темноте и космах тумана. За костром четверо мужчин стояли вокруг одного из немногих сохранившихся деревьев. Я смотрел на желтое свечение пламени. Вдруг люди и дерево погрузились во мрак, зажегся маленький желтый огонек, кто-то из мужчин прикурил от зажигалки. Другой сказал:

— Потух.

Третий откликнулся:

— Иди и раздуй его, Чарли. — Все засмеялись.

Вокруг с треском загорались фейерверочные свечи, небо пронзали ракеты. Что-то упало у моих ног с легким жужжанием.

— Вот те на! — воскликнула полная женщина, шедшая мне навстречу, раздался такой резкий хлопок, что мы с Хэлламом отпрыгнули.

Потом Хэллам отстал от меня, чтобы прикурить сигарету, мне он закурить не предложил. На фоне освещенных окон домов виднелись фигуры людей, но Хэллама среди них мне разглядеть не удавалось, пока не раздался оглушительный взрыв осветительной ракеты, которая зависла над пустырем, заливая все вокруг ослепительным светом, я оглянулся и увидел Хэллама. На нем был черный плащ из плотной ткани и ярко-желтый шелковый шарф. А в руке он держал пистолет калибра 0.45 и целился прямо в меня. Яркий свет испугал его, он поспешно сунул пистолет за пазуху. Свет начал меркнуть. Я огляделся и заметил неподалеку небольшую яму. Как только свет погас, я юркнул в нее. Темнота ослепила меня, за спиной находился костер, впереди — Хэллам; я осторожно выглянул, высматривая его.

Он стоял на том же самом месте. Пистолет он завернул в шарф. Две пожилые женщины осторожно обходили мою яму.

— Осторожнее, Мейбл, — сказала одна из них другой.

Другая, увидев меня, заметила:

— Кора дорогая, смотри, как он нализался.

— А может, его машина раздавила, — предположила первая.

Хэлламу этого оказалось достаточно, чтобы обнаружить меня. Я решил встать и держаться рядом с пожилыми дамами. В этот момент над моей головой просвистела пуля калибра 0.45.

— Ого! — воскликнули дамы. — Ну и фейерверк!

Хэллам хотел заставить меня сидеть в яме до тех пор, пока он не подойдет ближе и не исполнит задуманного. Пожилые дамы возмущались:

— Ну что за безобразие!

Я нащупал в кармане фейерверочные свечи, которые купил заранее, и вынул одну из них. Потом поджег ее и швырнул в Хэллама. Взрыв заставил его отпрыгнуть. Мужчина, заметивший это, крикнул:

— Кончайте швыряться хлопушками, хулиганы, а то я сейчас полицию позову.

Я зажег еще один фейерверк и бросил его в Хэллама. На сей раз Хэллам был готов к атаке, но мои активные действия держали его на расстоянии.

Какой-то прохожий спросил:

— Вам там помощь не требуется? — Его друг ответил за меня:

— Для кое-кого это всего лишь предлог, чтобы нажраться до бесчувствия. — И они ушли.

За спиной Хзллама фейерверки вспыхивали зелеными и желтыми искрами, посылая в небо струи золотого дождя. Это дало мне возможность пристреляться. Красная точка фейерверочного патрона упала под ноги Хэлламу, пару секунд он не замечал ее, а заметив, шустро отбежал. Мощный взрыв особого вреда ему не принес. Я искал выход из своего отчаянного положения. На пустыре было полно народу, но они не подозревали о попытках Хэллама убить меня.

Какой-то человек заглянул в яму и спросил:

— Вы что, оступились?

— Я не пьяный, — ответил я. — Я ногу подвернул.

Мужчина нагнулся и протянул мне свою спасительную длань. Я встал на ноги, изображая человека, подвернувшего ногу. В это время еще раз вспыхнул огонек — это снова выстрелил Хэллам.

Кто-то заорал из темноты.

— Парень, у него хлопушки в руке, кончай дурить, парень.

Хэллам чуть сдвинулся в сторону.

— Теперь все в порядке, — сказал я своему благодетелю. Неподалеку затрещала вращающаяся шутиха, высверлив золотую дырку в ночи.

Как только мужчина ушел, раздался еще один выстрел, рядом кто-то засмеялся. Хэллам выстрелил вверх, видимо, боясь попасть в того, кто стоял неподалеку, мне показалось, что он решил поставить меня против костра, а затем и прикончить. В голове моей проносились самые разные идеи. Может, лечь на землю, подумал я, услышав свист очередной пули, а когда Хэллам подойдет близко, свалить его ударом. Этот план предполагал, что Хэллам проявит неосторожность, хотя оснований для таких надежд не было. Справа от меня зажгли римскую свечу, она с шипением посылала в небо огненные шарики. Ко мне приближались два красных пятна. Один из мужчин сказал:

— Где ты ее оставил?

Другой ответил:

— Вот под этим кустом, почти полбутылки «Хейг энд Хейг».

Они прошли мимо. Кто-то из группы стоявших вокруг дерева зажег новую римскую свечу.

Я потерял Хэллама из виду и занервничал. Я знал, что, как только римская свеча разгорится, Хэллам сможет прицелиться в меня, а ведь патронов в обойме у него осталось совсем немного. Так что следующий выстрел вполне может оказаться смертельным.

Я двигался среди людей и римских свечей, словно Давид среди филистимлян. Прежде чем одна из них успела разгореться, я наступил на нее ногой.

— Эй, эй, — закричал самый здоровый из мужчин. — Что ты делаешь?

— Фокус показываю, — ответил я. — Держи вот это. — Я вынул из кармана бутылку рома и протянул ему.

— А может, я не хочу, — сказал он.

— Тогда я со своими приятелями оторву тебе башку, — сказал я мрачно. Он торопливо отошел прочь. В их коробке с фейерверками я нашел осветительную ракету. Засунув ручку ракеты в бутылку, я зажег ее. Раздался рев разлетающихся искр, а когда она разгорелась по-настоящему, ее свет сразу затмил пламя костра. Я держался поближе к де реву. Люди вокруг кричали «Ах!» и «Ох!», ракета с треском горела, и тут я увидел Хэллама — он стоял рядом со старой детской коляской. Я воткнул в развилку дерева еще три ракеты. Хэллам испуганно озирался по сторонам. Я направил первую из ракет на Хэллама. И поджег.

— Эй, поосторожнее, — сказал один из мужчин.

— Пошли, Чарли, — сказал его друг. — Он хочет кого-то покалечить, я не собираюсь быть свидетелем.

Когда я поджигал вторую ракету, первая начала плеваться искрами, потом разгорелась по-настоящему и понеслась вперед, будто снаряд базуки. Она пролетела на шесть футов выше головы Хэллама и в четырех футах правее. Я зажег шутиху и бросил ее под ноги Хэлламу. Он в это время смотрел вокруг и заметил, как разгорается запал второй ракеты. Вспыхнул огонек выстрела, отлетевшая от дерева щепочка продырявила мой рукав. Вторая ракета с ревом понеслась к Хэлламу. Увидеть ракету нетрудно. Она оставляет после себя след — как трассирующая пуля. Хэллам сделал шаг в сторону, и ракета, не причинив ему вреда, ткнулась в землю за тем местом, где он только что стоял. Он снова выстрелил и снова попал в дерево. Я выглянул в расщелину и увидел облако искр, похожих на золотые монеты. За Хэлламом сверкали бенгальские огни.

Рядом со мной мужской голос произнес:

— Сейчас я с ним разберусь. Я платил за эти ракеты, мне и пускать их. — Голос слегка запинался от выпитого, и я сначала подумал, что двое мужчин, которые искали «Хейг энд Хейг», возвратились, чтобы разобраться со мной, но они прошли мимо, продолжая говорить между собой. Хэллам начал перезаряжать пистолет. Я едва различал его движения во мраке. Справа от него полыхал костер, от порыва ветра занялась с воем правая сторона, которая до тех пор почти не горела.

Я принялся лихорадочно искать новые фейерверки. Остались только одна ракета, несколько римских свечей и хлопушек, связанных вместе резиновой лентой. Я схватил одну связку, с трудом поджег ее дрожащей рукой и бросил в Хэллама. Потом установил последнюю ракету в развилку дерева и поджег ее как раз в тот момент, когда хлопушки с треском взорвались. Это отвлекло Хэллама. Последняя моя ракета прорезала темноту ночи. Сначала я думал, что ракета попадет в него, но в последний миг он все же заметил ее и отступил в сторону. Она ударилась о мягкую землю и тихо угасла. Еще две пули впились в дерево. Я втянул голову в плечи, думая, куда бы убежать. Но никакого укрытия поблизости не было. Между мной и Хэлламом теперь не было ничего.

Сев на корточки, я выглянул из-за дерева с теневой стороны и увидел,что произошло. Вторая или третья ракета, спокойно лежавшая на земле, вдруг выпустила струю пламени, на фоне которого четко проступила фигура Хэллама. Я отчетливо видел рекламу борцов, одним из которых бы мистер Смерть. Хэллам полуобернулся, проверяя, не нападает ли кто на него сзади, и в это время загорелся его шарф. Шарф свисал с его руки, будто горящая палка, и он бил ею по себе, чтобы сбить пламя. Но пламя лишь разгоралось и вдруг полностью накрыло Хэллама. Я видел, как он извивается в самом центре этого пламени. Потом что-то взревело, как реактивный самолет, и на месте пламени образовался громадный огненный шар, он был такой яркий, что костер на его фоне поблек и пожелтел. Вот какого сорта оказалось его алжирское вино! Это была зажигательная смесь, молотовский коктейль, который он припас, чтобы сжечь дотла мои останки.

— Ты посмотри, Кора, какая красота.

— Кто-то, похоже, бросил спичку в коробку с фейерверками.

— Там сгорело хлопушек на несколько фунтов, Мейбл.

— Моя собачка с ума сойдет.

— Осторожно, не оступись, там яма. Один пьяный уже свалился туда.

— Интересно, кто все это убирать будет.

— Дома в холодильнике есть сосиски, но мы можем зайти в кафе и поесть жареной рыбы с чипсами.

— Ты только посмотри на зеленый.

— Фу, как отвратительно пахнет подгоревшей пищей. Посмотри, какой дым.

— Пошли, Джордж.

— Там уже толпа собирается. Держу пари, что-то случилось.

Глава 49

Если король одного из игроков не находится под шахом, но любой ход ставит короля под шах, такая позиция называется патом, и партия признаётся закончившейся вничью.

Лондон, среда, 6 ноября

— Нет, вы уж лучше ничего из этого в свой отчет не включайте, — сказал Доулиш. — В кабинете министров все разом чокнутся, когда узнают, что вы замешаны в двух отвратительных историях, случившихся в течение одной недели.

— Сколько же отвратительных историй в неделю мне разрешено? — спросил я.

Доулиш вместо ответа пососал трубку.

— Сколько? — снова спросил я.

— Для человека, который ненавидит индивидуальное насилие, — сказал Доулиш терпеливо, — вы слишком часто оказываетесь рядом самоубийцами.

— Вы чертовски правы, — ответил я. — Я всю мою сознательную жизнь нахожусь рядом, наблюдая, как половина человечества совершает самоубийство, а другая, с моей точки зрения, готова последовать за первой в самое ближайшее время.

— Не продолжайте, — сказал Доулиш, — я понял вашу точку зрения. — Наступила тишина, которую нарушало только тиканье часов. Была половина третьего утра. Казалось, что мы все ночи проводим в кабинете Доулиша.

В тусклом свете настольной лампы Доулиш копался в бумагах на своем столе. С улицы доносился шум грузовиков, на бешеной скорости везущих в город молоко. Я сидел перед маленьким угольным камином, который мог зажигать только Доулиш, потягивал его лучшее бренди и ждал, когда он будет готов сказать мне что-нибудь. Наконец время пришло.

— Это моя вина, — сказал Доулиш. — Я виноват в том, что произошло. — Я молчал. Доулиш подошел к огню и сел в самое большое кресло. — Вы проверили сведения о том... — Доулиш говорил, обращаясь скорее к каминной доске, чем ко мне — ... что Хэллам собирался уйти в отставку на следующей неделе?

— Да.

— А вы знаете почему? — спросил он.

Я отхлебнул бренди, но отвечать не спешил. Я знал, что Доулиш торопить меня не будет.

— Он был неблагонадежен с точки зрения государственной безопасности, — сказал я.

— В моем отчете написано, что он был не очень благонадежен с точки зрения государственной безопасности, — сказал Доулиш, подчеркивая различие. — В моем отчете, — повторил он.

— Да, — сказал я.

— Вы знали.

— Вы все время повторяли, чтобы я относился к нему помягче, — сказал я. Доулиш кивнул.

— Верно. Повторял, — согласился он. Мы оба долго молча смотрели в огонь, я попивал бренди, Доулиш сложил две своих руки так, чтобы указательными пальцами он мог время от времени тереть кончик носа.

— Мне это не нравится, — сказал Доулиш. — Вы знаете мои взгляды.

— Знаю, — сказал я.

— Его досье я сопроводил большим дополнением, а также тремя меморандумами, касающимися лично его и гомосексуалистов вообще. Вы знаете, что произошло?

— Что?

— Хулиган из кабинета министров... — Мне еще не приходилось слышать чтобы Доулиш говорил о своем начальстве в таких выражениях. — ...попросил Росса из министерства обороны проверить, нет ли у меня гомосексуальных наклонностей. — Наклонившись вперед, он помешал угли кочергой. — Нет ли у меня таких наклонностей.

— Что поделаешь, так работает ум политиков, — сказал я. Видимо, при этом я улыбнулся. Доулиш произнес с грустью:

— Ничего смешного здесь нет. — Он налил мне еще рюмку бренди и на сей раз решил выпить со мной. — Вот что происходит, когда люди начинают идти по этому пути. Вы посмотрите на американцев. Они изобрели такую штуку, как антиамериканизм, будто американизм — это что-то индивидуальное, а не правительственное. Между американизмом, коммунизмом и арианизмом много общего: все они являются правительственными идеями и поэтому, естественно, описывают свойства тех, кем легко управлять; несущественными различиями можно пренебречь.

— Да, — сказал я.

Доулиш говорил не со мной, он просто думал вслух. Мне очень хотелось узнать, что же привело Хэллама к краху, но я решил не мешать Доулишу подойти к этому своим собственным путем. Доулиш сказал:

— В этом гомосексуальном деле плохо то, что мы ведь таким же образом могли бы сказать, будто все женщины неблагонадежны, поскольку могут вступать в незаконные отношения с мужчинами. И наоборот.

— Для тех, кто любит это наоборот, — вставил я.

Доулиш кивнул.

— Единственный выход — снять социальное напряжение с гомосексуалистов. Эти проклятые поиски неблагонадежных лишь увеличивают это напряжение. Если кто-то обнаруживает этот порок раньше нас, он может шантажировать сотрудника потерей работы; а если они не хотят лишиться работы, они должны добровольно внести в свои досье — «гомосексуалист». Если в этом случае кто-то оказывает на них давление, они могут обратиться к специалистам по безопасности, и тогда появляется возможность справиться с их проблемами. В нашей проклятой системе мы прекрасно наживаем себе врагов.

Я кивнул.

— Ничего мне не надо сообщать, — сказал Доулиш, и я понял, что все это время какая-то часть его мозга не переставала думать о Хэлламе. — Действуйте так, будто вы ничего не знаете.

— Мне это совсем не сложно, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Доулиш. Пососав трубку, он продолжил: — Бедняга Хэллам, надо же так погибнуть. — Повторив эту фразу два или три раза, он спросил: — Вы счастливы? Это ведь самое главное.

— Еще бы, — ответил я. — У меня не жизнь, а сплошные танцы, смех и пение. Потом цветное широкоформатное убийство. Как тут не быть счастливым?

— Безнадежные заболевания требуют соответствующих лекарств, — сказал Доулиш.

— Кто это сказал?

— Гай Фокиз, если не ошибаюсь, — ответил Доулиш. Он очень любил цитировать.

Я сказал:

— Почему бы нам не сбежать в Цюрих и не потребовать четверть миллиона фунтов? У нас есть доказательства, что деньги принадлежат нам. — Я постучал по конверту с документами Брума.

— Ради нашего отдела? — спросил Доулиш, возвращаясь к столу.

— Ради нас.

— Тогда придется жить среди всех этих швейцарцев, — сказал Доулиш. — Они мне ни за что не разрешат выращивать сорняки. — Он выдвинул ящик, бросил в него документы, запер его и вернулся к камину.

— Может, поднатужимся и поймаем негодяя Мора? — предложил я.

— Вы зеленый мальчишка, — сказал Доулиш. — Если мы сообщим Бонну, что он военный преступник, то они либо вообще не станут требовать его выдачи, либо предоставят хорошую работу в одном из правительственных учреждений. Вы сами знаете, как это бывает.

— Вы правы, — сказал я, и мы молча уставились в огонь. Время от времени Доулиш удивленно восклицал, до чего же это поразительно, что Валкана вообще никогда не существовало, и доливал мне бренди.

— Я дам знать Стоку о Море, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Доулиш, — и мы посмотрим, что из этого получится.

— Посмотрим, — согласился я.

— Так, значит, Валкана вообще не существовало?

— Отчего же? Валкан существовал, — ответил я. — Он был охранником концлагеря до тех пор, пока богатый заключенный (убивавший людей по заданию коммунистических партий) не организовал его убийство. Это был Брум. С врачом-эсэсовцем Мором...

— С тем, кто сейчас в Испании. Нашим Мором.

Я кивнул.

— ... они заключили сделку. Эсэсовский офицер инсценировал убийство Валкана таким образом, чтобы ни у кого из заключенных не возникало сомнения в том, что убит Брум, а сам Брум тем временем оделся в форму немецкого солдата и убежал. В 1946 году быть немецким солдатом было все же лучше, чем быть убийцей. Более того, Брум (или Валкан) был прекрасно устроен в финансовом отношении и без своих четверти миллионов фунтов, но знать, что такая сумма ждет тебя в банке, всегда приятно. Возможно, он собирался оставить ее кому-нибудь. Возможно, на смертном одре, уже вне власти людского суда, он собирался открыть, кто он такой на самом деле. Не знаю. Действовать его заставил тот самый новый закон о невостребованной собственности. Ему надо было хоть как-то доказать, что он Брум, и тут же снова оказаться не Брумом.

— Поразительно, — воскликнул Доулиш, — что еврей из концлагеря, так много пострадавший от нацистов, живет всю жизнь под маской охранника нацистского концлагеря.

— Он даже не мог понять, пострадал он от такого развития событий или нет, — сказал я. — Он вбил себе в голову, что если разбросать вокруг себя побольше денег, врагов у тебя не будет. Настоящую верность Валкан, или Брум, как вам угодно, демонстрировал только по отношению к деньгам.

— Так стоило ли? — спросил Доулиш.

— Мы говорим о четверти миллиона фунтов стерлингов, это чертовски большая сумма денег.

— Вы меня неправильно поняли, — сказал Доулиш. — Я имел в виду, стоило ли ему жить в постоянном страхе? В конце концов речь шла о давнем военном политическом убийстве...

— Выполненном по приказу Коммунистической партии, — закончил я за него. — Хотелось бы вам объявиться в современной Франции с таким клеймом?

Доулиш кисло улыбнулся.

— Коммунистической партии, — повторил он. — Как вы думаете, Сток с самого начала все знал? Знал, кто такой Валкан, кем он был и кого убил? Они могли из него веревки вить, если докопались до всего этого по военным архивам.

— Я сам об этом думал, — сказал я.

— Вы твердо уверены? — спросил Доулиш озабоченно. — В том, что покойник действительно Брум? Это не просто догадка?

— Твердо. Окончательным доказательством явился шрам. Вчера пришло подтверждение от Гренада. Я послал Альберту шесть бутылок виски за наш счет.

— Шесть бутылок виски за хорошего оперативного работника — это не самый выгодный способ вести дела.

— Не самый, — согласился я. Алиса принесла кофе в чашечках Доулиша с Портобелло-роуд. Алиса, кажется, никогда не уходила домой.

— Догадка меня посетила, — сказал я, — когда старик обронил фразу, что врач в концлагере мог даже вылечить заключенного. Вылечить, значит, освободиться или же умереть. Так что при желании врач мог сфальсифицировать свидетельство о смерти. Но самое поразительное в положении Валкана было то, каким образом он должен был играть роль своей жертвы — охранника Брума — потому как, раз Валкан оставался живым, значит, его первая жертва была убита кем-то другим.

— А Хэллам?

— Как только ему предложили деньги, он стал сотрудничать с Валканом самым тесным образом. Он был единственным сотрудником, который имел право выдавать документы такого рода. Без его сообщничества они бы так просто с этим не справились.

— Хэллам не так уж много терял, получая отставку из-за своей неблагонадежности.

— Верно, — сказал я. — Все случилось из-за того, что я запаниковал когда Семицу объявили в последний момент персоной нон грата. По их расчетам, я должен был исчезнуть со сцены, оставив документы Валкану.

— Они верили, что Сток доставит им Семицу?

— Странно, не правда ли? — сказал я. — Они так были уверены в себе, им и в голову не могло прийти, что Сток перехитрит их. Что он просто дурака валяет и ждет, не клюнет ли кто на приманку.

— Но ведь вы говорили, что для вас его ходы были очевидны.

— Для меня да. Мы со Стоком — люди одной профессии и понимаем друг друга с полуслова.

— Нашлись люди, — сказал Доулиш сухо, — которые считали, что вы можете оказаться его помощником.

— Я надеюсь, вы к ним не принадлежите?

— Слава Богу, нет, — сказал Доулиш. — Я предположил, что он, в конце концов, окажется вашим помощником.

Глава 50

Фигура, которую мы сейчас называем ферзем, первоначально называлась советником или визирем.

Лондон, четверг, 7 ноября

Как и предсказывал Хэллам, 5 ноября произошло так много несчастных случаев, что «ужасная смерть человека в фейерверочную ночь» не попала в общенациональную прессу, а местная газета уделила ей всего пару абзацев, да и те в основном больше цитировали представителя Общества защиты животных.

7 ноября было годовщиной большевистской революции. Джин дала мне четыре таблетки аспирина, что свидетельствовало о ее дружеском расположении, а Алиса — кофе с молоком, которое она считала панацеей. В качестве революционного жеста я послал полковнику Стоку итонский галстук с Бонд-стрит.

«Тещин язык» чувствует себя превосходно. Джин сказала, что лучшее место для него — на подоконнике за радиатором, и он, похоже, вполне это подтверждает. Доулиш решил провести несколько дней за городом, чтобы, как мне казалось, просто скрыться с глаз долой. Он забрал с собой Чико, так что в конторе стало достаточно тихо и я смог дочитать книжку «Умение говорить жизненно важно». Если верить тестам, моя оценка была «посредственно».

Нам не разрешили пригласить Харви Ньюбегина на работу, отчасти потому, что тот был иностранцем, а также по той причине, что я носил только шерстяные рубашки и не отличался особой изысканностью речи. Это ослабляло наши позиции и в Берлине, и в Праге.

— Идешь в министерство внутренних дел в воскресенье? — спросила Джин. — Тебе прислали приглашение на День памяти погибших. Я пообещала дать им ответ не позднее полудня. В кабинете Хэллама всего двенадцать мест.

— Я обещал прийти, — сказал я.

— Это верно, что Хэллам в больнице? — поинтересовалась Джин.

— Спроси у них, — сказал я.

— Я слышала...

— Спроси у них, — повторил я.

— Я спросила, — сказала Джин. — Мне ответили кратко и грубо.

— Тогда все правильно, — сказал я. — Министерство внутренних дел похоже на лондонские театры: если они отвечают тебе вежливо, можешь быть уверена, что пьеса так себе.

— Верно, — подтвердила Джин. Она дала мне записку от Доулиша, в которой говорилось, что один из документов Брума испачкан жиром и что я должен представить по этому поводу письменное объяснение. Был там и еще один документ, который разрешал финансовому управлению выдать мне одну тысячу фунтов на условии, что я подпишу обязательство выплатить эту сумму из своей зарплаты в течение двух лет. Я спросил у Джин:

— Как ты относишься к тому, чтобы поехать на выходные за город на новой машине?

— Надо подумать, — сказала Джин.

— У меня для тебя есть кое-что из косметики.

— Сразил, нечем крыть.

— Тогда в пятницу, — сказал я. — Возвращаемся в понедельник утром.

— Не позднее, — сказала Джин. — Я присматриваю за котами Хэллама.

Глава 51

Правило повторения ходов: если одна и та же позиция повторяется трижды за игру, партию можно заканчивать.

Лондон, воскресенье, 10 ноября

Стояло туманное лондонское утро, в такую погоду Британская ассоциация туризма и отдыха затоваривается цветными фотографиями. Уайтхолл являл собой громадный стадион серого гранита, на черной дороге за ночь появились белые геометрические фигуры, позволяющие представителям всей нации занять предназначенные для них места Солдаты в черных медвежьих шкурах и серых плащах выстроились так, чтобы замкнуть три стороны квадрата, по сцене гуляет жестокий ветер, все происходящее напоминает военную экзекуцию. Трубы и барабаны играют «Скай Боут Сонг». Генерал возится с саблей, которую ветер завернул в плащ, заломленные шляпы трепещут, будто перепуганные курицы.

Пожилой служащий недалеко от меня произносит «А вот и ее величество», и королева выходит из парадных дверей под нами. Надо всем возвышается поблескивающая каменная колонна Кенотафа. За мемориалом мальчики из капеллы королевской часовни, одетые в ярко-алые тюдоровские костюмчики, дуют на посиневшие руки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16