Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Новеллы о Шекспире

ModernLib.Net / Отечественная проза / Домбровский Юрий Осипович / Новеллы о Шекспире - Чтение (стр. 10)
Автор: Домбровский Юрий Осипович
Жанр: Отечественная проза

 

 


      В большой зале было сыро, от света больших бронзовых подсвечников на полу наплывали прозрачные пятна и целые озера света, но и через них Бог знает откуда струилась та уверенная безнадежность, которую один Блонд принимал так полно, ясно и спокойно, что, казалось, иного ему и не требовалось.
      Он прошелся по зале, поправил перевязь шпаги (все были подтянуто и подчеркнуто одеты, как на парад) и вдруг, словно вспомнив что-то, спросил:
      - А актеры не приходили?
      Ему сказали, что один пришел и его провели наверх, к графу. То, что актер все-таки пришел, было таким пустяком, о котором и говорить-то серьезно не следовало, но Блонд вдруг оживился.
      - Вот как, - сказал он бодро, - и не испугался! Ай да актер! Как же его зовут?
      Ему ответил начальник личной стражи графа высокий, костлявый ирландец с красиво подстриженной бородой и быстрыми, стального цвета, пронзительными глазами.
      - Кто он - не знаю, фамилию он сказал, да я забыл. Кажется, что-то вроде Шекспира. Но молодец! Так стучал и требовал, чтобы его провели к самому графу, что я подумал - не иначе как из дворца.
      - Если это Шекспир, то он, верно, может кое-что знать, - сообразил Ретленд, едва ли не самый молодой из заговорщиков. - Он все время трется около Пембрука, а этот гаденыш уже ползет на брюхе в королевскую спальню.
      - Вот как, - удивился Блонд, хотя он знал, конечно, много больше Ретленда. - Интересно!
      - Да, этот время не теряет, - ответили ему сразу несколько голосов, теперь Пембрук обрадовался, нанял всех стихоплетов, и они сидят и строчат любовные сонетки.
      - И все равно не пролезет! - вдруг разом зло ощерился Блонд. - Ее величество помнит историю с этой цыганкой! Граф! Хорош граф! При покойном короле Генрихе VIII (да будет благословенна его память!) их бы обоих выгнали воловьими бичами из города.
      - А теперь они при дворе! - времена переменились.
      - Что говорить - был бы этот великий государь жив, и мы не собирались бы тут, - вздохнул Ретленд; он был высоким, длинным, светловолосым молодым человеком. До сих пор он тихо сидел в кресле и о чем-то думал, а теперь вдруг встал.
      - Пойду к графу, - сказал он на ходу, - посмотрю на этого актера.
      Он вышел.
      Граф Блонд прошелся по зале.
      - Нет, любопытно, любопытно, - сказал он задумчиво и заинтересованно, весьма, знаете ли, любопытно. А значит, он все-таки пришел! Не побоялся! Молодец! Если в толпе найдется хотя бы сотня таких...
      Он остановился среди залы, посмотрел на свои руки и докончил:
      -... сотня хороших горланов из черни, дело может пойти совсем-совсем иначе. Это великая сила чернь! Скажите, пожалуйста, все-таки пришел. Нет, как хотите, но это очень-очень хорошо!..
      Шекспир вошел и осмотрелся.
      Говорили, граф ходит, а он не ходил, он сидел и писал. Только когда они вошли - он и начальник охраны, - граф поднял на минуту голову и кивнул Лею, отпуская его.
      Лей вышел.
      Шекспир к столу не подошел, а остался стоять около двери. Эссекс все писал и писал, низко наклонив голову. Его рука безостановочно, хотя и не быстро, шла по бумаге. Только раз, когда Шекспир отодвинул мешающий ему стул, он поднял глаза, посмотрел и улыбнулся так, что только слегка наморщилась одна щека. Это значило - пусть Шекспир обождет: он рад ему.
      - Так как с Ричардом II? - спросил Эссекс через полминуты, не отрываясь от бумаги.
      - Как вы приказали, - ответил покорно Шекспир, - я уже снял "Ромео".
      Он стоял около стены, заложив руки за спину.
      - Деньги вам заплатят сегодня же, - сказал вдруг Эссекс. - Десять фунтов. Я уже дал распоряжение моему казначею.
      - Благодарю вас, ваша светлость, - серьезно ответил Шекспир.
      Продолжая писать, Эссекс коротко кивнул ему головой. Потом, кончив страницу, оторвался от бумаги, посмотрел на Шекспира и улыбнулся широко и открыто.
      - А вы садитесь, мистер Шекспир, сейчас кончу, и тогда... Одну минуту! - Он продолжал писать. Шекспир сел на стул, вынул платок и обтер влажный лоб. Он был высоким, тучным, любил ходить быстро и потому летом изрядно потел.
      В эти же дни он сильно волновался, но ему не хотелось, чтобы кто-нибудь заметил это. Вот сейчас Эссекс сказал: "Мы вам заплатим", - и он спокойно и очень деловито ответил, что очень хорошо, если заплатят: деньги театру нужны - все так, как будто ничего не произошло и он ничего не подозревает. Этого тона и следует держаться. Было темновато. Пучок свечей в бронзовых, узорных канделябрах с итальянскими хитрыми грифонами освещал только стол, русые волосы графа и желтую кипу бумаг. Граф был одет очень просто - в черный костюм с широким поясом. На столе поверх кипы стояла высокая чаша, сделанная из продолговатого страусового яйца и по ней тоже вились строченой серебряной чернью пальмовые листья, виноградные гроздья и какие-то плоды.
      "Как череп среди бумаг", - медленно подумал Шекспир о чаше. Он уже успокоился. Было в этой обстановке, в набросанных бумагах, склоненной голове спокойно пишущего и обреченного человека, в его скромной, черной, совсем простой одежде что-то такое, что наводило на мысль не о восстании и гибели, а о другом - спокойном, глубоком и очень удаленном от всего, что происходит на дворе и в фехтовальной зале.
      Так, при взгляде на бумаги ему почему-то вдруг вспомнились и его бумаги, и его незаконченная трагедия, та самая, что вторую неделю валяется на столе и никак к ней не может он подступиться. Первую сцену он написал сразу, а потом заело, и теперь не пишется. То была свирепая история о датском принце и о том, как он зарезал подосланного к нему шпиона; кровь спустил, а тело сварил и выбросил свиньям. Принц притворялся безумным для того, чтобы можно было безнаказанно убивать своих врагов, а может быть, верно был сумасшедшим, ибо он обладал даром пророчества. Разобраться было трудно, и он не знал, что надо было делать с таким героем. Непонятно, как старый, опытный хронограф мог им восхищаться. А пьеса должна была быть доходной, ибо в ней были и духи, и дуэли, и отравления, и убийство преступного отчима, и поджог замка, и даже такая диковинка, как театр в театре. Сейчас он думал, что пылкому и веселому Ричарду Бербеджу очень трудно придется в этой роли отцеубийцы и поджигателя. Но что делать? Именно такие пьесы и любит публика. Надо, надо найти ключ к герою - понять, кто же он есть на самом деле, объяснить его поступки.
      Он смотрел на Эссекса.
      Эссекс вдруг бросил перо и встал.
      - Ну, все, - сказал он с коротким вздохом. - Готово! - Он слегка махнул рукой. - А как ваша новая датская хроника, сэр? - Он особенно выделил слово "сэр", ведь именно ему был обязан Шекспир своим дворянством.,
      - Пишу, - ответил Шекспир, присматриваясь к бледному лицу графа, с которого глядели на него быстрые, беспомощные глаза. - Все пишу и пишу.
      - Ах, значит, не удается? - весело спросил Эссекс. - Ну, ничего, ничего. Вы молодец! Я всегда любил смотреть ваши трагедии. А эта хроника ведь она о цареубийстве, кажется? А? Года два тому назад шла в вашем театре трагедия об том же Гамлете. Так ведь и вы пишете об этом? Так, что ли?
      - Так, - сказал Шекспир.
      - "Гамлет, отомсти!" - вдруг вспомнил Эссекс и засмеялся. - Вот все, что я запомнил. - Он подумал. - Два года, говорю? Нет, много раньше. И шла она не у вас, а у Генсло. Там, помню, выходил на сцену здоровенный верзила в белых простынях и эдак жалобно скулил: "Отомсти!" Словно устриц продавал. Дети плакали, а было смешно.
      Драпировка у двери заколебалась, и вошел Ретленд.
      Эссекс повернулся к нему.
      - Вот мистер Виллиам зовет нас к себе в "Глобус", - сказал он весело. Обещает скоро кончить свою трагедию. Пойдем, а?
      Ретленд сухо пожал плечами.
      - Нет, пойдем, обязательно пойдем, - засмеялся Эссекс. - Правда? - Он подошел к Ретленду и положил ему руку на плечо. - Ну, так как же наши дела?
      - Мы ждем, когда вы кончите писать, - сдержанно ответил Ретленд.
      - Ничего, ничего, - ответил Эссекс, не желая понимать его тон. - Только вы не вешайте голову. Мы еще поживем, еще посмотрим хронику нашего друга! Мы еще многое посмотрим!"Гамлет, отомсти!" вдруг прокричал он голосом тонким и протяжным, и губы у него жалко дрогнули, а глаза по-прежнему смеялись. "Отомсти за меня, мой Гамлет!" Как жалко, - обратился он к Шекспиру, - что завтра в вашем "Ричарде II" не будет таких слов.
      - А они были бы нужны? - вдруг очень прямо спросил Шекспир.
      - Очень нужны. Ах, как они были бы нужны мне завтра!
      Ретленд нахмурился - его друг болтал, как пьяный. Он никогда не мог понять близость Эссекса к актерам, зачем граф так любит проводить с ними столько времени? Что ему от них нужно? Разве компания ему эта голоштанная команда? Конечно, что говорить, театр - вещь отличная. Он сам мог неделями не вылезать из него. Только менялись бы почаще постановки. Но одно дело актер на сцене, когда он наденет королевские одежды и копирует великого монарха, а другое дело, когда он пришел к тебе, как к равному, да и развалился нахал нахалом в кресле. Что ему нужно? За подачкой пришел? Так дай ему, и пусть он уходит. Да еще добро, актер бы был порядочный, а то актер-то такой, что хорошего слова не стоит. Вот верно говорит Эссекс: "Гамлет, отомсти!" Дальше-то этого ему и не пойти. Играет тень старого Гамлета в чужой трагедии, а своего "Гамлета" напишет и все равно дальше тени не пойдет. Вот какой он актер! А к тому же выжига и плут первой степени. Деньги дает в рост под проценты, скупает и продает солод, земельными участками торгует, дома закладывает. На все руки мастер, этот актер, только вот жаль - играть порядочно не умеет. Слуги да призраки - и все его роли. Дворянство ему достали, так теперь он и рад стараться, лезет в дом и руку сует: "сэр Шекспир". Он угрюмо посмотрел на Эссекса. Тот сразу же понял его взгляд.
      - Я сейчас сойду вниз! - сказал он мирно. - Только поговорю с сэром Виллиамом о завтрашнем представлении.
      Ретленд повернулся, пожал плечами и вышел из комнаты. Эссекс подождал, пока занавес на двери перестал колыхаться, и подошел к Шекспиру.
      - Вот, мистер Виллиам, какое дело-то, - сказал он. - Приходится обращаться к вам... Опасное это дело для вас, но... что же возьмешь с актера! Пьеса ведь разрешена. - Он вдруг горько усмехнулся. - Да, дорогой, завоеватель Кадикса, усмиритель Ирландии - и обращается к черни! Ну и что же ладно! Я довольно жил и всего навидался. Да! И хорошее, и плохое! Все, все видел, - он говорил теперь медленно, вдумываясь в каждое слово. - Я солдат, милый Виллиам, а английские солдаты что-то сейчас не любят умирать в постели. Даже и в королевской!
      Он поднял голову, посмотрел на Шекспира и вдруг по одному тому, как граф медленно и сонно опускает и поднимает веки. Шекспир понял, как страшно устал этот человек, как ему все надоело, все раздражает и хочется только одного, чтобы, наконец, все кончилось и он спокойно мог лечь и выспаться.
      - Пусть, пусть, - сказал вдруг Эссекс громко и запальчиво, но так, словно говорил сам с собой. - Я прожил довольно, чтобы узнать, что на свете нет ни плохого, ни хорошего. Все тень от тени, игра случая. Меняется только мое отношение! Люблю я женщину она хороша, надоела мне - она уродка. Вот и шестидесятилетняя ведьма тоже мне казалась красавицей, и даже вы ведь для нее мне стихотворение писали.
      Он заглянул в глаза Шекспира.
      - "Да, нет ни зла, ни блага, все хорошо, когда оно приходит вовремя" это ваши слова, сэр Виллиам, он подумал, - все благо! - и повторил медленно: - Ну ладно, а смерть - путешествие туда, откуда никто не возвращается. Что же оно, всегда зло, как вы думаете?
      - Зло, - ответил Шекспир уверенно, - всегда зло.
      - Вы так любите жизнь?
      - Я люблю жизнь.
      - Как будто бы?! - прищурился Эссекс. - А вот я знаю, вы хотели покончить с собой, когда от вас ушла ваша цыганка, даже сонет написали, прощальный, чтоб оставить потом его на столе. Последнее время я все твержу его. Нет, нет, не оправдывайтесь, я знаю это. И все-таки вы говорите, что жизнь всегда благо? - Шекспир молчал. - Ну, хорошо, - пусть будет так, а вот мне надоело, и не спрашивайте что, ибо все, все мне надоело. Дворец, сплетни, интриги, злая, лживая, рыжая ведьма, что вертит государством, этот мой подлый друг, лорд Бэкон в золотых штанах, которого я, если бы остался в живых, вздернул на флюгере моего замка так, чтобы его сразу увидел весь Лондон, - эта ваша чертова возлюбленная, которая, как мне доподлинно известно, подсовывает в мою постель своего недоразвитого еще любовника, этот парламент, который стоит не больше, чем та сволота, которую я хочу завтра натравить на дворец, э! - да все мне надоело, все, все, - вот она дряхлость мира. Я радуюсь, что, наконец, все это кончится. Уж два года, как Бог отвернул от меня свое лицо. А помните, как вы когда-то приветствовали меня в прологе к "Генриху V"?
      - Я и сейчас скажу - вы любимец Господа, ваша светлость, - робко возразил Шекспир.
      - А я вам говорю, - вдруг запальчиво крикнул Эссекс и злобно стукнул кулаком об стол, - я вам говорю, Господь забыл меня! Да, впрочем, нет, он никогда не помнил обо мне. Молчите, молчите, приказал он быстро и суеверно, - ибо что вы обо мне знаете? Когда я еще был мальчишкой, моя матушка отравила моего отца по научению своего любовника, а он уже в то время был еще и любовником королевы, - он подумал и гадливо поморщился. - Той самой королевы, которая через двадцать лет стала и моей любовницей. Тьфу, гадость! - его лицо снова передернулось. - А правду о смерти отца я узнал, когда об этом шептался весь дворец, но не нашлось никого, кто бы мне крикнул тогда: "Гамлет, отомсти!" Только раз королева в тихую минуту вдруг вкрадчиво спросила, любил ли я свою мать.
      - А вы не любили ее? - тихо спросил Шекспир.
      - Мою мать? Любил ли? - Эссекс неподвижно прямо смотрел на него. - Это была страшная женщина, Виллиам, - сказал он совершенно спокойно. - Нет, нет, не так я говорю! Не страшная, а наоборот, постоянно ласковая и благосклонная, с вечной улыбкой, такой доброй, сочувственной и всепонимающей. И вы знаете, она не лгала, она действительно была такой и в то же время, ей-Богу, я не знаю, пожалела ли она кого-нибудь хоть раз в своей жизни, а уж правду-то никогда не говорила, хотя и врала, если разобраться, совсем немного. - Его вдруг опять передернуло. - Я помню первые три ночи после смерти отца. Она приходила ко мне, и лицо ее пылало от слез. "Мой сын, - говорила она мне и клала голову на руку. - Мой взрослый, умный сын", а труп отца лежал в гробу, обряженный и готовый к погребению, а я ничего не знал, но смотрел на нее и думал: вот она отняла у меня все, все мое детство, всю мою жизнь, все мои радости. После этих трех ночей я как-то сразу стал взрослым. Э, да что говорить...
      - Ну, - сказал Шекспир, - разве можно так унывать?
      Эссекс резко махнул рукой.
      - Нет. Все равно, - сказал он, - мне все равно не жить среди этой веселой сволочи... Если уж Пембрук залез во дворец, мне пора уходить... Вот я все время твержу один ваш сонет, хоть он и написан не для меня, а для него... - И он прочел громко и отчетливо:
      Зову я смерть.
      Мне видеть невтерпеж
      Достоинство просящим подаянье,
      Над простотой глумящуюся ложь,
      Ничтожество в роскошном одеянье,
      И совершенству ложный приговор,
      И девственность, поруганную грубо,
      И произвольной почести позор,
      И мощь в плену у немощи беззубой,
      И прямоту, что глупостью слывет,
      И глупость в маске мудреца-пророка,
      И вдохновения зажатый рот,
      И добродетель в рабстве у порока,
      Все мерзостно, что вижу я вокруг...
      Дверь быстро отворилась и, взметывая ковры, вошел Ретленд.
      - Комиссар от королевы, - сказал он, - вам нужно сейчас спуститься... я сам расплачусь с мистером Шекспиром.
      Эссекс кивнул головой и пошел было из комнаты, но потом вдруг вернулся, подошел к Шекспиру и положил ему на плечи обе руки.
      - Прощайте, - сказал он очень сердечно, - иду! Слышите, как они орут! Этак они, пожалуй, с перепугу выбросят всех из окон. До того растерялись, что готовы хоть сейчас пойти на штурм. Но вот что я хотел сказать: когда вы напишете, наконец, свою датскую хронику... - Он вдруг приостановился, вспоминая.
      - Что? - спросил Шекспир, подступая к нему.
      Ретленд стоял между ними и тянул за руку Эссекса.
      - Одну минуточку, - сказал Эссекс. - Да... так что же я хотел сказать? - Он опустил голову и добросовестно подумал. - Что я хотел сказать такое? Датская хроника?.. Да нет, при чем она тут?.. Ах, вот что, пожалуй... Когда вы... - Снизу снова раздались крики, громкие, несогласованные, яростные.
      - Слышите? - тревожным шепотом крикнул Ретленд.
      - Ну, ну, говорите! - сказал Шекспир почти умоляюще. - Что же?
      Эссекс посмотрел ему прямо в лицо.
      - Нет, забыл! - сказал он кротко и твердо. - Совсем забыл! Хотел что-то и не помню. Ну, идите, идите. Теперь со мной быть опасно. Ретленд расплатится, а Лей проводит вас через двор, так, чтобы никто не видел. Идемте, Ретленд.
      И он быстро вышел.
      После Шекспир стоял на каменных плитах двора и думал:
      "Значит, так: в театре пойдет возобновленный "Ричард II". Он сейчас же пойдет в театр, скажет, что получил все деньги и "Ромео" надо снять. Потом он вернется домой и будет ждать, что произойдет. Сядет писать "Гамлета". Ну а что же будет, когда он окончит его?"
      Он обернулся и посмотрел на окна замка. Хлопнули тяжелые литые ставни, окна растворились совсем настежь и снова со звоном захлопнулись. На мгновение стал виден испуганный королевский посланник и группа людей, которая, крича, теснила его к окну. Потом кто-то крикнул громко и повелительно: "Стойте!" - и сразу стало так тихо, что Шекспир услышал свое резкое и жесткое дыхание. Прямой и стройный Эссекс стоял в нише окна, как в картинной раме. Посланник королевы склонился перед ним и что-то говорил.
      "Пожалуй, я никогда не допишу "Гамлета", обостренно думал Шекспир, смотря на Эссекса, - но "Ричарда III" я должен поставить. Ну а что же потом?"

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10