Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Глупая сказка

ModernLib.Net / Советская классика / Дубровин Евгений Пантелеевич / Глупая сказка - Чтение (стр. 12)
Автор: Дубровин Евгений Пантелеевич
Жанр: Советская классика

 

 


– Папа! – заорал Рис. – Солнце встает! Ура! Солнце! Я ни разу не видел, как оно встает!

Рис подпрыгнул и стал плясать вокруг костра, кривляясь и издавая вопли. Наверно, в нем проснулась кровь наших диких предков, которые после длинной холодной голодной ночи вот так же радовались восходящему светилу.

Наконец Рис устал и сел на край обрыва лицом к солнцу… Между тем диск постепенно уменьшался, бледнел ослепительной бледностью, и на него уже было больно смотреть. Розовая краска исчезла, словно облупилась, и с камышей, и с леса, и с облаков. Появились тени. Они были угольно-черными. Их отбрасывали каждая кочка, каждая травинка. Тень от сидящего на берегу Риса проходила мимо меня, тянулась по кочковатому лугу и, изуродованная тенями от бугорков и кочек, вливалась в огромную, черную, как подземное озеро, тень от леса… Вот Рис пошевелился, и что-то там задвигалось, замелькало, словно среди сосен кто-то таился, выжидая добычу… Тень от осины перечеркивала пополам почти всю пойму. Я тронул Риса за плечо.

– Ну что, пойдем?

– Пап, дай немного посмотреть… Я же ни разу не видел.

Я присел рядом с сыном. Солнце быстро уменьшалось в размерах, превращаясь в ослепительный маленький шарик. Потом шарик превратился в косматую горячую медузу. Словно корчась от тепла, которое они не выносили, тени поспешно уползали в укрытия: в камыши, в лес, под осину, в ложбинки. Туман на западе отяжелел, набряк и начал таять. Мутные его потоки тянулись к горизонту, растекались по краю поймы, высвобождая нежно-голубое небо, и вскоре оттуда протянулись длинные тонкие солнечные лучи. Очевидно, в той стороне, скрытая горизонтом, была деревушка, и это окна домов пускали зайчиков. Звезда совсем погасла, и только если сильно присмотреться, можно было заметить слева от солнца маленькое бледное голубое пятнышко…

Лицу и рукам было уже совсем тепло. Рис спустился вниз, устроился в ложбинке, в затишке от ветра, и грелся, закрыв глаза, поцарапанный, весь в глине, словно бездомный кот, наконец-то дождавшийся весеннего солнышка.

Сырые запахи исчезли. Ветер теперь пах нагретыми полевыми цветами, подсыхающей тиной и слежавшимися сосновыми шишками. День обещал быть сухим и жарким.

– Пойдем, сынок, пора.

Рис поднялся наверх, я взял бушлат, и мы пошли с ним вдоль берега. Луг был мокрый от росы и весь сверкал под низкими лучами солнца. Хотя мы шагали по песчаной дорожке, вскоре ноги стали у нас мокрыми, так как дорожка была совсем узкой и трава нависала над ее краями, достигая почти середины… В туфлях захлюпало…

– Знаешь что, пойдем-ка босиком.

Рис охотно разулся, я связал его сандалии и свои туфли за шнурки и повесил через плечо. Рис засверкал впереди меня розовыми пятками.

– Здорово! И совсем не холодно! А мягко как! Пап, ты раньше ходил босиком?

– В детстве все время. У меня не было ни туфель, ни ботинок, ни сандалий.

– Ну? – спросил Рис уважительно. – Ты и по снегу ходил босиком?

– Нет… Хотя иногда приходилось выскакивать по первой пороше в одних трусах. За дровами в сарай или еще куда… Не хотелось одеваться… А вообще-то для осени и весны у меня были кирзовые сапоги. Я их очень берег… А для зимы валенки, подшитые-переподшитые…

– Валенки, валенки, не подшиты, стареньки…

– Вот-вот. А так все время босиком. Как только солнце весной пригреет, подсушит землю, так выскакиваешь из дома босиком и бегаешь до самой глубокой осени. Подошва на ногах задубеет, пальцы станут коричневыми, толстыми, словно каучук. А пятка! Дрова колоть можно. На разбитую бутылку со всего маху напорешься – и хоть бы что.

– Пап, ты же знаешь, я не люблю…

– Честное слово, не загибаю. Один раз случай был. Со всего маху с обрыва в речку сиганул и прямо на разбитую стеклянную банку напоролся. И ничего. Только царапина осталась.

– Вот бы мне такие пятки! – Рис взял меня за руку и пошел рядом по мокрой траве, сшибая ногами лютики. Совсем как когда-то делал я: захватишь стебель между пальцами, махнешь ногой, и лютик у тебя на ноге. Неужели это наследственное? Или мальчишеский инстинкт?

– Пап, расскажи еще чего-нибудь из своего детства. – За Рисом оставался широкий темный след, словно по траве проволокли бревно или еще какую-нибудь вещь…

– Что же тебе рассказать?

– Только не про то, как ты вкалывал со страшной силой. Это я уже сто раз слышал. Расскажи, как ты играл. В какие игры вы играли?

– В войну играли. Это у нас любимая игра была. Вы в войну не играете?

– Нет. Так, в гангстеров немного поиграем… А больше в прятки. Только у нас прятаться негде. Еще разные другие игры… У воспитательницы такая толстая книга есть. Там все игры… даже негритянские. Но мы в основном в слова играем… Кто-нибудь слово скажет, а к нему надо синоним придумать.

– Синоним?

– Ага. Не слышал? Это такое слово, на другое похожее. Интересно. Только слова надо технические придумывать. Например, вездеход – тягач. Или синхрофазотрон – ускоритель частиц. Еще мы загадки разные отгадываем…

– Например?

– Например… Крутится, вертится, с места не сходит, а в руки взять нельзя. Что?

– Пчела.

– Ха… Пчела… Разве пчела с места не сходит? Шпиндель!

– Ах, шпиндель…

– Конечно, шпиндель. Это и дураку ясно. Еще мы мультики смотрим. Только не такие дурацкие, которые по телику крутят – про волков да про зайцев там всяких. Мы мультики по устройству машин смотрим, а потом рассказываем… подшефным дядям.

– Ну, а у нас все по-другому было. Рыбалку мы здорово любили. Особенно по первому льду карасей ловить.

– Как это по льду карасей ловить? – удивился Рис. – Разве караси на льду живут?

– А вот слушай… Готовились к зимней рыбалке еще с осени, когда дожди шли. Уроки приготовишь, по хозяйству матери поможешь, и делать нечего. Осенние вечера длинные. Телевизора, ты знаешь, у нас не было, читать тоже мать долго не разрешала – керосин в лампе берегла, вот и идешь к дяде Игнату на кузню. Дядя Игнат, здоровенный, с бородищей, в кожаном фартуке, ворочает огромные красные бруски в горне – лемехи к весне кует, а Васька-молотобоец – щуплый такой парнишка а сила ужасная, – молотом поигрывает на наковальне, ждет, когда дядя Игнат брусок на наковальню бросит. Кузнец дядя Игнат очень любил мальчишек, всегда нас привечал. Яблоками нас угостит или пирогом с картошкой и луком – жил он неплохо, в то время кузнец на деревне первым человеком был. Сало никогда не переводилось. Копченое.

– Пап, я тебя еще раз прошу – не надо про еду.

– Ладно. Вот рассядемся возле горна, уминаем пироги… извини, забыл… и слушаем дядю Игната, он много разных историй знал, еще про крепостное право… Ну вот, как разойдется, придет в хорошее настроение, тут уж лови момент, проси, что тебе надо отковать, – все сделает. Мы в основном крючки ковать просили. Ну и грузила, конечно… Но грузила это так, от жира… Грузила и самому можно сделать – гайку где достал или кусок свинца от негодного аккумулятора. А крючок сам не сделаешь. Их ковать надо. Да еще и не каждый кузнец откует… Крючки на крупную рыбу особенно были у нас большим дефицитом… Правда, раза два за лето к нам приезжал тряпичник и пополнял наши запасы.

– Какой еще тряпичник? Человек в тряпках?

– Нет. Продавец такой специальный. Ездил – кости, тряпки собирал. Лошадь у него была, телега с высокими бортами. Вот он едет по деревне и кричит: «Тряпки, кости собираю! Тряпки, кости собираю!» Ну, а мы, мальчишки, уже заранее в сараях по две кучи приготовили. В одной всякие ненужные вещи, а иногда и нужные – тайком от матери утащишь, а в другой кости. По оврагам, по пустырям насобираешь. Где волк овцу задерет, где лошадь дохлую закопают, да потом вода вымоет кости до блеска, а где еще и с войны остались. Через нашу деревню много беженцев шло, коровы и лошади часто дохли, их в сторону стаскивали, не до закапывания было, кости так и остались.

– А зачем он все собирал, этот тряпичник? Он что, шизик был?

– Почему шизик. Самый нормальный человек. Свою добычу он сдавал в «Утильсырье». Из тряпок бумагу делали, а из костей – клей.

– Так ведь клей синтетический. Из нефти.

– Тогда не было ничего синтетического. Ну так вот… Только остановится тряпичник, распряжет лошадь, пустит ее пастись, а ты уже мчишь к нему со всех ног, волочишь за собой тачку со всякой всячиной. Весов никаких, конечно, у тряпичника не было. Вес на глаз определял, хоть и одноглазый был. Сверкнет, бывало, глазом на твою тачку и буркнет: «На крючок». У тебя так сердце и замрет. «На какой, дядь? – робко спрашиваешь. – На щучий или на карасиный?» – «На карасиный!» Ну тут и начинаешь клянчить: «Дядь, ну дай щучий, у меня ведь целый лошадиный череп». Щучий крючок намного лучше карасиного. Он и больше, и прочнее, и острее. На него почти любую рыбу можно поймать.

– И сома?

– Сома, конечно, нет. Но все равно… Тряпичник ни в какую… Прижимистый дяденька был. Берет такую большую жестяную коробку, открывает крышку, а там чего только нет! И крючки разные, и поплавки фабричные красивые-прекрасивые, все разноцветные, и грузила настоящие, и катушки ниток, и иголки цыганские…

– Что за цыганские?

– Большие такие, с широким ушком… И ножички перочинные, и пуговицы всякие, даже военные, и звездочки на шапку. В общем, чего хочешь.

– А за деньги можно было купить?

– Не. В том-то и дело. Только за тряпки и кости… Конечно, если много насобираешь, тачки две-три, дядька давал побольше. Иногда по целых три крючка: один щучий и два карасиных, а когда бывал выпивши, то и поплавок в придачу даст. Но это редко. Дядька за собой эту слабость знал и выпивши редко когда торговал. Мать тоже тряпки собирала…

– Бабушка тоже тряпки собирала? – удивился Рис.

– Конечно. У нее возможностей было побольше. Она могла еще и совсем не старые вещи сдавать. Сама ведь себе хозяйка. Тряпичник платил за эти вещи отдельно. Может, себе оставлял, а может, перепродавал кому – не знаю. Но платил не за вес, а за каждую вещь отдельно. Откроет мать сундук, пороется там, вытащит оттуда какую-нибудь плюгавую кацавейку.

– Что такое кацавейка?

– Безрукавка такая. Рукавов нет.

– А почему нет рукавов?

– Чтобы работать было удобнее. Ну вот… бежит мать с этой самой кацавейкой…

– Пап, не называй только так. Мне эта кацавейка почему-то на нервы действует.

– Ну хорошо. Бежит мать с этой безрукавкой к тряпичнику, да со всех ног, чтобы другие бабы, женщины то есть, товар не разобрали. Одноглазый тряпичник долго мнет каца… безрукавку то есть, дергает за полы, крепко ли пришиты, на свет смотрит – сильно ли моль побила, потом небрежно бросает в кучу тряпья и спрашивает: «Ну и что же, баба, хочешь за эта барахло?» – Ну вот… Торгуется мать, а ты возле вертишься. Подбиваешь: «Мам, возьми катушку и две цыганских». Одну, значит, на крючок. Ну, конечно, мать ни в какую… Поэтому мы и крутились возле кузнеца дяди Игната. Не только из-за крючков, конечно. С ним вообще было интересно. Он как отец вроде бы нам был. У нас отцов-то ни у кого не было: кого на фронте поубивало, кто без вести пропал, кто в Германии находился, – хоть война уже закончилась, но солдат домой еще не всех поотпускали. Ну вот… дождешься, когда дядя Игнат разговорится, подобреет, тут ему, как бы между прочим, и говоришь: «Дядя Игнат, щука пошла, видимо-невидимо». А кузнец отвечает: «Это хорошо, что она пошла. Жареная щука очень вкусна с вареной картошкой».

– Пап!

– Ладно. Не буду. «А крючков нет», – забрасываем мы удочку. «Так где же я вам их возьму?» – «Ясно, где: накуйте». – «Кто же крючки в кузне кует? Это же дело тонкое, деликатное», – прикидывается кузнец. Тут самый раз и ввернуть: «Так вы и блоху подкуете, как тот Левша». Ну, тут дядя Игнат расплывается в улыбке. Очень он к похвале неравнодушен был. «Ладно ужо, – говорит. – Вот плуги покую». Закончит плуги и за крючки возьмется. У него такой маленький молоточек был, медицинский, весь блестящий, никелированный, и маленькие щипчики, тоже никелированные. Все трофейное. У фашистского убитого врача взял. Вот и пойдет он с этими трофейными штуками колдовать. Возьмет кусок проволоки, раскалит ее в горне и пошел стучать молоточком, щипчиками поворачивать, потом хлоп в воду или масло. Ну и крючочек получается! Граненый, острый (потом его на камне доводишь), вороненый, всеми цветами радуги переливается, то, что и нужно для зимней рыбалки. Куда там фабричному! Накует дядя Игнат с десяток и говорит: «Только, чур, первая щука моя!» Очень щук он любил. При нас прямо в кузне жарил. На лемехе. Возьмет лемех, смажет подсолнечным маслом, обваляет щуку в муке… Ах, да, прости, забыл… Ну вот… И на щук крючки делал, и на сомов, и на карасей. На карасей – так те совсем маленькие, тоненькие, беленькие, положишь на ладонь, почти не видно. А иначе и нельзя, потому что карась – рыба очень хитрая. Если увидит, что из червяка крючок торчит, ни за что и близко не подойдет. А есть хулиганы-караси, так нарочно червяка со всех сторон обглодает, и поминай как звали! Еще и дернет на прощание так, что у тебя сердце в пятки уйдет, – думаешь, что рыбина преогромнейшая попалась… С ума сошел потом дядя Игнат… Прямо в кузне… Ну, да ладно, то другая история.

– С ума? Почему? Разве люди нормальные сходят с ума?

– Нормальные-то и сходят. Сразу двух сыновей у него убили. Принесли одну «похоронку», а на второй день – другую… Уже после войны. Вот он и не выдержал.

– А как он сошел? На людей стал кидаться?

– Нет… Ладно… Потом как-нибудь расскажу.

– Это потому, что я еще маленький? Да? Я вовсе не маленький, к твоему сведению. Рассказывай. Что-нибудь ужасное? С убийством?

– Да нет, никакого убийства не было. Он тихо… Просто нет его долго и нет. Закрылся в кузне и кует. Целую неделю ковал. И на стук в дверь не отвечал. Потом взломали дверь… А он своих сыновей из железа отковал… Лежат на полу два железных человека, ну просто как живые. И лицами похожи… Это он их своим молоточком так отковал. Ну вот… Напасти? крючков с осени – это самое главное для зимней рыбалки. Остальное проще. Удочки короткие из клена настругаешь, лески из конского хвоста сплетешь. (Вот тогда «свой» конь пригодится. Только свой и даст надергать волоса из своего хвоста.) Ну, а грузила – так это ерунда! Или кусок толстой проволоки, или небольшая гайка – вот и все дела. Удочки три-четыре сделаешь и ждешь первого морозца. Конечно, не самого уж первого, тот совсем слабый, воду лишь у самых берегов прихватывает, а ждешь настоящего первого. Знаешь, как определить настоящий первый?

– Когда уши мерзнут.

– Нет. У нас всегда в сенях бадейка с водой стояла, деревянное ведро такое большое. Колодец в огороде, по морозу за водой особо не набегаешься, вот и делала себе каждая семья по бадейке, а то и по две. Туда ведра три входило. Когда просто морозец – вода в бадейке тоненькой-тоненькой корочкой покроется… Зачерпнешь кружкой и пьешь с ледком, сцепив зубы, чтобы лед не проглотить.

– А если проглотишь, то что будет?

– В животе холодно.

– И все?

– А чего ж ты еще хотел?

– Гриппом заболеть, например, можно.

– Тогда мы не знали, что такое грипп.

– Он не родился, что ли?

– Просто он нас не брал. Не по зубам мы ему были.

– Сыворотку принимали? Противогриппозную?

– Никаких сывороток… Мы закаленные были. До самых первых морозов босиком бегали. Когда лишь трава инеем покроется, тогда обуваемся… И не кутались, как ты… Воздухом холодным дышали… Когда печь топится, в доме столько дыма, что дверь в сени всегда настежь.

– Я теперь тоже закаляться стану. Ну их к черту, эти гриппозные бациллы. Прижились, гады, на мне. Конечно, тепло и блохи не кусают. Буду тоже воду со льдом пить. Вот только где ее брать. Снег грязный… Ладно, буду в холодильнике делать. И босиком начну по снегу ходить.

– Закаляться надо постепенно. Начни с обтирания мокрым полотенцем…

– Ладно, это я знаю. Давай дальше. – По лицу Риса я видел, что он твердо решил есть лед и ходить босиком по снегу.

– Так вот… Когда первый настоящий мороз – воду уже не зачерпнешь. Бьешь, бьешь кружкой – ни в какую.

– Так и ходишь не питым?

– Почему же… Принесешь бадейку, поставишь ближе к печке, лед от ведра минут через пятнадцать и отстанет. Поплывет по воде такой толстый прозрачный круг. На край надавишь кружкой и зачерпнешь воды… Вот когда такой круг образовался, значит, и Карасиный пруд замерз. Километрах в трех от нашей деревни пруд большой был. Мы его Карасиным прозвали. Потому что карася там было видимо-невидимо. Но летом карася поймать почти невозможно. Он совсем не клюет. Да и зачем ему на крючок лезть? Пруд илистый, червей, улиток, личинок там разных навалом. А карасю только это и надо. Залезет в ил по самую макушку и лазит там. Он и не видит даже, что ты червяка над ним повесил. А зимой другое дело. Зимой в ил особо не закопаешься. И так подо льдом дышать нечем, а в иле и вовсе задохнешься. Вот на этом-то обстоятельстве вся зимняя ловля и построена.

– Подожди, пап, чем это так пахнет?

– В самом деле…

Я принюхался. Со стороны поймы тянуло дымком. Уже было видно место, где, по всей вероятности, ночевал владелец бушлата. От луга, по краю которого мы шли, в сторону топи тянулась едва заметная тропинка. Дальше в той стороне виднелся небольшой островок; он чуть приподнимался над местностью и резко выделялся цветом. На фоне сочной зелени болота островок выглядел седой прядью в прическе модницы. Островок весь светился и переливался – именно так издали выглядит заповедный ковыль… Посередине островка росла та самая осина, которая так напугала Риса. Она трепетала от ветра и постоянно меняла цвет: то становилась бледно-зеленой, и тогда хорошо была видна на фоне ковыля, то делалась молочно-бледной, и в этот момент сливалась с ковылем, почти исчезала в нем…

Вокруг осины на небольшом расстоянии трехметровой стеной возвышались густые, непроходимые заросли камыша.

Под осиной стояла большая шестиместная брезентовая палатка. Возле нее и вился дымок. Ветер подхватывал дымок, разбрасывал широким плоским веером, прижимал к земле и уносил в сторону леса. Густой, настоянный на хвое воздух леса не принимал дыма.

– Варят что-то, – сказал Рис с надеждой.

– Вряд ли, – разочаровал я сына. – Если бы варили… Дым всегда в себя все вкусные запахи впитывает… Просто чадит со вчерашнего вечера. Забыли на ночь водой залить.

Послышался треск мотоцикла. Нас обогнал молодой парнишка с заспанным недовольным лицом. К боку мотоцикла были приторочены удочки. Одна удочка размоталась, и леска волочилась по траве. Наверно, рыбак поздно пришел со свидания и проспал…

Мы свернули на тропинку, ведущую к островку. Солнце уже поднялось довольно высоко и пригревало вовсю На востоке, за солнцем, появилось легкое марево, даже не марево, а так, намек, тонкая дрожащая полоска, словно муаровая ленточка. Я знал, что это означает: к полудню вся пойма будет дрожать и плавиться, словно в раскаленной печи. Камыши растопятся, будут течь, словно воск, вода в речке как бы поднимется и смешается с небом… Настанет горячее белое половодье… После обеда, часам к трем, воздух сгустится…

– Пап, рассказывай дальше.

– Ну и вот… Как только ты обнаружил, что круг в ведре толстый, и если это дело произошло в воскресенье, ты, даже не позавтракав, хватаешь свои снасти и мчишь к друзьям. Матери ругаются, не готовы они к этой неожиданной рыбалке: то валенки не подшиты, дырявые, то рукавицы куда-то задевались, то у полушубка рукав не пришит, то у шапки ухо отодрано щенком. Понабрасывает на себя братва чего-нибудь, то отцово, то материно, то братово, и бегом к пруду. А темно еще. Дороги, естественно, нет, к пруду никто не ездит, бежим по целине. Снег по колено. Ветер в будыльях свистит…

– Что такое будылья?

– Стебли подсолнечника или кукурузы. Шляпки и початки осенью поубирают вручную (тогда никаких комбайнов и в помине не было), а стебли зимовать остаются. Зимой их обычно на топку ломают… Ну вот, значит, прибегаем на пруд, а самые лучшие места уже заняты. Мальчишки из соседней деревни тут как тут, сидят у самой плотины, под ветлой. Там самый клев. Как рано ни вставай, а они все равно опередят. Их деревня совсем рядом с прудом.

– И вы соглашались на худшие места?

– Когда как. Если их меньше, чем нас…

– Драка была?

– Бывало… Но, в общем-то, и в хвосте пруда неплохо брало, только караси там поменьше. Но ясное дело, у плотины лучше, хоть и опасней. Первый лед совсем тонкий, а глубина там метра четыре.

– Ух ты!

– Да… Поэтому мы ползком по льду передвигались, по-пластунски…

– Как разведчики!

– Вроде этого.

– Здоровски!

– Ляжешь животом на лед, а скользко-прескользко, дернешься в одну сторону, а тебя в другую несет. Принцип реактивности. Знаешь?

– Еще бы! Про принцип реактивности любой сопляк знает.

– Вот… Поэтому у нас с собой ножи были.

– Перочинные или столовые?

– Трофейные… Финские, австрийские. Выбросишь руку с ножом вперед, вонзишь в лед и подтягиваешься… Потом опять… И так до тех пор, пока не отползешь метров на пять от берега.

– Страшно было?

– Честно говоря, жутковато. Лед такой тонкий и прозрачный, что под тобой до самого дна видно. Водоросли, рыбы плавают, раки спят.

– Шутишь?

– Вот еще… Все абсолютно видно. Кажется, что паришь в воздухе над самой водой. Дыхнуть боишься. Такое чувство, если воздух из себя выпустишь, сразу на дно пойдешь. Так, едва дыша, и начинаешь лунки долбить.

– Лежа?

– Конечно. А как же? Вставать нельзя. Попытаешься встать – сразу под воду уйдешь. Два-три удара ножом, и лунка готова. Сразу надо отползти, потому что вода так фонтаном и ударит. Подождешь, пока вода успокоится, подползешь к лунке …

– Прямо по воде?

– Да… Она тонкая и сразу на одежде в лед превращается… Опускаешь в лунку крючок с наживкой, в основном на мотыля ловили. Удочку поперек лунки кладешь, чтобы карась под лед не утащил. Чуть подальше другую лунку делаешь. Штук пять-шесть. Потом ползешь назад к берегу…

– Зачем назад-то? Там бы и лежал.

– Во-первых, холодно. Во-вторых, ему снизу все видно…

– Кому?

– Ну карасю, кому же еще… Ни за что не подойдет, если ты разляжешься возле лунки. На берегу костер разложим, картошки испечем, чай в котелке вскипятим. К тому времени солнце взойдет, все вокруг заискрится, засверкает, лед совсем прозрачным сделается, кажется, что он и вовсе растаял. Позавтракаешь, чайку попьешь и снова ползешь к лункам… Карасям подо льдом воздуха не хватает, вот они и собираются к лунке. Целая стая стоит, дышит кислородом. Подползешь, значит, а они врассыпную, только, один ходит кругами – попался. Осторожно подводишь его к лунке, а потом рывком на лед. Возьмешь в ладони, а он по сравнению со снегом и льдом теплым-претеплым кажется. Подержишь в руках, а потом со всего маху бросаешь на лед, поближе к берегу, чтобы подобрать на обратном пути. Ну и зрелище, я тебе скажу! Прямо как в сказке! Лед под солнцем голубой-преголубой, а карась красный-красный: здоровый, сильный, словно огнем налитый, скачет аж на полметра. Подпрыгнет вверх, несколько раз перевернется в воздухе и шлеп на лед, аж стон по пруду пойдет. А потом уже ниже прыгнет, еще ниже и реже, реже, пока не затихнет на льду, лежит неподвижно, а потом как вдруг взовьется! Как рванет вверх, еще выше, чем в первый раз! Словно осколок радуги промчался по серому зимнему небу! И все… Уже не шевелится больше… Как камень… В других лунках тоже по карасю сидит… Отцепишь, бросишь на то место, что и первого, зарядишь снова удочки и ползешь назад к плотине. По дороге собираешь улов…

– Живые еще?

– Нет, конечно. Застынут… Только последний еще слегка бьется… Всех по карманам рассуешь, а его, полуживого, в руке держишь, чтобы не выскочил из кармана и не ускакал. А рука-то теплая, без варежки, так что с живым до плотины и доползешь. Этих, полуживых в котелок с теплой водой пускали, чтобы отогрелись. А они думают, наверно, что весна наступила, а может, и лето, резвятся, вскидываются, друг на друга налазят, рты раскрытые на поверхность высовывают, словно мошек ожидают… Мы их живыми так домой и приносим, интересно ведь матери показать, а если у кого есть младшие сестренка или братишка – радости-то сколько! Улов ссыпа?ли в холщовые сумки… У каждого была такая сумка через плечо…

– Как у нищего в сказках Андерсена… Я по телику видел…

– Приблизительно… Удобная, между прочим, штука, на пруд в ней продукты несешь, а с пруда карасей. Иногда, когда день ясный, да морозец легкий, да ветра нет, да удача за тобой по пятам ходит, по полной сумке приносили. Вывалишь на стол, а они расползутся по всей поверхности, как бруски смазанной маслом бронзы… Мать положит их в теплую воду, отогреет, почистит, достанет из-под лечи огромную-преогромную чугунную сковородку и начинает жарить… Потом все в чугун уложит, луком засыплет, сметаной зальет и рогачом шерх в угли, в самую печь, в самое пекло…

– Пап…

– Ладно уж тебе, послушай… А ты сидишь на лавке, ждешь не дождешься, как кот облизываешься… А потом с хлебом да простоквашей как дашь! Полчугуна как не бывало, а чугун почти в мой обхват…

Рис угрюмо проглотил слюну.

– Никогда карасей не ел, но палтус тоже ничего рыба, – заметил он.

– Конечно, ничего, но все же никакого сравнения.

– Верю, – кивнул Рис. Видно, рассказ про карасей произвел на него впечатление. Никогда Рис так охотно не соглашался. Обычно он до конца отстаивал собственное мнение.

– Конечно, не всегда так рыбалка гладко проходила. Бывали случаи, кто-нибудь проваливался под лед. Вот тогда жарко нам приходилось! Выловим пацана из проруби и бегом к скирде соломы – неподалеку скирда соломы стояла, – разденем его догола, закопаем в солому, а сами скорей давай одежду на костре сушить. Да разве она на морозе так быстро высохнет? Так в мокрой и бежит пацан в деревню. Ну, конечно не к себе домой, потому что от матери такая порка будет, что вовек не забудешь, а к кому-нибудь из друзей. Залезет на печку, отогреется, а одежда его прямо в печи сушится. Выгребут уголь, затолкают туда одежду, и к вечеру все в порядке. Только вот валенки высохнуть не успеют. Но это уже ерунда. Мол, в сугроб попал, снег и насыпался, соврет пацан.

– А тебе тоже проваливаться приходилось?

– Раза два.

– И в соломе сидел?

– Конечно, сидел.

– Колется небось?

– Еще как. Так солома надерет, что тело все в красных пятнах. Неделю потом ходишь, чешешься.

– Страшно было проваливаться?

– А то нет? Сразу камнем идешь ко дну. Одежда-то тяжелая. Особенно валенки… Да еще вода туда нальется… Гирями тянут… Самое главное, когда провалился, не барахтаться… Цепляйся за край проруби и жди, пока тебя друзья не выручат. Если же начнешь барахтаться, то унесет от проруби и будешь тыкаться головой об лед, пока тебе каюк не придет. Называется, затянуло под лед. Самая опасная штука.

– Ну, а были такие, которые барахтались?

– Один так и не выплыл…

– Совсем?

– Совсем. Потыкался в лед…

Между тем мы были уже у цели.

* * *

Дом был холоден и пуст, как может быть холодно и пусто жилище, в котором никто не ночевал.

Лесной сырой воздух через открытое окно на веранде проник в комнаты и вытеснил домашние запахи: пищи, человека, вещей. Женщине даже показалось, что предметы в комнате покрыты утренней росой, и она машинально провела рукой по клеенке стола, но клеенка оказалась сухой и неожиданно теплой. Женщина любила эту старенькую, изрезанную клеенку в голубых цветочках – спутницу ее молодости. Клеенка была очень стара, но все же сохранила слабый запах резины, и этот запах волновал женщину, напоминал ей о том, что когда-то здесь, за столом, покрытым этой клеенкой, собиралось много дорогих ей людей. От людей уже ничего не осталось, клеенка жива…

Он тоже любил эту клеенку. За ней они вдвоем отмечали праздники: всегда таинственный Новый год, буйный веселый май, звонкий октябрь… Тогда она плотно занавешивала окна, закрывала двери, включала погромче телевизор, чтобы с улицы не было слышно их разговора, хотя они почти не разговаривали, и начиналось длинное грустное застолье.

Он поднимался из своего убежища побритый, в черном костюме, белой накрахмаленной рубашке с кружевными манжетами, какие были в моде полвека назад и неожиданно стали модными опять, в черном галстуке, лакированных туфлях, такой старый и такой еще красивый…

«Ну что ж, начнем, пожалуй…», – говорил он и небрежным жестом поправлял галстук. Ее всегда волновали и этот его, такой странный среди деревенской избы, наряд, и этот небрежный жест…

Он сам открывал сардины, откупоривал шампанское… За сардинами и шампанским она ездила на электричке в город…

Дни рождения они не отмечали. Они уже давно договорились не отмечать их, и она почти не помнила, по скольку лет им обоим.

Теперь женщина сидела на табуретке, положив локти на стол, и ждала знакомый звук шагов.

Эти шаги – все, что у нее осталось в жизни.

* * *

Ковыль покрывал весь островок. Был он чистым, сухим, высоким, Рису почти по пояс. Только широкая колея от проехавшей по середине поляны машины обезображивала ее двумя грязными глубокими шрамами (ехали поздно вечером, по росе) да выделялся черный до синевы круг костра. От костра остались потухшие головешки, только посередине тлело большое бревно. Край бревна был покрыт слоем серого пепла, через который просвечивал огонь.

Здесь, среди зарослей камыша, было очень тихо. Лишь тонко, словно шерстяная пряжа, шелестел ковыль да временами играл камышом ветер. Ветер все время бродил неподалеку в болоте, то затихал совсем, затаивался, как зверь в трущобе, то начинал яростно трепать стебли.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19