Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кортес

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Дюверже Кристиан / Кортес - Чтение (стр. 14)
Автор: Дюверже Кристиан
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


Тотонаки с первого дня примкнули к конкистадорам, и на их землях испанцы основали два поселения – Веракрус и чуть подальше к югу – Медельин, названный так в память родного города своего предводителя. Северный берег перешейка Тегуантепек удерживался гарнизоном Эспириту-Санто, расположенного недалеко от Коацакоалько. Этот город был основан все тем же неутомимым Сандовалем, и в его окрестностях получил свою энкомьенду хронист Берналь Диас дель Кастильо. За равнинами Тласкалы солдатами Франсис – ко де Ороско в декабре 1521 года была захвачена Оаксака. К югу от Мехико вскоре были найдены богатые месторождения серебра и олова Такско. На востоке испанцы предприняли экспедицию в Мичоакан, который был жестоко завоеван Кристобалем де Олидом в июле 1522 года. От Мичоакана испанцы вышли на побережье Тихого океана, названного ими Южным морем. Конкистадоры основали первый порт на этом океане в Закатуле, в месте впадения реки Бальсас – на границе земель науа и тарасков. Из Мичоакана Кортес направил также экспедиции на запад, где опять-таки Сандоваль основал 25 июля 1523 года очередной город – Вилла-де-Колима. Затем в начале 1524 года Эрнан поручил одному из своих родственников, Франсиско Кортесу де Сан Буенавентуре, рекогносцировку южной части современных штатов Халиско и Найарит. К югу от Такско под контроль испанцев перешла территория йопи, и в подходящем местечке Акапулько был построен порт. На том же тихоокеанском побережье, но восточнее, Альварадо завладел землей микстеков и, пролив море индейской крови, взял город Тутепек, куда в марте 1522 года был перенесен (уже в третий раз) город Вилла-Сегура-де-ла-Фронтера, изначально основанный в Тепеаке. И наконец, закрепившись в Тегуантепеке к югу от одноименного перешейка, Кортес вышел на западную границу бывшей империи Мотекусомы.
      В присутствии Кортеса на том или ином фронте не было стратегической необходимости, а стабильность в регионе позволяла ему строить планы по захвату всей доиспанской Центральной Америки, избрав новой целью земли майя, которые лежали восточнее Мексики. Кортес снарядил две экспедиции. Командование первой, морской, было доверено Кристобалю де Олиду. Под его началом были четыре сотни солдат с пушками и снарядами и восемь тысяч золотых песо для закупки на Кубе лошадей и провианта. Эскадра из шести кораблей вышла в море 11 января 1524 года. Сухопутной экспедицией командовал Педро де Альварадо, который выступил 6 декабря 1523 года на Гваделупу, где 25 июля следующего года по своему обыкновению основал на крови город Сантьяго. Кортес в своем официальном отчете Карлу V посчитал нужным объяснить, что поход предпринят с целью отыскать знаменитый пролив из Северного моря в Южное. Впрочем, маловероятно, чтобы Кортес сам верил в этот географический миф, для этого он был слишком хорошо информирован. Кортес стремился подчинить себе весь комплекс древней Центральной Америки, которая, по его сведениям, простиралась до Коста-Рики, включая в себя практически всю современную Центральную Америку.
      Если отказ Кортеса от власти был вызван не военными неудачами, то, может, стоит поискать причины морального плана? Не исключено, что Кортеса потрясли ограниченность и жестокость его солдат, разорявших завоеванные земли, но Эрнан был человеком своего сурового времени, хорошо знакомым с грязной стороной войны. Стоит подыскать другое объяснение.
      Не деморализовало ли Кортеса дело Гарая? В том достопамятном 1524 году весь Мехико судачил о причастности Эрнана к скоропостижной смерти губернатора Ямайки. Обратимся к фактам. С 1519 года Франсиско де Гарай без устали посылал корабли в Мексиканский залив на поиски знаменитого пролива, выдуманного Колумбом. Того самого пролива, который, по мнению генуэзца, должен был вести прямиком в Китай. Гарай был ветераном Нового Света. Темная лошадка, человек без прошлого, появившийся из ниоткуда. Он стал свояком Христофора Колумба, женившись на португалке Анне Мониц, сестре жены первооткрывателя Фелиппы Перестрелло э Мониц. Войдя в клан Колумбов, Гарай принял участие в последней экспедиции генуэзца в 1493 году. Он проявил себя одним из самых алчных покорителей Санто-Доминго и быстро сколотил себе большое состояние. После назначения на пост губернатора Ямайки, он беспрестанно оспаривал у Кортеса его мексиканские завоевания. Получив снаряжение от епископа Фонсеки и губернатора Веласкеса, Гарай направил в начале 1523 года четвертую экспедицию, которая высадилась в районе Пануко. Солдаты Гарая разбрелись, беспокоя местное индейское население. Кортесу пришлось лично прибыть на место, чтобы восстановить порядок у гуацтеков. 25 июля 1523 года на севере Мексики высадился сам Франсиско де Гарай в компании с вернувшимся Хуаном де Грихальвой. Они ступили на берег в местечке Рио де лас Пальмас на севере Пануко. Гарай привел с собой внушительные силы – десяток кораблей и около тысячи человек.
      Гарай чувствовал себя как дома, поскольку Пануко был пожалован ему Фонсекой. Естественно, Кортес придерживался иного мнения. Между Кортесом и Гараем началась самая настоящая война, заложниками которой стали индейцы, склоняемые обеими враждующими партиями перейти на ту или иную сторону. Совесть Кортеса была спокойна, поскольку он располагал грамотой Карла V, предписывавшей Франсиско де Гараю не вмешиваться в мексиканские дела. Королевский указ был подписан в Вальядолиде 24 апреля 1523 года, но, по всей видимости, Гарай не был знаком с его содержанием. В конце концов правитель Новой Испании пригласил Гарая в Мехико и принял с большим гостеприимством. По одному из преданий, подтвержденному самим Кортесом, два завоевателя решили поженить своих детей. Кортес обещал выдать за сына ямайского губернатора свою старшую дочь Каталину, кубинскую метиску. Проведя ночь на Рождество 1523 года в доме Кортеса, Гарай неожиданно скончался спустя всего несколько дней. Злые языки тотчас заговорили о злодейском отравлении.
      Кортес выдвинул версию, что Гарай умер от огорчения, лишившись всего своего состояния в злосчастной панукской экспедиции. Но Лопесу де Гомаре удалось выведать у двух лекарей, чьи имена он приводит, что Гарай умер от колик в боку, другими словами, от плеврита, спровоцированного переохлаждением во время полуночной рождественской мессы. Но развязанная против него обвинительная кампания вряд ли могла поколебать позиции Кортеса. Гараю перевалило за шестьдесят, здоровье было подорвано, и смерть его могла наступить вполне естественным образом. Кроме того, Кортес располагал официальной королевской грамотой, отклонявшей все притязания Гарая. У Эрнана просто не было причин устранять губернатора Ямайки, который не представлял для его дела никакой угрозы, ни военной, ни политической. С этой стороны Кортес мог ничего не опасаться.
      Зато известно, что в том же 1524 году на Эрнана наседали королевские чиновники, совавшие свои носы в счета конкистадора, и у него был вполне существенный повод для беспокойства. В необычном для него тоне Кортес пишет в своем Четвертом рапорте о деньгах, вернее о золоте. Губернатор Новой Испании не соглашался с расчетами контролеров и обвинял их в занижении понесенных им затрат на «умиротворение» края. Кортес выступал также против вмешательства уполномоченных короля в вопросы политического управления Новой Испании. Конфликт не нов: Кортес вложил все свое состояние в боевые операции, развитие и восстановление завоеванных территорий, а чиновники думали только о том, как вывезти побольше золота в Испанию и наполнить пустую королевскую казну. Не исключено, что напряженность могла перерасти в настоящий кризис.
      Кортес мог быть также удручен пожаром в ангарах Закатулы. Этот порт на тихоокеанском побережье был избран отправным пунктом исследовательских экспедиций в Южном море. Два года Кортес намеревался построить там несколько кораблей и заранее накапливал запасы парусины, канатов, пакли и смолы, а также якоря, которые доставили на своих спинах шестьсот индейцев-тарасков. Но в одну ночь все пошло прахом. Кроме якорей, конечно. Этот инцидент был для Кортеса тем болезненнее, что пожар оказался умышленным и был вызван ревностью королевских чиновников к его политике исследования Тихого океана. Но могли ли все эти неприятности обескуражить человека, которым в течение десяти лет двигало страстное желание покорить Мексику?
      В четвертой реляции, составленной в начале мая 1524 года для Карла V, нет и намека на намерение Кортеса отойти от власти. Да и сам рапорт не был послан немедленно: Кортес выжидал, пока накопится достаточно золота, чтобы дар королю соответствовал положению, которое он хотел занимать. Надо ли искать в «особом письме», написанном Кортесом незадолго до похода на Лас-Гибуэрас, причины, объясняющие отъезд, выглядевший как побег? В его обращении к Карлу V нет и тени пессимизма, напротив, тон послания самый что ни на есть боевой. «Решения, принимаемые издалека, добра не принесут, ибо им недостает понимания особенностей этой земли», – вызывающе пишет Кортес. Чуть позже, объяснив королю, что не намерен исполнять его указаний, Кортес добавляет: «Я делал то, что считал благом для Вашего Величества, и поступить иначе, значило бы допустить опустошения; я призываю Ваше Величество подумать об этом и сообщить мне Ваше решение».
      Могла ли такая убежденность скрывать за собой пораженческие настроения? Воистину это исключено. И с этой абсолютной уверенностью в собственной правоте Кортес приводит свои аргументы, выступая против указаний Карла V. С хладнокровием, от которого перехватило бы дыхание не у одного придворного, Кортес не допустил свободного перемещения испанцев среди индейцев, чтобы защитить последних. Он не выполнил требования запретить репартимьентос в том виде, в каком он их устроил, поскольку, по его словам, они защищали свободу индейцев, позволяя при этом энкомендерос выжить. Он воспротивился вассальной подати, которую хотел установить король в свою пользу, посчитав ее невыносимым бременем для индейцев. Верный своей концепции передачи земли только тем, кто на ней живет, Кортес категорически отказался уступить желанию короля получить в собственность частные владения в Новой Испании. «Я не считаю себя вправе придать ни единого крестьянина Вашему Величеству, – писал он с апломбом, – ни для услужения Вам, ни для выплаты Вам ренты; и так все принадлежит Вам», – объяснил он с присущей ему иронией.
      Кортес не стесняется подчеркивать нелогичность требований короля: тот хочет получить земельную собственность и при этом сохранить свободу индейцев, что означает оплату их труда как вольных работников. И он задает вопрос королю: а готов ли тот взять на себя эти расходы? В ответ на обвинение в самовольном назначении бургомистров и городских советников без проведения выборов он осмеливается преподать королю урок права и политической науки. Или монархия, или демократия. Смешение этих двух принципов невозможно. «Вы желаете ограничить мою власть, – пишет он испанскому государю, – но губернатор, каковым я являюсь, представляет вашу королевскую персону и ваши законы; права и свободы, которые вы хотите жаловать городам, не преминут подорвать вашу королевскую верховную власть, и вы не получите от этого никакой выгоды». Наконец, Кортес очень откровенно выступает против власти золота и финансовых притязаний королевских чиновников, которые пытаются вмешиваться в управление Новой Испанией в погоне за большими барышами.
      Это письмо, датированное Кортесом 15 октября 1524 года, написано накануне его отъезда в Лас-Гибуэрас. Надо признать, что оно не проливает свет на причины его демарша. Впрочем, его можно посчитать лебединой песней Кортеса. Конкистадор давал последний бой, понимая, что проиграл и будет повержен. Письмо явилось его политическим завещанием и было обращено скорее к Истории, нежели королю, чье отношение к индейцам не вызывало никаких иллюзий. На то, что донесение от 15 октября следует рассматривать как вызов Карлу V, помимо прочего, указывает и любопытный дар, его сопровождавший. Как всегда, вместе с рапортом Кортес послал королю его законную пятую часть добычи, добавив от себя несколько предметов искусства, которые должны были заменить похищенные французскими корсарами. Но на этот раз он отправил своему государю весьма необычный подарок – пушку, целиком отлитую из серебра. На кулеврине, весившей более тонны, Кортес приказал выгравировать рельефное изображение птицы Феникса, которое сопровождало посвящение:
 
Aquesta nacio sin par
Yo en serviros sin segundo
Vos sin igual en el mundo.
(Такой птицы второй не найти,
на службе вашей никто не бросит вызов мне,
как вам нет равных на земле.)
 
      Историки, конечно, отметили претенциозный характер надписи под изображением феникса, но в самом подарке скрывалось нечто еще более вызывающее. Помимо двадцати двух с половиной бочонков серебра, стоивших, несомненно, целое состояние (королевский секретарь Франсиско де лос Кобос приказал переплавить кулеврину и получил из нее 20 тысяч дукатов), дар Кортеса был примечателен и тем, что речь шла о самой настоящей туземнойпушке, отлитой индейцами-тарасками из металла, добытого в шахтах Мичоакана. Кортес хотел этим показать королю далекой Испании, что не Мексика нуждается в богатствах Кастилии, а скорее наоборот. Кортес указал на неравенство отношений между Старой и Новой Испаниями: американское золото уходило на ведение войн в Европе без какой-либо выгоды для тех, кто его добыл. Если Карлу V было что терять в случае разрыва, то Кортес находился в совершенно ином положении, хотя Мексике и мешало эмбарго на поставку лошадей и семян некоторых пищевых культур.
      Но объясняет ли все это отказ Кортеса от власти в октябре 1524 года? Не предугадал ли он результат подсудно развивавшегося процесса? Ясность мысли всегда отличала конкистадора: не признавая своей отставки официально, он ушел сам, не дожидаясь, пока его отстранят. Могло бы показаться, что он посчитал свое дело проигранным. Но избрал бы побежденный своим прощальным подарком символ феникса, восставшего из пепла? Перед нами крайне сложная личность, настолько нетипичная, что приводит в замешательство. Рискнем выдвинуть еще одно предположение: Кортес просто не любил власть. Как и всякого завоевателя, его занимало само завоевание, цель и напряжение борьбы. Управление захваченной страной больше подходило человеку иного склада и не приносило ему никакой радости. К деньгам у него было такое же отношение: Кортес любил тратить деньги, не питая склонности к накопительству. Кортес был эстетом от власти: ему нравилось совершить невозможное, выиграть заведомо проигрышную партию и одержать победу над уже торжествовавшим врагом. Эрнан принадлежал к оригиналам, не боявшимся удивить свое окружение, поступить наперекор прогнозам и идти против ветра конформизма. Его уход в Лас-Гибуэрас, столь походивший на бегство, мог оказаться не более чем взыгравшей тягой к свободе, неожиданным порывом к смене обстановки, которые сравнимы с зовом кочевников, заставляющим их в один прекрасный день снова пускаться в путь.
      15 октября Кортес подписал свои послания: четвертую реляцию и письмо, адресованные Карлу V. Подведены итоги целого периода жизни. Кортесу скоро должно было исполниться тридцать девять. Времени, отпущенного ему природой, оставалось немного. Но там, где другие предпочли бы остановиться, он шел вперед. Навстречу приключениям.

Залив глубоких вод

      «И посчитал я, что уже длительное время персона моя пребывает в праздности и не делает более ничего, что могло бы служить Вашему Величеству». Так Кортес сам оправдывает свой отъезд в Лас-Гибуэрас. Немногословное объяснение! Но и причины кампании связаны с самыми сокровенными уголками души Кортеса.
      Губернатор Новой Испании выдвинул официальное объяснение своих действий. Один из его командиров, Кристобаль де Олид, посланный захватить Гондурас с моря, поднял мятеж. Он заключил союз с заклятым врагом Кортеса – кубинским губернатором Диего Веласкесом, который и умирая продолжал строить козни. Надо сказать, что в то время Центральная Америка манила к себе и разжигала в испанцах необузданную алчность. Так, в 1519 году Педрариас Давила завладел Панамой, убив своего зятя Бальбоа – первооткрывателя Тихого океана. Он послал Франсиско Эрнандеса колонизировать Никарагуа; в 1523 году тот вернулся в Гондурас. В те же годы Гонсалес де Авила провозгласил себя «губернатором Гольфо Дульче»; его территория соответствовала примерно землям по берегам Гондурасского залива и озера Исабаль, охватывая южную часть Белиза, восточную часть Гватемалы и северо-восток Гондураса. Со своей стороны, Кортес желал включить эти территории в состав Новой Испании, что и послужило причиной экспедиций Альварадо и Олида. Но последний переметнулся в лагерь губернатора Кубы. Таким образом, возникло сразу четыре претендента на этот край, названный в то далекое время Лас-Гибуэрас – «земля калебасников» – и получивший впоследствии имя омывающего его моря – «гольфо де лас Гондурас», «залив глубоких вод».
      Четыре соперника – это многовато, так что по законам природы неминуемо начался естественный отбор. Гонсалес де Авила оттеснил Франсиско Эрнандеса в Никарагуа, затем Олид захватил в плен Гонсалеса де Авилу и решил действовать дальше на свой страх и риск. Этот мятеж якобы и подтолкнул Кортеса к походу в Центральную Америку. Но это ложное утверждение не выдерживает критики. Как только Кортеса достигли известия о восстании Олида, он немедленно направил пять кораблей под командованием своего кузена Франсиско де лас Касаса усмирить мятежников. Почти сразу после высадки в Гондурасе кузен Кортеса угодил в ловушку Олида и присоединился к Гонсалесу де Авиле. Но два узника объединились в борьбе с их общим врагом и сумели скрутить мятежника. Олид был предан суду и приговорен к смерти. Когда Кортес покидал Мехико, Олид уже был обезглавлен на главной площади индейского города Нако.
      В середине октября Кортес в парадном облачении выступил в поход. Его сопровождала многочисленная свита пажей, слуг и приближенных. С ним ехали камердинер, врач, хирург, сокольничие, музыканты и жонглеры. В обозе везли его кровать и посуду. За Кортесом следовал эскорт из всех принцев науа Мексиканской долины: Куаугтемок, бывший правитель Мехико, Коанакоч, правитель Текскоко и Тетлепанквецаль, правитель Тлакопана, а также два самых высокопоставленных сановника Тлателолько – Экацин и Темилоцин. В этот раз Кортес не возражал, чтобы в кортеже находились женщины. Завоеватель взял с собой своих жен и любовниц и нажитых с ними детей. Его окружали многие из командиров, в том числе верный Гонсало де Сандоваль; войско состояло из трехсот вооруженных испанцев и нескольких тысяч индейских воинов. При войске было полтораста лошадей и двое из четырех королевских чиновников – фактор Гонсало де Салазар и инспектор Перальминдес Чиринос.
      Кортес оставил Мехико в руках двух других чиновников – казначея Алонсо де Эстраду и счетовода Родриго де Альборноса – с тайным тонким расчетом. Эрнан, конечно, не рассчитывал сохранить свою власть или править через уполномоченных. Он знал, что оставляет ее. Но, доверяя политическое управление Новой Испанией тандему Эстрада-Альборнос, он предполагал, что их раздоры и взаимные интриги нейтрализуют их зловредность. Впрочем, в муниципальный совет города Мехико Кортес внедрил верных людей под началом своего кузена Родриго де Паса. Наконец, заручившись поддержкой ученого юриста Алонсо Зуазо, давнего члена Аудиенции Санто-Доминго, который всегда к нему благоволил, Кортес назначил его мэром Мехико и одновременно соправителем Новой Испании вместе с Эстрадой и Альборносом. По замыслу конкистадора Зуазо и Пас должны были сводить на нет вредные начинания королевских чиновников. Движимый присущей ему душевной чуткостью, Кортес просил францисканца Торибио де Мотолиниа не давать в обиду индейское население.
      Пестрый как по составу, так и по разнообразию ярких одежд, кортеж медленно спускался к Веракрусу. В хвосте колонны гнали большое стадо свиней, которых Кортес намеревался разводить в Центральной Америке. Первое время марш больше походил на увеселительную прогулку: повсюду в городах и селах губернатора ожидал теплый и радостный прием. Но Кортес оставался равнодушен к пирушкам и обманчивой мишуре власти. Его мысли витали где-то далеко.
      Первый удар грома прогремел недалеко от Оризаба, в маленьком городке Эль-Туэрто. Там, ко всеобщему удивлению, Кортес отметил свадьбу своей любовницы Марины с конкистадором Хуаном Харамильо. Как и почему Кортес решился разорвать свой неразделимый союз с Малинцин, матерью его старшего сына? Они и дальше останутся неразлучны, и во время похода, и много позже, вплоть до его отъезда в Испанию в 1528 году. Что произошло в голове Кортеса? Зачем устроил он этот поразительный брак всего через несколько дней после того, как оставил Мехико? Можно догадываться о его мотивах: Кортес выдал Малинцин замуж, чтобы создать ей положение и таким образом обеспечить будущее, а с собой взял ее, чтобы защитить и уберечь от опасностей, которым она могла подвергнуться, оставаясь в Мехико в его отсутствие. Был ли это сентиментальный порыв? Означал ли поход на Лас-Гибуэрас разрыв с прошлым? Хотя все, что связано с этой кампанией, остается великой загадкой, можно попытаться задуматься над вопросом: а питал ли Кортес вообще какую-нибудь надежду на возвращение? Не преследовала ли гордого покорителя Мексики тень приближающейся смерти? Кортес выступил в поход после того, как привел в порядок все свои дела, как будто отправлялся в самоубийственную миссию.
      Для всего окружения поведение Кортеса оставалось необъяснимым. Двигаясь вдоль атлантического побережья, он проходил под триумфальными арками, возводимыми на входе в каждую деревню; присутствовал на спектаклях метисного театра, в котором смешивались тема противостояния христиан и мавров с индейскими хореографией и костюмами. Между тем то, что могло стать приятной прогулкой, по-видимому, все сильнее тяготило конкистадора. Королевские чиновники вели себя недостойно: от долгих маршей верхом у них ломило спину, днем было слишком жарко, ночью слишком холодно, от дорожной пыли першило в горле, одолевали комары, хотелось есть, и вообще весь этот поход – одна пустая трата казенных средств. Это ли нытье побудило Кортеса избавиться от надоедливых спутников, то ли вести о беспорядках, возникших после его отъезда, но так или иначе фактор Салазар и инспектор Чиринос отправились обратно в Мехико. Если первоначальный план разделения королевских чиновников имел смысл, то возвращение в Мехико Чириноса и Салазара вносило определенную путаницу. Решившись на этот шаг, Эрнан подписал отказ от всяких попыток сохранить контроль над столицей Новой Испании.
      Постояв лагерем под Вилла-дель-Эспириту-Санто и мобилизовав всех тамошних испанцев, Кортес пустился в рискованный переход через болотистые земли Табаско. Если он искал себе приключений, то был на верном пути. До него здесь точно не ступала нога человека. В этом краю, где через каждые сто метров вырастало непреодолимое препятствие: озеро, болото с крокодилами, река с предательскими течениями, без пироги приходилось нелегко. Огибая одну преграду за другой, колонна дробилась на группы и искала дорогу. Экспедиция тщетно искала спасительной суши.
      Однако Кортес был не из тех, кто отступает. Раз брода нет, надо строить мосты. Индейцы превратились в дровосеков, плотников и саперов. Стояла удушливая жара. Крутом простиралась вода. Даже мангровые заросли, казалось, не цеплялись корнями за землю, а вырастали из заросшей тиной воды. Недели, серые и безрадостные, сменяли одна другую. При приближении Кортеса индейцы уходили из своих деревень; жители этих мест, называемые Берналем Диасом дель Кастильо масатеками, применяли тактику выжженной земли. Как посреди глухих джунглей прокормить тысячи людей? Кортес не желал забивать стадо свиней, которое тайно следовало за войском в четырех днях пути. Солдатам пришлось питаться кореньями, охотиться и ловить рыбу. Постепенно люди обессилели. Среди индейцев рос ропот недовольства. Здесь, среди лабиринта вечнозеленой растительности тропиков, которым бросали вызов испанцы, завершил свой путь Куаугтемок.
      Экспедиция Кортеса добралась до провинции Акалан – «край пирог» на правом берегу реки Усумачинта между Баланканом и Тенозикой к югу от залива Терминос. Акалан был бывшей провинцией майя, возвращенной назад науа в XI веке, но ценой не прекращавшейся войны с лакандонами – группой майя, осевшей в верховье Усумачинты. Все деревни здесь были укреплены высокими палисадами и оборонительными рвами, прикрытыми ветками. Этот район был труднодоступен для испанской пехоты и для индейцев с Центрального плато.
      В духоте зеленой ловушки снова взбунтовался Куаугтемок. Ему не требовалось больших усилий, чтобы подтолкнуть к мятежу своих соотечественников: все войско роптало и проклинало эту абсурдную авантюру, в которой никто не видел ни смысла, ни конца. Кортес оказался в трудном положении. Движимый только одному ему понятной логикой, он потерял контакт со своими людьми, и угрозы вождей науа начали беспокоить его. Он слышал разговоры индейцев и знал, что готовится заговор с целью его уничтожения. Ему надо было выбирать: плыть по течению или взять ситуацию под контроль. Снова предстояло убить, чтобы не быть убитым.
      Ранним утром 28 февраля 1525 года Кортес приказал арестовать всех индейских вождей и допросил их при помощи Малинцин. Никто не отрицал, что устал от этой безумной экспедиции, и в гневе высказывался против нее. Как верховный судья Новой Испании, Кортес приговорил Куаугтемока и Тетлепанквецаля к смертной казни, отпустив с миром остальных. Последний мексиканский тлатоани был повешен вместе с принцем Тлакопана на гигантской сейбе в чиапанекской сельве. «Мы восприняли эту смерть как большую несправедливость, и все, кто был там, глубоко осудили ее», – писал Диас дель Кастильо.
      Несколько дней спустя Кортес продолжил свое безрассудное предприятие. В этот раз путь конкистадорам преграждала плотная стена леса Петена, где каждый шаг приходилось прорубать шпагой. Люди двигались наугад. Зато Кортес, по-видимому, знал, куда направлялся. В Коацакоалько ему изготовили пиктографический документ, и он следовал указаниям этой «карты», которую ему расшифровывала Малинцин. Индейцы верили, что он шаман и может читать мысли при помощи таинственной иголки. Как и их товарищи-испанцы, могли ли они догадаться, что Кортес применяет буссоль – изобретение науа? В системе индейского мировоззрения сила шамана, священника-целителя, основывалась на знании дороги в ад. Именно туда он должен был мысленно перенестись, чтобы отыскать души, отлетевшие от тел больных, и препроводить к владельцам, тем самым возвратив их к жизни. В символической космографии науа этот подземный ад находился на севере. Владея буссолью, Кортес знал дорогу на север, дорогу в Миктлан. Со своими иголкой и зеркалом он походил на шамана, путешествовавшего в ином мире. Естественно, Малинцин не преминула под секретом рассказать об этом индейцам, уважавшим чужеземного вождя, которого ничто не могло остановить и который один знал, куда шел.
      «Лес был настолько густым, что видно было только, куда ставишь ногу. И глазам не открывалось чистое небо, даже если задрать голову вверх. Высота деревьев была такова, что, забравшись на них, взгляд охватывал окрестность только на бросок камня». Кортес начал сдавать. Как и его солдаты, он был на пределе сил. Он страдал от бессонницы, депрессии. В животе кишели паразиты, щеки ввалились. В часы самой сильной жары он был вынужден устраивать сиесту, вытянувшись на ковре. Конкистадоров поглощал лес, в котором не было ни души, только изредка на испанцев нападали стаи визгливых обезьян, отстаивавших неприкосновенность своей территории.
      Конец страданиям настал, когда экспедиция добралась до Тайясаля в самом сердце Петена, на берегах озера Флорес. Встреча с местным вождем майя по имени Канек была проникнута взаимной симпатией. Солдаты мылись, стирали и сушили одежду, отдыхали и залечивали раны. Индейцы племени ица вырубили в лесу просторные просеки, где испанцы могли устроить разминку для своих лошадей. После влажного леса этот островок цивилизации под открытым небом стал желанной гаванью, благословенной богами сельвы. Малинцин пришлось вспомнить язык майя, чтобы переводить беседы с Канеком и приобщать его к основам католической религии. Вождь ица был приглашен на мессу, прошедшую в музыкальном сопровождении свирелей и бамбуковых флейт. Можно представить себе звуки туземной Kyrie, поднимающиеся ввысь, к небу майя, плывущие над зелеными водами озера, и подхваченные несмолкающим шелестом зеленой листвы высоких вековых деревьев.
      Черный жеребец Кортеса захромал, и тот оставил животное на попечение Канека, намереваясь забрать его на обратном пути. Но пройдет девяносто три года, прежде чем майя из Тайясаля увидят новых испанцев! Только в 1618 году два францисканских монаха Хуан де Орбита и Бартоломей де Фуенсалида проникли в чащи Петена для обращения индейцев в христианство. Каково же было их удивление, когда они увидели в первом ряду идолов главного храма Тайясаля… деревянную статую лошади в натуральную величину! Это был конь Кортеса, которого Канек пожелал увековечить, чтобы сделать приятное конкистадору, и который в конце концов пополнил собой местный пантеон.
      Получив проводников, Кортес продвигался на юг. Ему предстояло преодолеть двести километров через тропические леса, чтобы достичь берегов реки Дульче в дальней юго-восточной оконечности полуострова Юкатан. Преодолев две реки, экспедиция перевалила горный хребет гватемальских Кордильер. Люди двигались уже как автоматы. Ни у кого не осталось сил, чтобы говорить. Голод сводил желудки. Лихорадка косила даже самых сильных. Стоял апрель, и на изнуренных и потрепанных конкистадоров с неба низвергались потоки дождевой воды. Кортесу удалось совершить первый переход через Юкатан. В конце тропы, окаймленной пальмами, засинело Карибское море, которого Эрнан не видел вот уже пять лет. Может, этот беспримерный переход и был главной победой? Не испытывал ли Кортес тайной радости при мысли о том, что он стал наследником индейских правителей, царствовавших на этих землях, омываемых двумя океанами? Привлекала ли его девственность этого враждебного человеку мира, с которым можно было помериться силами в схватке один на один? На берегу залива с глубокими водами Кортес торжествовал бесполезную победу над невозможным.
      Тем временем в Мехико разгоралась борьба за власть. С самого отъезда Кортеса не прекращались раздоры между королевскими чиновниками Эстрадой и Альборносом, каждый из которых жаждал получить всю полноту власти.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21