Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Книга Слов (№3) - Чародей и Дурак

ModernLib.Net / Фэнтези / Джонс Джулия / Чародей и Дурак - Чтение (стр. 35)
Автор: Джонс Джулия
Жанр: Фэнтези
Серия: Книга Слов

 

 


Ропот ужаса пронесся над толпой.

Таул крепко сжал руку Мелли. Ей казалось, что она сейчас лишится чувств.

— Кайлок не остановился бы на этом, но тут он срочно понадобился зачем-то наверху, и меня отвели обратно в темницу. Больше он не требовал меня к себе — то ли забыл обо мне, то ли хотел продлить мои мучения. — Голос старика утратил прежнюю силу и сделался слабым и дребезжащим. — Я хочу, чтобы вы знали одно: Кайлок, быть может, и вел нас к победе, но на этом пути нас ожидала погибель...

Одинокая слеза скатилась по щеке Мелли, и она поспешно смахнула ее прочь. Мелли одна здесь знала, как прав старик.

Люди стояли молча, опустив глаза.

Мелли хотелось подойти к старику и как-нибудь утешить его. Она оказалась не одинока: молодая девушка с темными блестящими волосами и розовыми щечками подошла и взяла старика за уцелевшую руку. Он сошел к ней с помоста. Толпа тихо раздалась перед ними. Было что-то невыразимо печальное в том, как они шли рука об руку и как старик опирался на плечо девушки.

У Мелли сжалось горло от этого зрелища. Сколько еще горожан стали жертвой безумия Кайлока? Сколько лет должно пройти, чтобы изгладилась память об этом?

После недолгого молчания слово опять взяла Грил. Громко прочистив горло, она повела рассказ о том, как Мелли, носившую ребенка от герцога, пять месяцев держали в заточении. Толпа внимала ей без единого звука. Грил дошла до родов и до приказа, данного ей Баралисом: «Как только ребенок родится, унеси его прочь и придуши, а трупик уничтожь».

Толпа ответила глухим ропотом.

Мелли содрогнулась. Ей казалось, что она слышит самого Баралиса. Только теперь она поняла, какой опасности подвергалась Грил, ослушавшись Баралиса. Надо будет потом поблагодарить ее — и Мелли сделает это от чистого сердца.

Но первым делом она должна показать своего сына городу Брену. Пришпорив коня, Мелли въехала на помост к Таулу и няне Грил. Таул принял у нее поводья, и она подняла ребенка над толпой.

— Смотрите, — крикнула она. — Смотрите на своего будущего герцога. Смотрите на сына Ястреба.

Толпа разразилась восторженными криками, но кое-где слышались и свист и ругань.

— Шлюха иноземная! Мало ли от кого ты принесла своего ублюдка?

Таул набрал в грудь воздуха, но Мелли удержала его, шепнув:

— Я сама.

Она сняла с мальчика левый башмачок и не оттолкнула Грил, когда та потянулась помочь ей.

— Вот! — Мелли вновь подняла над толпой разутого и шумно негодующего малыша. — Глядите — на нем метка Ястреба.

Теперь почти все кричали «ура», но Мелли не довольствовалась этим. Она поманила к себе оскорбившего ее человека.

— Подите-ка сюда, сударь, и взгляните на ребенка вблизи. Можете потрогать метку — не бойтесь, она не сотрется. — В толпе послышался смех. — Идите же, — настаивала Мелли, видя, что мужчина колеблется. — Раз у вас такой скорый язык, ноги должны быть под стать ему.

Впоследствии этот человек прославился в Брене под именем Язвы Тарвольда. Он вошел в историю как тот, что сперва усомнился, а потом уверовал. Его слова: «А дама-то правду сказала, ребята, — метка не стирается», — вызвали самое громкое и продолжительное «ура» за всю тысячелетнюю историю города.

Предание гласит, что это «ура» остановила сама госпожа Меллиандра, которая простерла над толпой раскрытую ладонь и поклялась, что принесет городу мир. После этого все затихли — больше сказать было нечего.

ЭПИЛОГ

— Так это точно, что я не избранник? — Тавалиск зачерпнул серебряным ситечком кучку головастиков из чана. Сезон наконец-то наступил, и архиепископ предвкушал, как вскоре насладится своим излюбленным лакомством: лягушачьей молодью.

— Как изволите видеть, ваше преосвященство, эти два стиха очень отличаются друг от друга. — Гамил кивнул на два экземпляра Книги Марода, что лежали на столе. — Книга, которой руководствовались вы, — гораздо более позднее издание. Писцы успели исказить и слова, и фразы, и общий смысл.

— Угу. — Тавалиск обозрел извивающихся головастиков, некоторые из которых уже отращивали ножки. — Раз у меня нет сестры, то и сомневаться не приходится. А если б она и была, я как служитель Церкви никогда не взял бы ее в любовницы.

— Совершенно верно, ваше преосвященство. — Гамил немного отодвинул книги в сторону — особо резвые головастики прыгали на пергамент.

— Что ж, Гамил, не так уж это меня и удивило. Не могу также сказать, что я разочарован. В конце концов все устроилось как нельзя лучше: прекрасная госпожа Меллиандра стала регентшей в Брене, Четыре Королевства посадили на трон дальнего родича короля Лескета, Север освободился от полчищ Кайлока, и Югу ничто более не угрожает. Я и сам не придумал бы ничего лучшего. Впрочем, во всем этом есть и моя заслуга.

— Как так, ваше преосвященство?

— Судя по слухам, все это совершил золотоволосый рыцарь — и только ты один, Гамил, знаешь, что я ему всегда помогал.

— Надеюсь, ваше преосвященство никогда не пожелает помочь подобным образом мне.

— Чепуха, Гамил. Я прямо-таки взлелеял этого рыцаря: целый год берег его в моих темницах, следил за каждым его шагом, я даже спас его подругу от превратностей уличной жизни. — Тавалиск переложил головастиков в серебряную ложку, выжал туда лимон, посолил, поперчил и проглотил целиком. Экие скользкие чертенята — и, правду сказать, совсем невкусные. — На свой лад я все-таки был избранником. Кто сказал, что новая версия менее верна, чем старая? Слова не меняются без причины, Гамил. Сама судьба поместила меня в гущу событий.

— И в последний миг сняла вас с крючка?

— Ты забываешь, Гамил, как неустанно я трудился последние два года, чтобы помешать Баралису с Кайлоком захватить власть, — обиженно проговорил Тавалиск. — Как бы там ни было, госпожа Меллиандра правит в Брене уже два месяца, и мне давно пора ее поздравить. Составь соответствующее послание с уверениями в дружбе и всем прочим и принеси мне на подпись.

— Непременно, ваше преосвященство. Но дама, быть может, не пожелает ответить на ваше послание.

— Ты точно близорукий лучник, Гамил, — твои стрелы всегда летят мимо цели. Она теперь глава государства и должна предать забвению мелкие обиды. Рорн могуч, Брен тоже — эти два города должны держаться вместе, а не порознь. Меняются правители, меняется политика — лишь танец власти длится вечно.

— И ваше преосвященство в нем самый изящный танцор.

— Спасибо, Гамил. У ловких плясунов вроде меня всегда есть случай дожить до будущего дня и продолжить танец. — Тавалиск вручил секретарю сосуд с головастиками. — Можешь идти, Гамил. И головастиков забери — уж больно они склизкие.

Секретарь направился к выходу, но Тавалиск остановил его:

— Кстати, Гамил, — обнаружено ли тело Баралиса под развалинами дворца?

— Никто не знает этого наверняка, ваше преосвященство. Все обгорелые скелеты выглядят одинаково.

Тавалиск вздрогнул.

— Ступай, Гамил. Ты открыл дверь, и здесь сквозит.

* * *

Солнце светило сквозь открытую ставню в кухню герцогского охотничьего замка. Вместе со светом в окно проникал свежий горный ветерок и запах весенних цветов. Джек, как пекарь, хорошо знал, что замешенное им тесто непостижимым образом впитает в себя и свежий воздух, и аромат цветов, и свет.

Впервые за много месяцев Джек взялся печь хлеб. Проснувшись утром, он испытал сильное желание погрузить пальцы в муку, зачерпнуть в ладонь дрожжи и замесить тесто. Он работал быстро — руки еще помнили все, что ум давно забыл. Ожоги его почти не беспокоили. Рубцы кое-где еще туго натягивали кожу, и кончики пальцев немного утратили чувствительность, но пузыри все сошли и наросла новая розовая кожица.

Джек уложил тесто в квашню и прикрыл мокрым полотенцем. Оно уже во второй раз подходит — меньше чем через час нужно сажать его в печь.

Джек обошел вокруг стола, вытирая руки. Дальний конец кухонного стола был очищен, и там лежали письменные принадлежности: пергамент, промокательное полотно, перо и чернила. Перо показалось Джеку странно маленьким и непривычным — давненько он ничего не писал. Повертев перо в пальцах, Джек невольно вспомнил тот день, когда впервые взял его в руки: это было давно, в кабинете Баралиса. В тот день был ранен король Лескет.

Джек, к собственному удивлению, улыбнулся своему воспоминанию. Тот ясный морозный день положил начало всему остальному. Все уходит корнями туда: страх, безумие и торжество.

И душевная боль.

Джек обмакнул перо в чернила и попробовал его на полях, написав:

«Тарисса».

Перо делало свое дело исправно, четко и остро. Джек замазал написанное им слово и вновь вывел его в верхней части листа:

«Дорогая Тарисса!»

Джек отвел волосы с лица и прерывисто вздохнул. Это труднее, чем он ожидал. Ночью ему почему-то казалось, что, если он встанет пораньше и хорошенько утомит себя работой, слова польются с пера сами собой.

Но он ошибся. Он успел уже наделать столько ошибок, что порой удивлялся, как это он еще жив. Ошибки, оплошности и промахи неотвязно преследовали его.

Последние семь недель Джек провел в старом охотничьем замке герцога. Кроме него, здесь жил только старый сторож, который проветривал и топил комнаты, так что у Джека было время подумать. Пророчество Марода, письмо матери и нежелание Тариссы открыть тайну своего происхождения — во всем этом следовало разобраться. Он не хотел больше совершать ошибок.

Теперь, собравшись уходить отсюда, Джек полагал, что нашел наконец разгадку. У них с Тариссой общий отец.

«Любовник сестры своей».

Эти слова не давали ему покоя с той долгой ночи во дворце. Сперва они ускользнули от его внимания, но потом стали так его донимать, что он не мог больше отмахиваться от них. Тарисса — его сестра по отцу, побочное дитя короля, как и сам Джек. Этим объяснялось многое: благородное происхождение Магры, ее ожесточенный характер, ее бегство из Королевств. Даже письмо матери намекало на это:

«Я, как и все остальные, слышала сплетни о том, что король имеет связи с другими женщинами...»

Джек, внезапно почувствовав усталость, закрыл глаза, и перед ним тут же возникло непрошеное видение: поляна, где Тарисса призналась ему в любви. Он увидел ветви ивы, опущенные в пруд, ощутил запах качающихся на ветру нарциссов. Увидел свое отражение в чистой весенней воде, а рядом лицо Тариссы.

Джек отогнал видение. Легкая боль, рожденная грустью, стеснила ему грудь. Да, они очень похожи — но ни один из них этого не понимал.

Джек снова взялся за перо, не зная, с чего начать. Как можно изложить все, что он должен сказать, так, чтобы не причинить Тариссе новой боли? Джек перебрал в уме несколько вступительных фраз, но все они казались ему неподходящими. Кто знает, каких слов ждет она от него после столь долгого молчания и после того, как он во гневе покинул ее, невзирая на все ее мольбы?

Джек в раздумье откинулся на спинку стула. Пылинки вперемешку с мукой кружились в косом луче утреннего солнца. Поглядев, как они взвиваются и оседают и как каждая пылинка, живя сама по себе, все же повторяет путь других, он наклонился к столу и начал писать.

Я пишу это письмо по многим причинам, но прежде всего — чтобы попросить у тебя прощения. Я не должен был уходить от тебя в тот день, когда дрался с Ровасом. Теперь я знаю — ты не кривила душой, говоря, что любишь меня...

Слова полились с пера блестящей черной лентой. Он знал теперь, что сказать и как сказать. Не надо выдумывать замысловатых слов и выспренних чувств: главное — сказать правду. Он сам хотел бы только этого, будь он на месте Тариссы. Ведь ему тоже пришлось долго блуждать в поисках правды.

Джек писал целый час — писал о прощении, любви и дружбе. Он изложил свои догадки о происхождении Тариссы и рассказал ей о своем. Как ни убедительно все складывалось, в глубине души Джек все-таки надеялся, что ошибся, — и он добавил, что в случае, если он рассудил неверно, Тарисса всегда может ответить ему через Тихоню, жителя Анниса. Он поставил свою подпись, стараясь все-таки не слишком надеяться. Им обоим надо как-то жить дальше.

Тесто, пока он писал, выперло бугром под тканью. Джек промокнул письмо, сложил его, сунул за пазуху и принялся валять хлебы. Когда он дописал письмо, его мысли приобрели ясность. Нынче он уйдет из замка, оставив своих друзей и прежнюю жизнь, и попытается обрести себя заново. Хорошо, что он написал это письмо: он стало для него объяснением, извинением и прощанием.

Джек клал хлебы на посыпанную мукой лопатку и сажал их в печь. Закрыв дверцу, он услышал стук лошадиных копыт, и скоро в кухню ворвался Хват.

— Эй, Джек! Как ты тут, дружище?

Хват! Джек искренне удивился. Он уже много недель не виделся с мальчуганом.

— Не ожидал, что ты приедешь в такую даль. А Таул и Мелли не с тобой?

— Только Таул. — Хват перебирал разную утварь на столе, где Джек месил хлеб. — Мы с ним едем на юг — обратно в Рорн. Ну и решили заехать попрощаться.

Такой уж, выходит, день — все друг с другом прощаются. Джек посмотрел на свою котомку, лежащую наготове у дверей.

— Зачем вы едете в Рорн?

Хват провел пальцем по кучке муки на столе.

— Ну, за Таула говорить не стану, а мне пора как-то устроиться в жизни. В прошлый раз я получил в Рорне очень интересное предложение. Очень заманчивое. Старик сказал, что найдет мне местечко подле себя. Ну, помогать ему в денежных делах и все такое. — Хват дал Джеку время проникнуться подобающим почтением. — Только я попросил бы, чтобы это осталось между нами.

— Разумеется.

— Джек! — Таул, в два прыжка преодолев кухню, стиснул Джека в медвежьих объятиях. — Рад тебя видеть, друг.

Сухое прежде, напряженное выражение без следа сошло с лица рыцаря. Таул точно переродился.

— И я тебе рад. — Джек вложил в эти слова все, что мог надеяться передать. Некоторое время оба смотрели друг на друга. Джеку казалось, что Таул прикидывает, насколько он поправился. Еще немного — и рыцарь кивнул, как будто удовлетворенный увиденным.

— Хват сказал тебе, куда мы едем?

— Да. Не сказал только зачем.

Таул ухмыльнулся, словно озорной мальчишка из хора.

— Мне думается, что архиепископа Рорнского пора наконец поставить на место.

— И где же ему место? — усмехнулся Джек ему в лад.

— Я не придирчив — сточная канава подойдет в самый раз. — Таул взял со стола ломоть сыра и принялся жевать. Джек заметил, что к кольцам на его руке прибавилось третье — еще красное, свежевыжженное. Белый шрам, пересекавший прежде кольца, бесследно исчез. — Я еду в Рорн во главе отряда рыцарей. Хват кое-что знает об архиепископе — это поможет ускорить отставку его преосвященства.

Хват оглянулся на них от задней двери.

— Лучше бы ты не распространялся о том, что это я на него нафискалил, Таул. Это может повредить моей репутации. — С этими словами Хват вышел во двор и направился дальше, в поле.

— А как же Мелли обойдется тут без тебя? — спросил Джек Таула.

Таул провел пальцами по волосам.

— Ты же знаешь, Джек, — у нее сильная воля. Она прямо-таки заставила меня стать во главе ордена — даже от клятвы меня освободила. — Таул с тихой улыбкой покачал головой. — И она права: избавиться от Тирена — только поддела. В Вальдисе предстоит еще много работы — и тут я мог бы помочь, произведя некоторые перемены. Когда-то рыцари с гордостью носили свое имя — я хотел бы, чтобы эти времена вернулись.

— Думаю, тебе это под силу.

— Надеюсь, — тихо ответил Таул. — От всего сердца надеюсь.

— Но тогда вы с Мелли... — Джек запнулся, не зная, как бы поучтивее выразить свою мысль.

— Не сможем пожениться, ты хочешь сказать? — Таул опять заухмылялся. — Помолчим пока, Джек. Я ведь сказал, что хочу ввести кое-какие перемены.

Джек никогда еще не видел, чтобы голубые глаза рыцаря сверкали так ярко.

— Ты имеешь в виду, что...

— Да. Обет безбрачия всегда казался мне бессмыслицей. Дай мне пару лет, и другие тоже разделят мой образ мыслей.

— Уверен, что разделят.

Оба рассмеялись — веселость Таула заражала и Джека.

— Ты, я вижу, тоже собрался в путь? — Таул кивнул на котомку Джека.

— Да. Я ухожу в Аннис. Там живет один человек, Тихоня. Он взялся учить меня, но я сбежал, не дождавшись окончания уроков. Приспело время вернуться и продолжить учение.

— Ты вернешься сюда, когда выучишься?

— Не знаю. Может быть, сперва попутешествую. Съезжу на запад, в Силбур, и на юг, в Исро.

Таул отвернулся к окну и сказал тихим охрипшим голосом:

— Выходит, мы расстаемся надолго.

Джек ощутил острую боль в сердце. Столь многое связывало их с Таулом: пророчества, сны, совместные приключения. И кровь. Джек вспомнил их первую встречу в винном погребе Кравина. Они связаны узами крови.

Трудно смириться с предстоящим расставанием. Джек в большом долгу перед Таулом. Рыцарь дважды спас ему жизнь и в конечном счете помог узнать правду. Таул всегда оказывался на месте в нужную минуту.

Джек собрался с духом и задал Таулу вопрос, не дававший ему покоя много недель:

— Почему ты в ту ночь вернулся за мной во дворец?

Таул, все так же глядя в окно, ответил сразу, как будто думал о том же:

— Сам не знаю, Джек. Убив Тирена, я несколько часов пролежал в его палатке — спал, грезил наяву, думал о своей семье. Потом мои мысли обратились к тебе, но я почему-то... почему-то не испытывал горя, а чувствовал только щемящую пустоту. Не успев опомниться, я оказался в середине лагеря и стал готовить вылазку во дворец. Все произошло очень быстро. Кто-то дал мне рыцарскую одежду. Многие люди Мейбора были ранены, и несколько рыцарей вызвались ехать со мной. Час спустя мы уже проникли во дворец. Я совсем не был уверен в том, что ты жив, пока мы не встретили девушку в зеленом платье, блуждающую по тайным переходам. Мы освободили ее от кляпа, и она сказала, что ее связал высокий человек с каштановыми волосами. После этого нас уж ничто не могло остановить. — Таул сделал знак, отводящий беду.

— Вы поспели как раз вовремя. — Воспоминания Джека о той ночи были обрывочны, но он никогда в жизни не смог бы забыть того, как Таул подхватил его на руки, явившись внезапно среди огня, дыма и жгучей боли.

Таул посмотрел на него своими голубыми глазами:

— В ту ночь на меня снизошло благословение, Джек. Как и на всех нас.

Истина, заключенная в этих словах, на время прервала их разговор, и Джек вернулся к своим хлебам, пока Таул смотрел в окно на зеленый цветущий луг. Когда рыцарь нарушил молчание, он заговорил уже о другом — впрочем, о другом ли?

— Пару недель назад Грифт встретил на улице Боджера. Тот просидел в темнице Борк знает сколько, но, когда во дворце начался пожар, тюремщик выпустил всех узников, и Боджер в суматохе сбежал.

Скольких же в ту ночь благословила судьба, сколько маленьких чудес случилось, помимо большого! Джек на миг закрыл глаза, ошеломленный тесной связью всего сущего. Исполненный благоговейного трепета, он все же улыбнулся и сказал:

— Значит, Боджер и Грифт опять вместе?

— К ужасу всего женского населения города Брена, — сердечно засмеялся Таул и через окно поманил к себе Хвата. — А теперь нам пора. Нам весь день еще ехать. — Таул снова окинул Джека испытующим взглядом, к которому теперь примешивалась грусть. — Если будешь в беде — дай мне знать, и я приеду. А если тебе надоест одиночество, позови меня, и мы опять вместе отправимся в дорогу.

Джек ничего не ответил, боясь, что голос изменит ему.

Через минуту в окне появился Хват. Своим острым молодым глазом он сразу подметил, какого рода тишина здесь стоит, и постарался развеселить друзей по мере своих сил.

— Как только это путешествие окончится, клянусь могилой матушки Скорого, никогда больше не сяду на лошадь. И почему только люди ездят верхом, когда можно плавать по морю?

Джек и Таул посмотрели друг на друга и весело расхохотались.

— Ну что ж, пора, — сказал Таул, кладя руку на плечо Джека. — Береги себя, дружище. Мыслями я всегда с тобой.

— А я — с тобой. — Джек хотел сказать еще что-то, хотел поблагодарить Таула за все, что тот для него сделал, и за то, что только что предложил, но что-то удержало его. Им нет нужды благодарить друг друга.

Джек вышел из дома, чтобы проводить их. Таул был точно таким, какими Джек всегда представлял себе рыцарей: благородным, могучим, уверенным. Подняв на прощание руку со свежим знаком отличия, он повернул коня и поскакал прочь.

Джек сглотнул комок. Раздираемый между печалью и радостью, он смотрел, как два всадника исчезают в густой зеленой тени дальних сосен, и старался разглядеть каждую мелочь, чтобы сохранить ее как дорогое воспоминание. Но вот путники окончательно скрылись из глаз, а Джек вернулся обратно в замок.

Кухню наполнял запах печеного. Джек вынул хлебы из печи и положил на стол остывать. Он посидел немного, глядя, как от них поднимается пар, и вдруг, подхваченный внезапным порывом, бросился к двери. Пусть хлебы остаются сторожу.

Перекинув котомку через плечо, он вышел на полуденное солнце. Ему не хотелось сейчас ехать верхом, и он вел лошадь за собой в поводу. Легкий ароматный ветерок дул с гор. Жужжали насекомые, в кустах чирикали птички, и высоко над головой кружил одинокий ястреб. Солнце грело шею и щеку Джека, под ногами шелестела трава. Письмо к Тариссе покоилось на сердце. Джек шел к соснам тем же путем, что и Таул. Когда он добрался до леса, тени переместились от запада к востоку. Конь Джека собрался свернуть на восточную тропу, по которой проехали лошади Таула и Хвата, но Джек направил его на юг. Какое-то время Джеку хотелось попутешествовать одному.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35