Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Пограничные бродяги (№1) - Флибустьеры

ModernLib.Ru / Исторические приключения / Эмар Густав / Флибустьеры - Чтение (стр. 1)
Автор: Эмар Густав
Жанр: Исторические приключения
Серия: Пограничные бродяги

 

 


Густав Эмар

Флибустьеры

ГЛАВА I. Фериа-де-Плата

Далекие берега Америки с самых первых дней после ее открытия стали служить местом, где находили себе убежище всякого рода авантюристы, куда стекались искатели приключений. Их безрассудная смелость не мирилась с узким, вполне установившимся укладом старой европейской жизни и стремилась проявить себя на просторе.

Одни искали в Новом Свете свободы совести, права молиться Господу так, как им казалось наиболее пристойным. Другие спешили переменить свои шпаги защитников родины на кинжалы разбойников и избивали целые туземные племена, грабя их золото и присваивая себе их добро. Были и такие неукротимые натуры, которые не знали предела своим страстям, не хотели признавать над собой никаких законов и под свободой разумели безграничную распущенность и своеволие. Они почти с самого своего появления образовали ужасное общество береговых братьев, которое заставляло иногда Испанию трепетать за свои американские владения и с которым не гнушался вступать в переговоры сам король-солнце Людовик XIV.

Потомки этих удивительных людей существуют в Америке и по сей день. Когда внезапная революционная вспышка после недолгой борьбы низвергает загадочные личности, которые по воле случая возвысились, то их инстинктивно притягивает к наследникам знаменитых авантюристов в надежде, что и им также удастся повторить безумные дела их предков.

За время моего пребывания в Америке мне случилось быть свидетелем одной из тех смелых выходок, которые задумываются и приводятся в исполнение этими людьми. То, о чем я хочу рассказать, произвело большую сенсацию, в течение нескольких месяцев служило предметом обсуждения в прессе и возбуждало интерес и даже симпатии к смельчакам. Мы с абсолютной точностью будем описывать исторические факты, но, по весьма понятным причинам, изменим собственные имена.

Несколько десятков лет тому назад открытие богатейших золотых россыпей в Калифорнии пробудило дремавшую любовь к приключениям, подхлестываемую надеждой на быстрое обогащение, и не одна тысяча молодых, образованных людей, покинув семьи и родину, устремилась в новую землю обетованную, где многих ждали полное разорение и смерть после долгих страданий, несбывшихся надежд и бесчисленных лишений.

Длинен путь из Европы в Калифорнию. Многие останавливались на полпути в Вальпарайсо, в Кальяо, в Масатлане или Сан-Бласе, но большая часть все-таки достигала Сан-Франциско.

Опустим подробности всех тех обманов и притеснений со стороны всяких проходимцев, которым с первых же шагов подвергались в этой стране несчастные эмигранты, воображавшие, сидя у себя на родине, что здесь им стоит только нагнуться, чтобы полными руками загребать золото. Пусть читатель последует за нами и представит себе Гуаймас спустя полгода с момента открытия золотых россыпей.

В «Арканзасских трапперах» мы уже имели случай описывать Сонору, но так как действие настоящего рассказа будет всецело происходить в этой глухой, отдаленной провинции мексиканской республики, то мы опишем ее здесь немного подробнее.

Мексика, бесспорно, одна из самых чудных стран во всем мире. В ней соединены все климаты. Пространство, занимаемое ею, и до сих пор огромно, но население чрезвычайно невелико. Оно на две трети состоит из индейских племен.

Мексиканские Соединенные Штаты заключали в себе в то время федеральный округ Мехико, двадцать один штат и три территории, или провинции, не имевшие самостоятельного управления.

Не будем говорить здесь о правительстве или, лучше сказать, об образе правления этой чудной и несчастной страны, так как в описываемую эпоху она не выходила из состояния анархии. Мексика считалась федеративной республикой, союзом отдельных самоуправляющихся провинций, но единственной властью, которая признавалась в ней, была шпага.

Первым из семи штатов, расположенных на берегу Тихого океана, была Сонора. Она тянется с севера на юг от реки Рио-Хила до реки Рио-Майо. На востоке она отделяется хребтом Сьерра-Верде от штата Чиуауа, на западе она спускается в Калифорнийский залив, или Кортесово море, как еще недавно оно обозначалось на испанских географических картах.

Штат Сонора — самый богатый из мексиканских штатов, так как в нем добывалось больше всего золота. К несчастью, а быть может, и к счастью, смотря как глядеть на дело, по Соноре бродят бесчисленные индейские шайки, с которыми жители вынуждены вести неустанную борьбу. Эта бесконечная борьба и постоянное напряжение выработали презрение к жизни, привычку проливать кровь человеческую по любому поводу и придали характеру обитателей решительность, смелость, неукротимую отвагу и благородство, которое отличает их от всех других граждан республики и позволяет с первого же взгляда узнавать их повсюду.

Несмотря на обширную территорию и длинную береговую линию, Мексика имеет только два порта на Тихом океане: Гуаймас и Акапулько. Остальные — не более как открытые рейды, в которых суда не могут найти себе убежища, особенно, когда ужасный кордонасо неудержимо дует с юго-запада и, кажется, хочет до самого дна возмутить Калифорнийский залив.

Познакомимся ближе с Гуаймасом.

В эпоху, к которой относится наш рассказ, он едва возник несколько лет тому назад в устье реки Сан-Хосе, но ему улыбалась счастливая перспектива сделаться одним из главных портов Тихого океана.

В военном отношении Гуаймас расположен прекрасно. Как во всех городах испанской Америки, дома в Гуаймасе были тогда низки, выкрашены в белый цвет, с плоскими крышами. Только цитадель на вершине скалы выделялась своим желтоватым цветом, гармонировавшим с цветом морского прибрежного песка. За городом поднимались крутые изъеденные глубокими водомоинами склоны гор, вершины которых уходили в облака.

Надо признаться, однако, что в то время, с которого начинается наш рассказ, несмотря на горделивое название портового города, Гуаймас имел вид жалкой деревни, в нем не было ни церкви, ни гостиницы, хотя нельзя того же сказать о питейных заведениях, которых, напротив, было слишком много.

Дух, царящий в общественной жизни Соноры, не представлял ничего отрадного. Чувствовалось, что, несмотря на все усилия европейцев оживить, внести новую, свежую струю в жизнь населения, долгая тирания испанцев, в течение трех веков тяготевшая над ним, если и не окончательно сделала его неспособным к тому, что мы называем общественной инициативой, то надолго деморализовала его и заглушила всякое проявление стремления к развитию. Это настроение отразилось и на Гуаймасе.

В тот день, когда начинается наш рассказ, около двух часов пополудни, Гуаймас, несмотря на жгучие, почти отвесно падавшие лучи солнца, загонявшие в это время всех его обитателей в низенькие домики, где они мирно предавались сну, был необычно оживлен. Иностранец, случайно попавший в этот момент в толпу, мог бы подумать, что ему довелось быть свидетелем одного из пронунсиаментос, которые ежегодно терзают эту несчастную страну и которыми новые правители возвещают, что им удалось вырвать власть или даже только малую толику власти у своих предшественников, с тем, конечно, чтобы вскоре уступить ее новым соперникам.

Между тем никакого пронунсиаменто не появлялось.

Местная власть, представляемая генералом Сан-Бенито, губернатором Гуаймаса, была довольна, по-видимому, нынешним правительством.

Контрабандисты, леперос 1 и индейцы племени яки продолжали наслаждаться полным спокойствием, никто не трогал их, и им предоставлялось спокойно заниматься их ремеслом, так что и они не имели повода быть недовольными правительством.

Откуда же происходило оживление, царившее в городе? Какая причина подняла на ноги все это ленивое население и заставила его забыть о послеобеденной сиесте?

Уже три дня, как город охватила золотая лихорадка.

Губернатор, уступая просьбам наиболее знатных торговцев, назначил пятидневную ферию-де-плата, буквально — серебряную ярмарку.

Игра в банк, содержимая знатными горожанами, была открыта для народа в самых известных домах.

Но что особенно было оригинальным и что едва ли возможно было встретить где-либо в другом месте, это то, что игра шла также на улицах и площадях. Всюду под открытым небом были расставлены столы, по которым струилось золото, и каждый, обладающий реалом 2, без различия положения в обществе и цвета кожи, имел право попытать свое счастье у любого стола.

В общественной жизни Мексики в то время царил один закон, быть может, нашедший оправдание в ее истории. Граждане этой страны мало интересовались прошлым своей родины и с удовольствием стерли бы самую память о нем. Они с лихорадочной поспешностью стремились взять все, что могла им дать настоящая минута. Так живут все нации, которые чувствуют свое близкое исчезновение.

Мексиканцем правят два вожделения: любовь к азартному риску и женщинам. Мы именно говорим — вожделения, так как чувства эти нельзя назвать страстью. Страсти толкают человека на необычайные дела, овладевают его волей, ломают душевное равновесие. Ничего подобного не встречается у жителя Мексики.

Вот почему вокруг игорных столов, несмотря на духоту и зной, царило чрезвычайное оживление. Несмотря на это, все совершалось в полном спокойствии и порядке, хотя на улицах не видно было ни одного представителя власти.

Почти на середине Калле-де-ла-Мерсед, одной из наиболее широких улиц Гуаймаса, перед красивым домом стоял стол, покрытый зеленым сукном и отягченный грудами золота. У стола стоял человек лет тридцати, стройный, с хитрым выражением на лице. Он потрескивал в руках колодой карт и с лукавой улыбкой на губах заманчиво приглашал многочисленных зрителей попытать счастья.

— Ну же, благородные кабальерос, — говорил он вкрадчивым голосом, масляными глазами обводя толпу завертывавшихся в лохмотья «кабальерос», надменно и бесстрастно глядевших на него своими черными глазами, — ведь не могу же я выигрывать вечно, счастье непостоянно. О, я слишком хорошо знаю это! — и он с грустью и словно в раздумье покачал головой. — Ну, ставлю сто унций 3, идет? — как бы в приливе решимости воскликнул он наконец. — Кто держит? Была не была!

Он умолк.

Никто не отвечал.

Нисколько не обескураженный этим, банкомет пересыпал с руки на руку пригоршню золотых монет в расчете, что против их горячего блеска не устоит и самая твердая воля.

— Это хорошенькая сумма, сто унций, кабальерос, с ними даже тот, кто не красивее черта, может смирить самую гордую красавицу. Ну-ка, кто держит?

— Ба-а! — сказал только что подошедший леперо, строя презрительную мину. — Великая вещь сто унций! Если бы вы не обыграли меня до последнего гроша, Тио-Лукас, я бы поддержал их, да.

— Я сам был просто в отчаянии, сеньор Кукарес, — отвечал, разводя руками и наклоняя голову, банкомет, — правда, счастье в тот раз совсем не благоприятствовало вам. Но я был бы счастлив, если бы вы не отказались взять у меня одну унцию.

— Вы шутите, — гордо выпрямляясь, отвечал леперо. — Сеньор Тио-Лукас, оставьте у себя свое золото и не заботьтесь обо мне. Когда мне понадобятся деньги, я сумею достать столько, сколько мне нужно. Однако, — добавил он с самой изысканной вежливостью, — я, тем не менее, считаю своим долгом поблагодарить вас за ваше щедрое предложение.

И с этими словами он протянул банкиру через стол руку, которую тот пожал самым любезным образом.

Леперо воспользовался этим моментом, чтобы схватить свободной рукой столбик золотых монет унций в двадцать, стоявший к нему ближе всего.

По лицу Тио-Лукаса пробежала гримаса, но он притворился, что ничего не видал.

После этого обмена взаимными любезностями на минуту воцарилось молчание.

Окружавшие зрители не пропустили ничего из того, что произошло перед их глазами. Любопытство их разгорелось; они ждали, чем все это кончится.

Кукарес первый нарушил это молчание.

— Ах! — воскликнул он, ударив себя по лбу. — Ведь я, Пресвятая Богородица, помилуй нас, совсем потерял голову!

— Как это так, кабальеро? — спросил несколько смущенный Тио-Лукас.

— Да очень просто, — отвечал Кукарес, — я, кажется, только что сказал, что проиграл вам все деньги?

— Да, вы говорили, и эти кабальерос слышали ваши слова, и я также. Вы сказали, что проигрались до последнего гроша, это ваше собственное выражение.

— Помню, помню! Вот это-то и взбесило меня.

— Как так! — воскликнул банкир с деланным изумлением. — Вас бесит то, что я выиграл?

— Вовсе нет! Вовсе нет!

— Так что же?

— Карамба! Меня бесит то, что я ошибся, и у меня осталось еще несколько унций.

— Неужели?

— Вот смотрите.

Леперо порылся у себя в кармане и с самым наивным изумлением вытащил перед глазами банкира только что украденное у него золото. Банкир остался совершенно равнодушен.

— Возможно ли это? — проговорил он.

— Что такое? — спросил леперо, устремляя на него сверкающий взгляд.

— Возможно ли, сеньор Кукарес, что у вас вдруг таким удивительным образом пропала память.

— Ну, это все равно. Она теперь вновь вернулась, и мы можем продолжать игру.

— Отлично, ставлю сто унций. Вы согласны?

— Нет, не согласен, у меня нет такой суммы.

— Поищите, может быть, найдете.

— Это бесполезно, я знаю, что у меня ее нет.

— Очень досадно.

— Почему?

— Потому что я дал себе слово никогда не ставить меньше.

— Так что вы не желаете держать двадцать унций?

— Не могу, у меня все пропадает по двадцать унций, как только я их поставлю.

— Гм! — отвечал леперо. — В ваших словах, сеньор Тио-Лукас, заключается скрытый намек на что-то!

Банкир не успел ответить. У стола остановился человек лет тридцати на великолепной вороной лошади. Некоторое время он стоял молча, небрежно куря пахитоску и слушая, чем кончится разговор банкира и леперо.

— Ну, идет на сто унций! — вдруг вскрикнул он и грудью своего коня проложил себе дорогу к самому столу, на который бросил полный золота кошелек.

И банкир и леперо сразу подняли головы.

— Вот карты, кабальеро, — поспешно заговорил банкир, обрадовавшись случаю, который избавлял его от небезопасного собеседника.

Кукарес поднял плечи и с презрением поглядел на вновь пришедшего.

— О! — проговорил он вполголоса. — Тигреро. Уж не к Аните ли он приехал? Я узнаю.

И он тихо стал приближаться к всаднику и вскоре очутился возле него.

Загорелое лицо всадника было полно сознания собственного достоинства и превосходства над окружающими. Взгляд, казалось, обладал чарующей силой, но общее выражение было открытое и решительное.

Весь его необычайно богатый костюм сверкал золотом и бриллиантами.

На голове его красовалась сидевшая немного набок мягкая фетровая шляпа с широкими, красиво изогнутыми полями, обшитыми тонким золотым шнуром. Короткий кафтан из синего сукна, покрытый серебряным шитьем, был распахнут и открывал нежной белизны рубашку, ворот которой стягивал шелковый галстук, захваченный золотым кольцом с крупными бриллиантами. Он был подпоясан широким красным шелковым поясом, по лампасам его панталон блестели толстые золотые шнуры с бахромой, ниже у колен они были застегнуты на несколько бриллиантовых пуговиц. На ногах у него были вышитые золотом мексиканские сапоги из мягкого желтого сафьяна, на плечо был живописно закинут голубой шитый золотом плащ.

Конь вполне подходил своему всаднику. Это был красивый нервный мустанг с небольшой, словно выточенной головкой, умными горячими глазами, тонкими трепещущими ноздрями и тонкими ногами. Нечего и говорить, что уздечка и седло отличались такой роскошью и изяществом украшений, о которых в Европе не имеют и понятия.

Любимец своего хозяина, конь был выхолен и чувствовал это.

Как все мексиканцы высшего класса во время своих путешествий, незнакомец был вооружен с головы до ног. К седлу было привязано лассо, из-за плеча выглядывал карабин, за поясом заткнута пара пистолетов, в стремя упиралась длинная пика, а из-за узкого голенища сапога торчала рукоятка длинного ножа. Это был тип богатого мексиканца из Соноры.

Изысканным движением наклонившись к Тио-Лукасу, он взял протягиваемые ему карты и начал перебирать и рассматривать их. Но тут взор его упал на протиснувшегося к нему леперо.

— А! Ты здесь, земляк? — покровительственно обратился он к нему.

— К вашим услугам, дон Марсиаль, — отвечал леперо и прикоснулся рукой к обтрепанным полям своей шляпы.

Незнакомец улыбнулся.

— Будь так добр, пометай за меня карты, а я закурю.

— С удовольствием.

И леперо радостно бросился вперед.

Тигреро, или дон Марсиаль (как будет угодно читателю называть его) вынул из кармана огниво в золотой оправе и начал спокойно высекать огонь, в то время как леперо метал карты.

— Сеньор, — проговорил он наконец жалобным голосом.

— Что такое?

— Вы проиграли.

— Ну, так что же. Тио-Лукас, возьмите сто унций в моем кошельке.

— Я уже взял, ваша светлость, — сказал банкир. — Не угодно ли вам подержать еще?

— Конечно! Но только не на такие пустяки, разумеется. Я люблю, чтобы игра была хоть сколько-нибудь интересна.

— Я держу, сколько вашей светлости будет угодно поставить, — отвечал банкир, острый взгляд которого успел уже заметить в кошельке незнакомца среди обильного количества унций золота с полсотни бриллиантов самой чистой воды.

— Гм! А в силах ли вы держать то, что я могу поставить?

—Да, без сомнения.

Незнакомец пристально посмотрел на него.

— Даже если я поставлю тысячу унций?

— Я держу вдвое, если ваша светлость рискнет поставить их, — невозмутимо ответил банкир.

Презрительная улыбка вновь появилась на надменных губах всадника.

— Я-то всегда рискну, — ответил он.

— Итак, две тысячи унций?

— Согласен.

— Мне метать? — робко вопросил Кукарес.

— Отчего же нет, мечи!

Леперо дрожащей от волнения рукой взял колоду.

Среди окружавших стол зрителей наметилось оживление, все впились в карты.

В эту минуту в доме, против которого установил свой игорный стол Тио-Лукас, отворилась дверь на балкон, и из нее вышла девушка чудной красоты, небрежно оперлась на балюстраду и стала рассеянно смотреть на улицу.

Дон Марсиаль обернулся к балкону и приподнялся в стременах. Лицо его осветилось радостью, глаза заблестели, он снял шляпу, почтительно поклонился и крикнул через улицу:

— Привет вам, донья Анита!

Молодая девушка покраснела, бросила на него жгучий взгляд из-под черных бархатных ресниц, но не произнесла ни слова.

— Сеньор, вы проиграли, — не будучи в состоянии скрыть своей радости, воскликнул Тио-Лукас.

— Ну и отлично, — ответил дон Марсиаль, даже не взглянув на него, словно очарованный чудной девушкой на балконе.

— Вы не играете больше?

— Напротив, я удваиваю ставку.

— Ага! — мог только проговорить банкир, отступив на шаг при таком предложении.

— Впрочем, я ошибся. Я не то хотел предложить вам.

— А что же, сеньор?

— Сколько у вас там на столе? — спросил он с презрительным жестом.

— На столе… ну… около семи тысяч унций.

— Только-то? Ну, это немного.

Присутствующие с недоумением и ужасом взирали на чудного незнакомца, который швырял унциями и бриллиантами, как другие грошами.

Девушка побледнела и бросила на молодого человека беспокойный взгляд, полный мольбы.

— Не играйте, перестаньте! — крикнула она дрожащим голосом.

— Благодарю вас, благодарю, сеньорита, но ваши чудные глаза должны принести мне счастье. Я отдал бы все золото, которое лежит тут на столе, за тот цветок, который вы держите в руках и к которому вы прикасаетесь губами.

— Не играйте, дон Марсиаль, — повторила молодая девушка, и с этими словами она ушла в комнату и затворила дверь.

Случайно или нарочно, но из руки ее выпал чудный цветок. Дон Марсиаль пришпорил лошадь, подхватил его на лету и спрятал у себя на груди, страстно прижав несколько раз к губам.

— Кукарес, — обратился он к леперо, — открой карту.

Кукарес повиновался.

— Шестерка червей, — проговорил он.

— Ага! — воскликнул дон Марсиаль. — Клянусь всем, что есть святого, мы должны выиграть: это масть сердца, масть любви. Тио-Лукас, я ставлю на эту карту сумму, равную той, которая лежит сейчас у вас на столе.

Банкир побледнел, колебался несколько мгновений, окружающие уставили в него свои жадные взоры.

— Ба-а! — проговорил он через минуту. — Невозможно, чтобы он выиграл. — И затем громко прибавил: — Хорошо, сеньор, я принимаю.

— Сосчитайте, сколько у вас есть.

— Не стоит, сеньор. Здесь девять тысяч четыреста пятьдесят унций золота 4.

Услышав такую чудовищную цифру, окружающие вскрикнули от изумления, алчные взгляды загорелись.

— А я думал, что вы богаче, — иронически заметил загадочный всадник. — Ну ладно, идет, играем на девять тысяч четыреста пятьдесят унций.

— На этот раз метать будете вы, сеньор?

— Нет, для меня не существует сомнения, вы должны проиграть. Но я, Тио-Лукас, хочу показать вам, что я выиграл вполне законно. Поэтому доставьте мне удовольствие, потрудитесь метать сами. Вы сами, таким образом, поможете себе разориться, — ядовито добавил он, — и вам не на кого будет пенять.

Окружающие дрожали от охватившего их волнения, они хлопали в ладоши, кривлялись, хохотали, спокойствие и самообладание незнакомца нравились им чрезвычайно. Толпа, привлеченная необыкновенной игрой, к этому времени увеличилась настолько, что запрудила всю улицу, и движение прекратилось.

Наконец воцарилось гробовое молчание, все с глубоким вниманием стали следить за счастливым или несчастным исходом этой беспримерной для того времени ставки.

Банкомет отер пот со своего багрового лба и дрожащей рукой взял первую карту. Несколько секунд он вертел ее между пальцами и заметно колебался.

— Да кладите же, — нетерпеливо воскликнул наконец Кукарес.

Тио-Лукас машинально опустил карту и отвернулся.

— Шестерка червей! — как безумный, высоким фальцетом закричал леперо.

Банкир испустил глубокий полный отчаяния стон.

— Я разорен, я нищий, — бормотал он.

— Я знаю это, — ответил всадник все так же невозмутимо. — Кукарес, отнеси этот стол и золото, что на нем, донье Аните. Я тебя буду ждать, ты знаешь где.

Леперо почтительно поклонился и с помощью четырех здоровых молодцов внес стол в дом доньи Аниты. Дон Марсиаль в это время уже мчался во весь опор в конце улицы. Тио-Лукас, очнувшись от тяжелого удара, с философским спокойствием крутил сигаретку и только повторял многочисленным любопытным, окружившим его и изо всех сил стремившимся утешить его:

— Да, я проиграл, это правда, но я проиграл на диво хорошему игроку и славным путем. Эх, дайте срок, и я верну все.

Затем, когда сигаретка была свернута, бедный разорившийся банкомет закурил ее и отошел спокойным шагом.

Толпу ничего больше не привлекало, и мало-помалу она разошлась.

ГЛАВА II. Дон Сильва де Торрес

Гуаймас в описываемое время был городом совершенно новым. Он разрастался не по дням, а по часам, так как в него хлынул бурный поток переселенцев. Он выстраивался неправильными переулками, кривыми, без всякого плана, довольно скучными и монотонными. Надо заметить, что кроме нескольких зданий, вполне заслуживающих названия благоустроенных городских жилищ, все остальное представляло беспорядочные скопления мазанок самого жалкого вида и бесконечно грязных.

На Калле-де-ла-Мерсед, главной, а вернее, единственной улице города, стоял одноэтажный дом с террасой, с плоской крышей, украшенный по фасаду четырьмя колоннами. Он был оштукатурен и блестел на солнце ослепительной белизной.

Хозяин этого дома был одним из богатейших золотопромышленников Соноры, у него было до двенадцати разрабатывавшихся рудников. Кроме того, он занимался скотоводством на нескольких принадлежащих ему асиендах, каждая из которых была не меньше средней величины французского департамента.

Я уверен, что, если бы в один прекрасный день дон Сильва де Торрес пожелал продать все, у него оказалась бы не одна сотня миллионов, даже при не слишком высокой оценке его недвижимости.

Дон Сильва де Торрес всего лишь несколько месяцев тому назад поселился в Гуаймасе, куда он заглядывал прежде весьма редко и на очень короткое время.

На этот раз он явился не один, а со своей дочерью Анитой. Все население Гуаймаса было заинтересовано необычным образом жизни приезжего асиендадо, и ни один из горожан не мог пройти мимо его дома, не уставившись на него жадно-любопытным взглядом, как будто желая проникнуть сквозь стену и посмотреть, что там делается.

Замкнувшись в своем жилище, двери которого открывались только перед несколькими избранными, дон Сильва решительно не заботился о распускаемых о нем сплетнях. По-видимому, он был занят приведением в исполнение каких-то планов и из-за них перестал интересоваться чем-либо в мире.

Очень богатые мексиканцы, хотя и любят хвастаться своими богатствами, не имеют, однако, никакого понятия о комфорте в европейском смысле этого слова, они очень неряшливы. В своих вкусах они проявляют крайнюю грубость и эстетическое убожество.

Эти люди за всю свою жизнь так привыкают к суровому существованию в американских девственных лесах и прериях, проводя его в непрестанной борьбе с непостоянными, зачастую смертоносными климатическими условиями и ни на минуту не дающими успокоиться индейскими шайками, что в городах они чаще останавливаются на время с единственной целью как можно скорее прожечь только что нажитое золото и алмазы.

Внутреннее убранство жилищ богатых мексиканцев вполне подтверждает нашу мысль. В салоне кроме неизбежного европейского фортепиано, торчащего без нужды в углу, вся меблировка состоит обыкновенно из нескольких бутак — подобия восточных диванов, крайне неудобных, — и столов самой неуклюжей формы. По стенам обыкновенно развешаны раскрашенные гравюры, а сами стены выкрашены известкой.

Жилище дона Сильвы ничем не отличалось от других подобных. Лошади, например, отправляясь на водопой и возвращаясь в. конюшню, должны были проходить через гостиную, оставляя в ней весомые следы своего пребывания.

В тот момент, когда мы входим с читателем в дом дона Сильвы де. Торреса, в гостиной сидят двое, мужчина и женщина. Они разговаривают между собой, если только можно назвать: разговором редкое перекидывание двумя-тремя словами с долгими паузами.

Это были сам дон Сильва и дочь его Анита.

Скрещение испанской и индейской крови произвело на свет новый, чрезвычайно красивый тип.

Дон Сильва был человек лет пятидесяти, но на вид ему едва можно было бы дать сорок. Он был высок ростом, строен, В его осанке чувствовались самоуверенность, привычка не искать ни в чем помощи и опоры, во всем полагаться на свои силы. Взор его светился умом, черты лица были суровы, но отличались приветливостью. Он носил национальный мексиканский костюм, отличавшийся такой роскошью, какую, конечно, не мог позволить себе ни один из его соотечественников.

Анита полулежала на канапе. Ее полные неги глубокие темные глаза стыдливо оттенялись длинными бархатно-черными ресницами. Легкое простое платье мягкими складками облегало чудные, едва развившиеся формы ее молодого тела. Полные невыразимой прелести жесты выдавали в ней немного капризного, избалованного ребенка, но чудная улыбка ее коралловых губок была полна нежной ласки. Ей было всего восемнадцать лет. Горячее мексиканское солнце придало ее коже золотистый оттенок. Вся она, как благоуханный цветок, дышала девичьей чистотой и невинностью.

Как все мексиканки, она носила дома легкое шелковое платье, ребосо1 почти сползло с ее плеч. В черных с синим отливом густых волосах виднелись небрежно заткнутые жасмины, шиповник, сирень, которые наполняли комнату своим приторным ароматом. И как чудно шел этот аромат к этой редкой красоты девушке! Казалось, он говорил о той страстной, всепоглощающей любви, которую способен был зажечь в сердце юноши один ласковый взгляд ее пугливых, как у лани, черных очей. Анита, по-видимому, усиленно о чем-то думала. Брови ее по временам хмурились, изящная ножка нетерпеливо била о пол.

Дон Сильва также, казалось, чем-то был недоволен. Бросив на дочь суровый взгляд, он поднялся и приблизился к ней.

— Ты делаешь глупости, Анита, — строго обратился он к ней, — так поступать нельзя. Молодая девушка из хорошей, благородной семьи не должна делать того, что ты сделала…

Анита отвечала только многозначительным пожатием плеч. Отец продолжал, делая ударение на каждом слоге.

— Особенно из-за твоего положения по отношению к графу де Лорайлю.

Молодая девушка быстро вскочила с канапе, словно ужаленная змеей, и вопрошающим взором уставилась на своего отца.

— Я не понимаю вас, — сказала она.

— Ты не понимаешь? Ну, этому я не верю. Разве ты не знаешь, что я торжественно обещал твою руку графу?

— Ну так что же? А если я не люблю его? Неужели вы захотите, чтобы я всю свою жизнь была несчастна?

— Ребосо — шаль, накидка.

— Напротив, я хочу доставить тебе счастье этим браком. Ты у меня одна, Анита, единственная радость и утешение после смерти твоей горячо любимой мною матери. Дитя мое, ты теперь еще в том благодатном возрасте, когда не понимают, в чем состоит счастье и несчастье. Думают, что счастье возможно лишь, когда следуешь минутному влечению сердечного порыва. Ты говоришь, что не любишь графа? Тем лучше, сердце твое, значит, свободно. Со временем, когда ты оценишь чудные качества человека, которого я избрал тебе в мужья, ты не раз помянешь меня добром за то, что я настоял на этом браке, хотя сейчас он так тебя огорчает.

— Но, отец, — живо возразила ему дочь, — ведь вы знаете, что мое сердце принадлежит другому.

— Донья Анита де Торрес, — сурово оборвал ее дон Сильва, — любовь, недостойная нашей семьи, нашего положения, не должна знать даже входа в ваше сердце. По предкам я — Кристиано Вейохо. Если в моих жилах есть несколько капель индейской крови, то тем глубже запечатлел я в сердце своем заветы моих предков. Правда, наш родоначальник Антонио де Сильва, лейтенант Эрнандо Кортеса, вступил в брак с мексиканской принцессой из императорского рода Монтесумы, но все его потомки были чистокровные испанцы.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19