Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Следопыт

ModernLib.Net / Приключения / Эмар Густав / Следопыт - Чтение (стр. 13)
Автор: Эмар Густав
Жанр: Приключения

 

 


— Странно, а у нас здесь, на границе, все спокойно!

— Я полагал, что этой шайки уже давно не существует! — сказал дон Торрибио.

— Не верьте этому, просто они перенесли поле своих действий в другую местность вот и все, и вот чем объясняется то, что о них здесь не стало слышно.

— Да, именно так! — подтвердил дон Порфирио.

— А вы, сашем, не боитесь платеадос?

— Простите меня, сеньора, если я вам скажу, что эти люди — трусливые псы, и команчи разогнали бы их плетьми, если бы только они посмели затронуть их, — ответил Твердая Рука.

Донья Энкарнасьон, не желая продолжать этого разговора, перевела его на другую, менее серьезную и более приятную тему.

Между тем слуги и пеоны, окончившие свой завтрак, успели уже встать из-за стола и собирались вернуться к своим обязанностям и занятиям, когда Пепе Ортис, вышедший из столовой несколько времени тому назад, вернулся в сопровождении Лукаса Мендеса. Оба они подошли к своему господину, причем последний остался стоять немного поодаль.

— Сеньор mi amo! — произнес почтительно Пепе Ортис. — Лукас Мендес вернулся, он здесь.

— А, — сказал молодой человек, сдвинув брови, — пусть явится сюда, я хочу его видеть.

— Я здесь, ваша милость! — сказал старик, подходя ближе и выступая из-за спины Пепе.

Дон Торрибио отодвинул немного свой стул от стола и, повернув его на задних ножках, очутился лицом к лицу со своим слугой, тогда как Пепе Ортис отступил на шаг назад.

— А, наконец-то, вы вернулись! — строго сказал молодой человек.

Все остановились и стали прислушиваться, понимая, что тут должно произойти нечто важное.

— По какому случаю вы осмелились отлучиться с асиенды вчера около четырех часов вечера?

— Я не видел в этом ничего дурного, ваша милость, и не думал, что вы будете этим недовольны!

— Где же вы провели эту ночь? И почему вернулись только сейчас? — продолжал молодой человек ледяным тоном.

— Я заехал слишком далеко, ваша милость, и когда хотел вернуться, то было уже поздно: ворота асиенды были заперты.

— А-а! — иронически протянул дон Торрибио. — Так что вы ночевали под открытым небом?

— Да, ваша милость.

— Но, вероятно, очень далеко отсюда?

— Нет, всего в какой-нибудь четверти мили отсюда.

— Но, в таком случае, почему же вы не вернулись, как только отперли ворота асиенды?

Лукас Мендес стоял, опустив голову, и молчал.

— Я вас спрашиваю, почему вы не вернулись раньше?

— Я ничего не имею ответить вашей милости, вы допрашиваете меня, как будто вы не доверяете мне; я не привык к такому обращению с вашей стороны.

— Не пытайтесь изменять наши роли! — строго остановил его молодой человек. — Я слышать не хочу ваших сетований! Я желаю знать, зачем вы отлучались, и что вы делали во все время вашего продолжительного отсутствия?

— Ничего не могу сказать вашей милости, я занимался моими личными делами, касающимися только одного меня.

— Смотрите, Лукас Мендес, это не ответ честного и преданного слуги. Какие же это у вас тайные дела, о которых я хочу знать, я должен знать?! — с ударение произнес дон Торрибио.

— Я ничего не могу сказать вам! — отвечал старик в видимом смущении, низко склонив голову и стараясь ни на кого не глядеть.

— Вы согласитесь, однако, что все это весьма подозрительно, и что я никоим образом не могу удовольствоваться подобными ответами.

Лукас Мендес молчал.

— У доброго слуги не может быть никаких тайных дел, о которых нельзя ничего сказать своему господину; я требую вполне ясного и точного ответа.

— Ваша милость жестоко поступает со мной, я этого не заслужил, я ничего дурного не сделал.

— Кто мне поручится за это?

— Все мое прежнее поведение.

— Добрый конь и о четырех ногах, да и тот спотыкается! — насмешливо заметил дон Порфирио.

— Вы слышите, — сказал молодой человек, обращаясь к своему слуге, — в последний раз спрашиваю вас, хотите вы мне отвечать или нет?

— Я в вашей власти, делайте со мной, что хотите, но только я, право, ни в чем не виноват перед вами.

— Нет, довольно! Вы уж слишком долго злоупотребляете моим терпением! — воскликнул дон Торрибио, дав волю своему гневу. — Я хочу держать подле себя лишь таких слуг, каждый шаг которых мне может быть известен, и, поведение которых было бы открыто передо мной, а не шпионов и соглядатаев, — таких я гоню от себя.

— О, ваша милость!

— Довольно! Ни слова более! Вы уже не слуга мне, соберите ваши пожитки и чтобы через десять минут вас больше не было на асиенде. Идите! Возьмите это, и чтобы я больше не видел и не слышал о вас!

С этими словами он кинул ему кошелек, который старик поймал почти налету и быстро запрятал его в карман, с видом удовлетворенной корысти.

— Прощайте, ваша милость, я ухожу, но вы раскаетесь в том, что прогнали меня!

— Что это — угроза? — с пренебрежительной улыбкой спросил дон Торрибио.

— Нет, Боже упаси! Вы были добры ко мне, ваша милость, и я никогда этого не забуду, — это не более, как сожаление.

— Мне нужды нет ни до ваших угроз, ни до ваших сожалений, идите, я вас не знаю больше!

Лукас Мендес почтительно поклонился своему господину и вышел твердым шагом из столовой в сопровождении Пепе Ортиса. Минут десять спустя он полным галопом поскакал из асиенды, направившись к пресидио44 Тубак.

Слуги тем временем вернулись к своим обязанностям и занятиям, обсуждая вполголоса только что происшедшее; строгость и твердость в этом деле, выказанные доном Торрибио, произвели на всех сильное впечатление и, как это ни удивительно, встретили одобрение у большинства. Это, конечно, объясняется тем тревожным, опасным временем, какое приходилось теперь переживать, когда на каждом шагу всем грозила страшная опасность от грозных платеадос.

Дамы также вышли из-за стола и в сопровождении капеллана удалились в свои комнаты, а мажордом давно уже уехал на плантацию наблюдать за производившимися там работами, так что в большой столовой не осталось никого, кроме хозяина дома, дона Торрибио и Твердой Руки.

Закурив сигары, они также вышли из-за стола и спустились в уэрту45. В этих странах, где каждый клочок тени имеет такую громадную цену, где палящее солнце чуть не двенадцать часов в сутки обильно льет на землю свои лучи, искусство планировать сады достигло редких пределов совершенства. Здесь сад или, вернее, парк, уэрта, сохранив все удобства английских парков, сохранил и прелесть девственных тропических лесов: это и сад, и огород, и цветник, и плодовый рассадник — нечто художественное, живописное и отрадное для души, для глаз и для тела, жаждущего отдохновения и прохлады.

Трое мужчин с сигарами в зубах медленным шагом направлялись под тень роскошных раскидистых деревьев и почти темных сводчатых аллей; они шли молча с самого момента, как вышли из столовой; никто из них не проронил ни слова.

Пройдя, сами того не замечая, аллею за аллеей и рощицу за рощицей, они пришли наконец к тому мосту, перекинутому через ручей, о котором мы уже имели случай говорить раньше, и, перейдя его, углубились под сень той самой рощи, где происходила несколько дней тому назад стычка краснокожих с бандитами, и сели на скамью. Твердая Рука, очевидно, шел именно сюда, а его спутники машинально следовали за ним, без мысли и без цели, и только опустившись на скамью, как бы очнулись.

— Ах, милый друг, зачем вы привели нас сюда, в такую даль, ведь теперь время сиесты и гулять по саду еще слишком рано!

— Я того мнения, дон Порфирио, что нигде нельзя так хорошо беседовать, как под открытым небом, на вольном воздухе, где всегда издали можно видеть, если какой-нибудь непрошеный свидетель намеревается приблизиться к вам, не так ли?

— Конечно, я понимаю, вы имеете намерение сообщить нам что-нибудь более или менее важное — да?

— Я? Ровно ничего, но я полагаю, что наш общий друг, дон Торрибио, скажет и объяснит нам кое-что, и, конечно, будет рад, что здесь его никто не может слышать, кроме нас двоих.

Молодой человек весело рассмеялся.

— Вы видите, что я не ошибся, — продолжал Твердая Рука, — позвольте мне поздравить вас, дорогой дон Торрибио, вся эта комедия была сыграна вами с неподражаемым талантом.

— Как! Все это была только комедия? — воскликнул дон Порфирио. — Ну, в таком случае, признаюсь, на этот раз вы провели меня.

— Тем лучше! — продолжал Твердая Рука. — Если дону Торрибио удалось провести вас, то тем более и всех ваших слуг и пеонов, а именно этого-то и добивался наш юный приятель, если я не ошибаюсь!

— Нет, вы не ошибаетесь, дорогой друг, таково было, главным образом, мое намерение.

— Так все это была комедия! Но она, конечно, имела свою цель? — сказал дон Порфирио.

— Да, разумеется! — отвечал дон Торрибио и без дальнейших околичностей рассказал все происшедшее в последнюю ночь между ним, Лукасом Мендесом и Пеле Ортисом и о том, что было оговорено между ними.

— Это смело, мало того, это даже очень отважный план! — задумчиво вымолвил асиендадо, когда молодой человек окончил свою речь.

— Это весьма удачный план, мне кажется! — сказал на это Твердая Рука. — Настолько удачный и остроумный, что я считаю его положительно мастерским приемом в данном случае.

— Хм, дон Мануэль человек очень хитрый и ловкий, должен я вам заметить! — сказал асиендадо.

— Да, именно, на это я и рассчитываю; я готов согласиться даже, что он еще более ловок и хитер, чем вы полагаете, но дело в том, что теперь он утратил свое обычное спокойствие, уверенность и самообладание, которыми отличались до настоящего времени все его действия, поступки и соображения. Он чувствует впервые, что ему приходится иметь дело с врагом, который шутить не станет, которого он не в состоянии запугать, и который тем более опасен для него, что ему не известны ни его силы, ни его численность, ни его намерения и предложения, ни даже те средства, какими этот враг может располагать. Кроме того, он имел случай убедиться на деле, что его неприятель смел, решителен и действует с большой уверенностью и отвагой.

— Прекрасно, допустим, что, все это верно, но что же вы из этого выводите?

— Следующее: дон Мануэль, очевидно теряет голову, он пускается в весьма рискованные средства, на такие приемы, успех которых весьма сомнителен. Он рассчитывает на чистую случайность, на возможную удачу и, вместо того, чтобы смело отразить врага, который собирается атаковать его, уступает неприятелю поле брани и бежит укрываться от него в непроходимые дебри, а между тем его отряд, если его можно так назвать, то есть численность его людей превышает численность нашего отряда раза в четыре, если не больше. Следовательно, он трусит, он робеет, он инстинктивно чувствует, что на этот раз погиб, и, чтобы спастись, не рассчитывает заставить нас отказаться от нашего намерения — нет, он рассчитывает лишь на случайную удачу и, наконец, на свое неприступное, как он полагает, убежище.

— Таково оно есть на самом деле! — заметил дон Порфирио.

— Ну, это мы еще увидим; я с вами соглашусь только после того, как побываю сам в тех краях и лично осмотрю все поближе.

— Так что же нам делать теперь?

— Не давать ему времени передохнуть и очнуться, травить его, как зверя, словом, нападать на него всюду, где только можно, действовать с быстротой молнии, оглушить, ошеломить, ослепить его быстротой наших маневров — вот что нам следует делать!

—Я вполне разделяю это мнение! — сказал Твердая Рука.

— И я также, — поддержал дон Порфирио, — но ведь мы не готовы.

— О, это дело двух дней, не более. Вот что я хотел бы предложить вам, — продолжал Твердая Рука, — через час я с моими краснокожими воинами покину асиенду, и пусть Пепе Ортис едет со мной. Он передаст приказания и распоряжения своего господина Бобру и другим охотникам, его товарищам; согласно этому распоряжению, я уведу часть их на асиенду дель-Сальтильо, которую мы изберем нашей главной штаб-квартирой; остальные же форсированным маршем двинутся сюда и будут находиться в распоряжении дона Порфирио для того, чтобы благополучно препроводить его супругу и дочь в Охо-де-Агуа.

— Действительно, нам не следует оставлять их здесь. Там они будут в надежном месте; к тому же Охо-де-Агуа прекрасно укреплено, далеко отсюда и имеет вполне надежный гарнизон. Ну, а затем?

— Все остальное будет уже мое дело. Когда вы с остальными людьми, проводив жену и дочь, вернетесь и присоединитесь ко мне, к тому времени все меры будут уже приняты мной, и я надеюсь, что сумею сообщить вам добрые вести. Согласны вы на это, дон Торрибио?

— Как нельзя более. Я же лично отправлюсь один сегодня же вечером.

— Один?

— Да, у меня есть на этот счет свой план. Не беспокойтесь обо мне, я присоединюсь к вам, когда придет время, и тогда я также надеюсь сообщить вам что-нибудь существенно важное.

— Ну, если все обговорено и улажено, то я пойду спать, меня так и клонит ко сну. Когда ваши охотники могут прибыть сюда?

— Дня через три, никак не позже; они остановятся в Монте-Пеладо, где вы застанете их; будет лучше, если они войдут на самую асиенду. Главное, будьте готовы.

— Не забудьте сказать им, чтобы они явились сюда по одиночке, по двое — не больше, иначе это может возбудить подозрения.

— Будьте покойны, всевозможные меры предосторожности будут приняты мной. До свиданья; через час меня уже не будет здесь!

— Ну, так до скорого свиданья, в добрый час!

— Через четверть часа я пришлю к вам Пепе, я хочу только написать несколько строк Бобру, если позволите! — сказал дон Торрибио.

— Сделайте одолжение! — отвечал Твердая Рука.

— Признаюсь, господа, что я сплю, стоя на ногах.

— Ну, так идите и ложитесь, я вовсе не хочу лишать вас вашей сиесты.

— Да, что уж говорить об этом, когда вы навалили на меня самую трудную задачу.

— Как так? — удивленно спросили оба его собеседника разом.

— Да как же, я только что обещался доказать жене и дочери, что им здесь не грозит ни малейшей опасности, а теперь вы заставляете меня уверять их в противном и убедить их решиться предпринять новое путешествие после того, как они только что успели вернуться.

И Твердая Рука и дон Торрибио весело рассмеялись, дон Порфирио последовал их примеру, и затем все они двинулись по направлению к дому, весело разговаривая между собой о всяких пустяках. Глядя на них, никто, конечно, не мог бы подумать, что эти люди готовились начать опасную и беспощадную борьбу с сильным врагом, борьбу, в которой им надлежало или погибнуть, или выйти победителями.

ГЛАВА XII . Два приятеля под тихой луной

Теперь мы на время расстанемся с так называемыми цивилизованными странами Мексики и очутимся по ту сторону границы, где простирается и ныне еще очень мало исследованная территория, — так называемые земли индейцев. Они простираются на сотни миль от Рио-Гранде-дель-Норте, Арканзаса с одной стороны и Новой Мексики, части Калифорнии, Орегона вплоть до Скалистых гор и до границы Канады. Эта обширнейшая территория суживается с каждым годом, и границы ее изменяются со дня на день, благодаря постепенному и постоянному натиску все далее и далее вторгающихся бледнолицых, прорубающих себе с топором в руках путь к неведомым странам, вырубая девственные леса, культивируя саванны, воздвигая асиенды и разводя плантации посреди диких пампасов.

Прошла уже около двух месяцев после того, как совершились описанные нами в предыдущих главах события.

И вот мы находимся теперь в одной из самых живописных, но диких местностей Апачерии46.

Было около девяти часов вечера; ночь была тихая, теплая, звездная; созвездие Южного Креста ярко выделялось на темном небосклоне; полная луна, медленно плывя среди облаков, освещала своим таинственным, фантастическим светом мрачный пейзаж, среди которого возвышалась, как грозный призрак на высокой горе, среди гранитных скал, асиенда дель-Энганьо.

Мрачные, черные тени предметов принимали гигантские размеры; поток мчался между скал, пенясь и шумя, перескакивал с утеса на утес, местами отражая в своих водах трепетный лик луны. Мириады светящихся мушек и светляков кружились в прозрачном воздухе, напоенном ароматами трав.

Лишь изредка тоскливый крик совы нарушал мертвую тишину, давившую, точно гнетом, душу человека среди этой пустынной и угрюмой местности. Вдруг высокие окна асиенды осветились красноватым огнем, затем все этажи, один за другим, заблестели огнями, и в несколько мгновений все это таинственное жилище разом осветилось сверху донизу, ярко выделяясь на темном фоне окружающей местности и изливая на ближайшие предметы красновато-багровый отблеск. В то же время в тени развесистых деревьев опушки послышался какой-то слабый шорох, кусты осторожно раздвинула чья-то рука, и в темной зелени показались две головы, всего на несколько дюймов над землей, очевидно, люди эти лежали, распростершись на траве, и теперь глаза их с тревогой жадно устремились на асиенду.

— Вы видите? — сказал один из них голосом чуть слышным, но явственным, скорее похожим на слабое дыхание ветерка, чем на человеческую речь.

— Вижу! — отвечал другой таким же слабым шепотом. Вслед за тем кусты мерно, едва заметно заколыхались, и из них мало-помалу стали появляться плечи, а там и торсы двоих мужчин, а вскоре они окончательно выползли из кустов и продолжали подвигаться все так же ползком, медленно и осторожно, к гранитным массам, громоздившимся вокруг подножия горы, на которой возвышалась асиенда, и тянувшимся вдоль берегов потока, а местами преграждавшим ему путь настолько, что мутные бурные воды его принуждены были прокладывать себе дорогу, разбиваясь на мелкие каскадики. В этих местах, при некоторой ловкости и умении, можно было перебраться через ручей без особых затруднений.

Очевидно, эти двое отлично знали местность, так как они перешли реку едва омочивши ноги, что, конечно, нисколько не беспокоило их, так как ночь была теплая и тихая.

Перебравшись на тот берег потока, они очутились среди хаоса громадных скал, где было совершенно темно от тени, падавшей сюда от горы. Здесь они могли быть вполне уверены, что никто не увидит их, хотя сами они могли видеть решительно все, что только происходило кругом, а потому, чувствуя себя сравнительно в безопасности, они поднялись на ноги и еще раз осмотрелись кругом.

Кто были эти двое людей? — В окружавшей их темноте нельзя было разглядеть лиц. Но судя по платью, это были степные охотники, вооруженные с головы до ног: у каждого из них было по американской двустволке, по паре пистолетов за поясом, по длинному охотничьему ножу, так называемому bowiesknife. Едва только они успели расположиться в своей засаде, так как избранный ими пост не мог быть ничем иным, как только местом для засады, один из них, опершись на свое ружье обеими руками, сказал небрежно своему товарищу:

— Здесь нам нечего опасаться, здесь мы одни — вы сами видите, compadre47, что это веселенькое место не так людно как paseodeBucarelli или какая-либо другая из улиц Мехико. Нам нечего стесняться, никто нам здесь не помешает говорить о наших делишках. Тут только одни совы да змеи могут нас подслушать, да и то шум каскада этого бешеного потока достаточно заглушает наши голоса.

— Что вы говорите о змеях? — заметил другой, содрогаясь при этом слове.

—А что? Не беспокойтесь о них, у них свои делишки точно так же, как и у нас, и они не тронут нас до тех пор, пока мы сами не будем беспокоить их; змеи — создания трусливые и робкие, они боятся человека и никогда не нападают на него, если только он не вызовет их к тому.

— Ну, слава Богу, а то, признаюсь вам, я крайне недолюбливаю этих ужасных гадов.

— Полноте, вы, такой смелый и отважный, неужели боитесь змей!

— Ужасно! Этот страх сильнее меня, это какое-то непреодолимое отвращение.

— Весьма возможно; но скажите, однако, — добавил он, продолжая разговор, начатый еще в кустах, — что вы думаете о виденном вами?

— Я едва верю своим глазам: как можно было ухитриться взгромоздить там это колоссальное здание?

— Как говорят о том некоторые легенды и сказания… — начал было его собеседник, тоном человека, собирающегося приступить к длинному рассказу.

— Все это глупости! — прервал его товарищ. — Отстаньте от меня, приятель, с вашими вечными легендами. Я знаю, что они все решительно объясняют, даже и необъяснимое, ведь для того они и созданы; но можно допустить, и в этом нет ничего невероятного, что в то время, когда была построена эта асиенда, гора, на которой она стоит, была совершенно иного характера, спускалась в долину пологими скатами и была легко доступна. А впоследствии вся эта местность изменилась вследствие каких-нибудь земных переворотов, вулканических взрывов, землетрясений и тому подобному, из-за чего, конечно, все пути, дороги и все кругом приняло этот ужасный характер разрушения, хаоса и запустения. Строение это очень старое — оно уже стоит, наверное, лет двести, если не более, быть может, с первых времен завоевания или покорения Мексики.

— Нет! Асиенда эта стоит уже почти девятьсот лет.

— Нет, compadre, вы в этом отношении неисправимы, вы все впадаете в легенду! Неужели же вы не видите, что стены этого здания зубчатые, из чего ясно, что оно построено каким-нибудь родовитым испанским вельможей, — а следовательно, после покорения страны?

— Прекрасно, допустим, что все было именно так, как вы говорите, compadre, но объясните мне теперь, как это может быть, что эта асиенда обитаема в настоящее время; ведь эти огни, которые мы видим, не зажглись же сами собой?

— Это ясно! Но что я могу знать об этом?

— Ну, и я так же не могу себе этого объяснить, а потому и спрашиваю вас.

— Вы, конечно, согласитесь со мной, что, не имея крыльев, попасть в это орлиное гнездо никак нельзя — но мы видим, что там живут существа, подобные нам…

— Да, более или менее подобные! — произнес чей-то насмешливый голос так близко подле них, что оба собеседника невольно привскочили и вскинули к плечу свои ружья.

— Ну, тише, не горячитесь! — продолжал все тот же насмешливый голос, — смотрите, не наделайте беды!

— Кто вы такой?

— Тьфу, черт! Неужели страх настолько лишил вас сознанья, что вы даже не узнаете моего голоса?

— Кой черт! Кто вы такой?

— Смотрите, Матадиес, любезный мой приятель, не советую вам говорить о веревке в доме повешенного: в этих местах говорить о нечистом не годится. Что же, Редблад, неужели и вы не узнаете меня? — продолжал неизвестный, приступая к ним еще ближе.

— А-а! Дон Торрибио де Ньеблас! Вы здесь, в такое время! Как это могло случиться? — воскликнул метис, опуская свое ружье к ноге.

— Как видите, приятель, это я, но только не выкликайте так громко моего имени, это совершенно не нужно! Да вы, друзья мои, как я вижу, совсем не опасаетесь!

— Кто же мог ожидать, чтоб здесь, в пустыне…

— Вот именно в пустыне-то и следует всего ожидать и всего опасаться; к тому же ведь я предупредил вас, Матадиес, что увижусь с вами здесь.

— Да это правда, ваша милость, а у меня из головы вон.

— Хм! Что же, мне, видно, не доверяют? — пробормотал угрюмо Редблад.

— Если бы я не доверял вам, то разом покончил бы все расчеты с вами! — строго произнес дон Торрибио, — Но не в этом дело, а скажите мне, нашли вы какой-нибудь путь?

— Ни следа, что говорится! — ответил Редблад.

— А вы, Матадиес?

— Я также.

— К какому же вы пришли заключению?

— Да ни к какому, ваша милость, а вы? — спросили они, теснясь все ближе и ближе к нему.

— Я того мнения, что на асиенду ведет не один путь, а несколько, и что все они существуют и теперь, но только искусно замаскированы.

— Хм, да, замаскированы, — это мило, нечего сказать! насмешливо пробормотал Редблад.

— Увидите! — строго произнес дон Торрибио. — Я берусь вскоре доказать это вам и Матадиесу.

— А что касается меня, то убедить в этом не трудно; для всякого, кто не так глупо суеверен, как mi compadre Редблад — это несомненно и ясно, как Божий день.

— Ей-ей, товарищ, ведь вы не дон Торрибио, говорите получше обо мне!

— Да я не хочу говорить о вас дурно, compadre, я только удостоверяю факт, что вы до крайности суеверны, сердечный друг мой, да к тому же голова ваша полна всякого рода баснями, от которых можно стоя заснуть, и в которые вы верите, как в Бога, это знают все! Я же, со своей стороны, утверждаю, что должны существовать пути, ведущие на асиенду, если не наружные, то скрытые, подземные, какие-нибудь подземелья, ходы вполне удобные, ведущие внутрь асиенды и имеющие один или несколько выходов наружу, где-нибудь у подножия горы.

— Да, в этом может быть доля правды! — согласился метис Редблад, невольно сознавая вероятность этого разумного предположения.

— Все это безусловно верно! — решающим тоном подтвердил дон Торрибио. — Надо только найти эти выходы; их следует искать именно у подошвы этой горы.

— Да, да — но дело это далеко не легкое, вот в чем штука; уже три месяца, как я здесь караулю, шарю, обнюхиваю каждый камень и каждый куст, — и все напрасно! — сказал Матадиес.

— Я могу сказать то же самое, — подтвердил в свою очередь Редблад, — хотя добивался правды иным путем, чем вы, compadre.

— О, в этом я не сомневаюсь, — иронически согласился Матадиес, — но в эту ночь, я почти уверен в том, что мы что-нибудь да откроем из этих тайн.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил его дон Торрибио.

— Ш-ш! Вы ничего не слышите? — осведомился он, прислушиваясь. — Как будто что-то шевелится там в кустах, мне послышался шорох.

Они тоже прислушались.

— Нет, вы, вероятно, ошиблись! — сказали они в один голос.

— Возможно, но мне показалось, что я ясно слышу шум! Впрочем, мы увидим…

— Что же именно заставляет вас надеяться, что сегодня мы не проболтаемся здесь задаром?

— А вот что; перед закатом солнца, мимо меня проехали несколько всадников, направлявшихся в эту сторону. Куда же они могли ехать, если не на асиенду?

— Да, очевидно, они едут сюда.

— Я последовал за ними в некотором отдалении, так, чтобы не быть замеченным, и видел своими глазами, как они скрылись в этом лесу.

— Они были верхами?

— Ну, да! Очевидно, что им известны какие-то тропы, которых мы не знаем.

— А давно вы покинули их след?

— Да минут тридцать-сорок, не более!

— Но в таком случае они должны быть недалеко и, вероятно, скоро будут здесь.

— Конечно; вот потому-то мне и показалось, быть может, что я слышу какой-то шорох… да вот — слышите вы? — на этот раз шум был довольно явствен.

— Очевидно, они ничего не опасаются, потому что не принимают никаких предосторожностей, хотя не редко бывает лучшей предосторожностью вовсе не прибегать ни к каким предосторожностям. Однако, смолкнем на время и будем повнимательнее следить за ними, и будь я не Матадиес, если мы не увидим чего-нибудь любопытного!

Этот Матадиес был парень лет тридцати, худой и сухой, как жердина, саженного роста с красно-кирпичным цветом лица, неправильными резкими чертами и быстрыми маленькими, узкими глазками, серыми и живыми, вечно смеющимися, с хитрым лукавым выражением. Крупный крючковатый нос, напоминавший клюв хищной птицы, свешивался над широким ртом с узкими бесцветными губами и двойным рядом мелких, ослепительно белых зубов, острых и частых, как у гиены. Ловкий, проворный и легкий, как пантера, цепкий, как обезьяна, одаренный исключительной физической силой, хитрый, лукавый и свирепый, как настоящий апач, он представлял собой довольно любопытный тип. К тому же он был отчаянный игрок и за деньги готов был на все. Сварливый и неуживчивый, он во всякое время, не задумываясь, хватался за нож, вследствие чего и получил свое прозвище Матадиес; настоящее же имя этого человека было Хосе Камот; родился он в Уресе, тогдашнем главном городе Соноры.

Ко всем его многочисленным качествам следовало еще добавить безусловную скромность и скрытность, — ему можно было смело доверить любую тайну, — затем смелость и силу льва, и замечательную добросовестность в исполнении всех своих уговоров, в силу того, что он находил это всегда более выгодным, чем обман, но отнюдь не в силу того начала, которое некоторые люди называют совестью, а сверх всего того, глубокое и основательное знание жизни прерий. Словом, это был один из тех людей, которых некоторые ищут днем с огнем для того, чтобы сводить кое-какие счеты со своими ближними, но только он любил, чтобы ему платили щедро, без этого он не соглашался и пальцем шевельнуть.

Во всем остальном это был славный и веселый товарищ, всегда находчивый и беспечный, — как человек, совесть которого спокойна и ни в чем не упрекает его, что не мешало ему с большей готовностью пырнуть ножом друга, чем дать мельчайшую монету нищему бедняку.

Друг и приятель его Редблад, такой же кандидат на виселицу, несмотря на все свои усилия, оставался далеко позади своего приятеля и проявлял по отношению к нему безграничное восхищение и в тайне боялся его пуще грома небесного. В сущности же он ненавидел его всеми силами своей души: громкая репутация Матадиеса не давала ему спать, он страшно завидовал ему.

Таковы были в данный момент товарищи дона Торрибио де Ньебласа, вместе с которыми он теперь сидел в засаде, подкарауливая путников, о которых только что упомянул Матадиес.

Им пришлось ждать недолго.

Всадники выехали из леса. Их было человек десять или двенадцать. Все они были на добрых конях и так плотно укутаны в свои плащи, что даже и днем их лиц нельзя было бы разглядеть, тем более, что широкие поля их сомбреро были низко опущены на глаза. Единственно, что можно было разглядеть в этой темноте, так это стволы ружей и металлические ножны сабель, привешенных к поясу и блестевших при луне.

Вопреки обычаю жителей степей и вопреки всем ожиданиям Матадиеса, всадники ехали не по двое в ряд и не гуськом один за другим, как индейцы, а выехали из леса все разом, развернутым фронтом, на расстоянии приблизительно пятнадцати футов друг от друга, занимая пространство более ста шагов.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15