Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мефодий Буслаев - Маг полуночи (Мефодий Буслаев - 1)

ModernLib.Net / Детские / Емец Дмитрий / Маг полуночи (Мефодий Буслаев - 1) - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Емец Дмитрий
Жанр: Детские
Серия: Мефодий Буслаев

 

 


Емец Дмитрий Александрович
Маг полуночи (Мефодий Буслаев - 1)

      Дмитрий Емец
      Мефодий Буслаев. Маг полуночи.
      Мефодий Буслаев - 1
      Аннотация
      В Книге Судеб записано, что Мефодий Буслаев пройдет лабиринт Храма Вечного Ристалища в день своего тринадцатилетия. Мальчишка, родившийся в минуту полного солнечного затмения, впитал тайный страх миллионов смертных. Именно тогда в нем пробудился дар. Благодаря своему дару, не осознавая того, он аккумулирует в себе самые разные энергии окружающих: любви, боли, страха, восторга, злости - и трансформирует их в абсолютную магию. Его дар и то, что он вынесет из Храма Вечного Ристалища, нужны стражам Тьмы, нужны и стражам Света... Как, сделав выбор между Светом и Тьмой, остаться собой? На этот вопрос Мефодию придется искать ответ самому...
      ПРОЛОГ
      ТИБИДОХС. КАБИНЕТ САРДАНАПАЛА ЧЕРЕЗ ТРИ ГОДА ПОСЛЕ РОЖДЕНИЯ ТАНИ ГРОТТЕР И ЗА СЕМЬ ЛЕТ ДО ЕЁ ПОЯВЛЕНИЯ НА
      О. БУЯНЕ
      В камине главы Тибидохса Сарданапала Черноморова пылал огонь. Питекантроп Тарарах на корточках сидел у камина и поджаривал шашлык, нанизанный на шпагу. Мясо вкусно шкворчало и постреливало каплями жира.
      - Оно, конечно, баранина ничего, да только с мамонтятиной всё равно какое сравнение, слёзы одни! - ворчал Тарарах. - А на чём я жарю? Семь магов в школе, все головастые - жуть, один даже академик, и хоть бы кто удосужился нормальные шампуры наколдовать. Спасибо, я годков двести назад у маршала Даву шпажонку отобрал. Хорошая шпажонка - аккурат на двенадцать кусков.
      Тарарах не преувеличивал. В кабинете академика действительно находились все семь тибидохских преподавателей - сам Сарданапал, Великая Зуби, Ягге, Поклёп, Медузия, Соловей О. Разбойник и профессор Клопп. Причём находились по поводу, который никак нельзя было назвать приятным.
      Усы Сарданапала безнадёжно подрагивали. Их бунтующие кончики крепко держал на затылке золотой зажим. Это был верный признак, что глава школы Тибидохс настроен на серьёзный лад.
      - У меня две новости: плохая и омерзительная. С какой начать? - спросил академик.
      - Сарданапал, пожалей старуху. Начни с плохой. Я заканчиваю вязать Ягунчику шапку. Если сейчас ошибусь - придётся много распускать, - осторожно заметила Ягге, поднимая от спиц глаза.
      - Но-но, не скромничай! Не старьте старых стариков, они моложе молодцов! Забыла, как заговаривать спицы, чтобы они вязали сами? улыбнулась Великая Зуби.
      - Мой Ягунчик не любит наколдованные шапки. Он говорит, что у него в них уши не помещаются, - возразила Ягге.
      Маленький Ягун, живой как ртуть, был любимчиком бабуси и большой проблемой всего остального Тибидохса. На месте он не мог усидеть вообще. Пару раз его снимали с пылесоса на полдороге на Лысую Гору, а один раз нашли у Жутких Ворот, которые он пытался открыть гвоздиком, используя его как отмычку. Помешал пустяк: гвоздик оказался на сантиметр короче.
      - Да, уши у Ягунчика редкостные. Не удивлюсь, если мальчишка будет хорошо играть в драконбол. Они позволят ему недурно планировать и закладывать крутые повороты, - кивнул Соловей О. Разбойник.
      Сарданапал укоризненно кашлянул.
      - Сегодня утром я закончил кое-какие расчёты. Через три дня, в пятом часу вечера, произойдёт полное солнечное затмение. Оно продлится семь с половиной минут - максимальный астрономически возможный срок для солнечного затмения. Здесь, на Буяне, мы ничего не увидим. Зато Москва полностью окажется в чёрной тени. От одной окраины до другой. На семь с половиной минут город провалится во мрак...
      Тарарах слизнул с пальцев жир и присмотрелся к мясу.
      - В своей жизни я видел кучу затмений. И никогда ничего... Разве что как-то в палеолите бойкий парнишка из соседнего племени воспользовался паникой и стибрил у меня отличный каменный топор.
      - Тарарах, затмение, о котором я говорю, не заурядное. О нём предупреждал ещё Древнир. А Древнир не был склонен к пустой панике, - сказал Сарданапал.
      - Насколько я понимаю, затмение - это и есть обещанная плохая новость. А теперь омерзительную Я начинаю входить во вкус! - произнесла Медузия.
      - Вот и она. Его назовут Мефодий Буслаев. Он появится на свет спустя две минуты, как скроется солнце. Древнир не сомневался, что у мальчишки будет дар .
      - Многие младенцы постучатся в дверь мира в эти семь с половиной минут. Возможно, дар будет у кого-то другого, - резонно возразила Медузия.
      - Нет, Меди. Я убеждён, что дар будет именно у него. Слишком много совпадений. Расположение звёзд, место и время рождения, затмение, и, главное, кровь. В роду у мальчишки было немало волшебников. В Средние века одну из его прапрапра... сожгли на костре. Она насылала на своих соседей чуму взглядом и делел это чаще, чем требует обычная вежливость.
      - А есть какая-то надежда, что Мефодий Буслаев не осознает своего дара ? - осторожно спросила Медузия.
      - Надежда умирает последней. Однако в данном случае она скончалась ещё до появления мальчугана на свет, - мрачно пошутил академик.
      Сарданапал встал и, не глядя ни на кого, стал прохаживаться по кабинету.
      - Белые маги? Чудесно! Тёмные маги? Замечательно!.. Но мы забыли о тех, чьи силы во много раз превосходят нашу ворожбу и наши заклинания! О тех, кто древнее египетских пирамид! О стражах мрака! О стражах света! Вот кому нужен его дар ! - убеждённо произнёс он.
      - Но Сарданапал! Наверно, ты преувеличиваешь. Возможно, стражи мрака и тьмы ничего не знают о Мефодии Буслаеве, - осторожно сказала Великая Зуби.
      Поклёп Поклёпыч и профессор Клопп обменялись ироничными взглядами.
      - Они знать о мальчишке всё, если его дар стоить хотя бы один копейка! - пробурчал Клопп.
      Зажим соскочил с усов Сарданапала, и они запрыгали, дирижируя невидимым оркестром.
      - Да, профессор, да и ещё раз да! Последние столетия все мы были преступно халатны! Волшебные книги, заклинания, драконбол, свары с древними божками, не желающими угомониться, - это и стало нашим миром. Но при этом... - тут академик снизил голос до шёпота, - при этом зачем обманывать себя? В день, когда родится мальчишка, проклятая пружина вновь начнёт закручиваться, чтобы через тринадцать лет... Не хочу даже думать об этом.
      - Стражи мрака... - задумчиво сказала Медузия. - Представить только, что было время, когда я не видела разницы между магами и стражами. А потом поняла. Маги - белые ли, тёмные - не зависят от лопухоидов. Их мир существует отдельно, наш отдельно. Мы не вмешиваемся в его историю и лишь стремимся, чтобы лопухоиды не узнали о нас. Совсем другое дело стражи мрака. Им лопухоиды необходимы... Их мысли, их чувства, особенно их эйдосы...
      Поклёп мрачно посмотрел на неё:
      - Точно, Медузия! Между простыми магами, такими как мы, и стражами мрака чудовищная разница... Как между курами и индюками. Одни летают, а другие... других летают...
      - Это потому, что мы, даже тёмные, такие как Клопп и Зуби, не подпитываемся силой эйдосов, - сказала доцент Горгонова.
      - Если отбросить в сторону мораль, отказ от использования эйдосов имеет свои минусы. Дар каждого мага - белого или тёмного - задан изначально. Можно научиться владеть им, можно выучить несколько сотен заклинаний, но с годами сам дар не станет больше, разве что слегка отточится. Возьмите хоть наших учеников. Среди них есть сильные маги, а есть и такие, которые только и умеют, что заставить табурет выбросить почки и зацвести. И таких мы тоже вынуждены брать! - хмыкнула Ягге.
      - А кольцо? А артефакт? Разве они не усиливают дар? - наивно спросил Тарарах.
      Соловей О. Разбойник рассмеялся:
      - Усиливают. Но лишь до тех пор, пока ты ими владеешь. Артефакт - это как дубина у питекантропа. Делает ли она его сильнее?
      - Ещё как! Уж я-то знаю! Особенно если хорошая попадётся. Вся гладкая, ровная, а на конце чтоб с утолщением. Сучок там или чего ещё, - заверил его Тарарах. Глаза его затуманила ностальгия. - По мне, так врежешь дубиной мало не покажется. А при чём тут эйдосы? Что это вообще такое?
      - Эйдосы - это то, что стражи мрака стремятся заполучить в свои дархи, чтобы стать сильнее! - пояснила Великая Зуби.
      Тарарах хмыкнул:
      - Класс! Я тебя обожаю, Зуби! Ты умеешь всё так понятно разложить по полочкам. Представь, я не знаю, что такое "мышь", и спрашиваю тебя. Ты отвечаешь: "Милый Тарарах, мышь ловят в мышеловку". - "А что такое мышеловка?" - спрашиваю я. "Мышеловка требуется для ловли мышей". Теперь я понимаю, почему твои ученики боятся твоих уроков до дрожи.
      - Эйдос, за которым охотятся стражи мрака, - это ядро, суть одухотворитель материи, билет в вечность, ключ к бессмертию, душа. Самое главное и важное, что есть у каждого лопухоида, у нас с вами и даже у Ягге, хоть она и богиня. У каждого эйдос только один. Единственное, что нельзя подделать или скопировать с помощью магии. Лопухоид, потерявший жизнь и тело, но сохранивший эйдос, не теряет ничего. Но человек, утративший эйдос, теряет всё, даже если его тело, разум и жизнь вне опасности, - пояснил Сарданапал.
      - М-м-м... И как это выглядит? - спросил Тарарах.
      - Почти никак. Эйдос не имеет веса, формы. Или имеет. Маги спорят об этом уже несколько тысяч лет. Авессалом Приплюснутый считал, что эйдос - это невидимый драгоценный камень, который в тысячу раз ценнее любого алмаза, даже самого крупного. Экриль Мудрый был уверен, что это второе, главное сердце, которое управляет биением первого сердца. Гуго Хитрый туманно утверждал, что эйдос - это "то есть , которого нет ". Другими словами, эйдос не существует до тех пор, пок его существование не будет осознано каждой конкретной личностью. Только тогда он появляется. Однако большинство учёных, к которым относится и ваш покорный слуга, сходится во мнении, что эйдос есть у каждого, вне зависимости от того, осознаёт он это или нет. Эйдос похож на маленькую голубоватую искру или песчинку. Эта искра имеет огромную, ни с чем не сравнимую силу, именно она приобщает нас к вечности и не оставляет после смерти в гниющей плоти. Эйдос - вечная частица бытия, часть Того, Кто создал нас словом. Его не уничтожит ни дивизия горгулий, ни атомный взрыв, ни гибель Вселенной - ничто. И эту силу имеет даже один эйдос!
      Именно этим и промышляют стражи мрака. Чем больше эйдосов в дархе каждого стража - тем больше его возможности и, следовательно, выше он стоит в иерархии среди своих. Стражей нисколько не заботит, что вместе с эйдосом они отнимают у лопухоида вечность. Для них это предмет охоты - не более того.
      - Они отнимают эйдосы силой?
      - Силой эйдос отнять невозможно. Но эйдос можно отдать добровольно. Можно подарить, или продать, или обменять на алмаз, на царство, на яблочный огрызок - кто во что его оценит. С этим уже ничего не поделаешь. За сотни лет миллионы лопухоидов уже расстались со своими эйдосами, перекочевавшими в дархи к стражам мрака, - с грустью сказал Сарданапал.
      - А стражи света? Им эйдосы не нужны? - спросил питекантроп.
      - Стражи света призваны охранять эйдосы смертных, но не похищать их! Они не зачёркивают чужую вечность. Древнир, как он ни был велик, никогда не покушался ни на один эйдос. Хотя порой мне кажется, что он был не простым белым магом. Я думаю, что...
      -...он был одним из стражей света? - закончил Поклёп.
      - Возможно, - уклончиво ответил Сарданапал. - Стражи света редко кричат о себе во всеуслышание. Они уважают свободу выбора и предпочитают роль наблюдателей.
      - Но чем так опасен этот мальчишка, Сарданапал? Почему мы должны бояться Мефодия Буслаева?
      Сарданапал сел за стол и, окунув в чернила гусиное перо, сделал на бумаге замысловатый росчерк.
      - Что вы знаете о Древнире? Не как о мудрейшем маге, основателе Тибидохса, но как о человеке из плоти и крови? Немного, не правда ли?
      - Очень немного. Он не любил смешивать дела и частную жизнь. Да и вообще, когда я с ним познакомилась, он держался очень отстранённо. Мог пройти в полуметре от тебя и даже не заметить. Было похоже, что все его мысли где-то в астрале, - сказала Медузия.
      Академик кивнул:
      - Примерно так дело и обстояло. Особенно в последние годы, когда Древнир достиг такого прозрения, когда видят и прошлое, и будущее. А когда одновременно видишь и прошлое, и будущее, на настоящее времени как-то не хватает. И ты, разумеется, не знала, что у Древнира был сын?
      - Я - нет, - сказала Медузия.
      - А я знала. Но вот что с ним стало, мне неизвестно. Древнир никогда не упоминал об этом, - произнесла Ягге.
      - Это случилось осенней ночью в последний год магических войн, заметил Сарданапал. - Мир так переполнился злом, что начинал уже уставать. Древнир и его сын возвращались после какой-то встречи. Так случилось, что они вдвоём оказались в глухом лесу. И внезапно на них напали. Нежить и стражи мрака окружили их сплошной стеной. Нельзя было ни телепортировать, ни позвать на помощь, ни использовать заклинания - нападавшие всё предусмотрели и запаслись сильными артефактами. Тогда Древнир глубоко вонзил свой меч в дерево. Магия его меча, магия дерева и магия земли, с которой дерево было связано корнями, объединились, и вокруг ствола дерева образовалось узкое кольцо света. Древнир и его сын стояли в сияющем кругу, вокруг которого толпились нападавшие. Нежить копошилась, лезла друг на друга, давила передних, но не могла пробиться внутрь круга. Стражи мрака были умнее. Они встали поодаль и, не пытаясь пробиться внутрь, спокойно стояли и ждали своего часа. Они знали, что внутрь круга им всё равно не прорваться и самое мудрое - не расходовать понапрасну силы. Так прошло два дня и две ночи. Нежити становилось всё больше. Она облепила круг со всех сторон, даже копошилась внизу, под землёй. Стражи мрака всё ещё были тут. Они спокойно сидели на земле и ждали. Тут были все лучшие их бойцы - горбун Лигул, мечник Арей, Хоорс и другие. Они надеялись, что их час наступит. Древнир и его сын спали по очереди, ломая голову, как им подать сигнал и позвать на помощь остальные силы света. И вот на третью ночь, уже перед рассветом, когда Древнир, дежуривший до того, заснул, мечник Арей оскорбил сына Древнира и бросил ему вызов. Арей поклялся нерушимой клятвой мрака, что они будут биться один на один и если сын Древнира победит, то его и отца отпустят. Сын Древнира, очень горячий и молодой, принял вызов. Он вытащил из дерева меч отца, не заметив, что его кончик обломился и остался в дереве, и сделал шаг из круга...
      - И тут нежить набросилась на него? - взволнованно спросил Тарарах.
      Забыв о шашлыке, горячий питекантроп взмахнул шпагой маршала Даву, забрызгав профессора Клоппа горячим жиром.
      - Ви сбрендиль с ума! Ви метать в меня ваш скверны шашлик! - завизжал Клопп.
      - Нет. Я думаю, что бой действительно был честным. Арею не было смысла нарушать клятвы, да это и не в его правилах, - продолжал Сарданапал. - Арей и сын Древнира рубились, уставший же Древнир спал внутри круга, ничего не видя и не слыша. Думаю, что его сон был усилен чарами магов мрака. Сын Древнира хорошо владел клинком, но всё же не так, как лучший меч стражей мрака. Не прошло и минуты, как Арей обезглавил сына Древнира и пролил его кровь на землю... Нежить, почуяв кровь, совсем сорвалась с катушек. Она набросилась на спящего Древнира, но не смогла убить его из-за того, что магический круг хотя и ослаб, но всё же сохранился, ведь кончик меча остался в стволе дерева... Спустя день отряд белых магов, обшарив все окрестности, нашёл Древнира. Я тоже был там, в том отряде. Древнир всё ещё находился во власти сонных чар. Никого из серьёзных стражей мрака там уже не было. Только нежить, которую довольно быстро разогнали и которая, урча, расползлась по норам и оврагам... Древнир сам похоронил то, что нежить оставила от его сына. В полном одиночестве вырыл кинжалом могилу.
      - Я ничего не знала. Странно, что об этом никогда не говорили, сказала Медузия.
      - Об этом знали только самые близкие ученики и друзья Древнира. Он взял с нас клятву молчать об этом. Я не нарушил бы клятвы и сейчас, если бы не видел в этом острой необходимости, - сказал Сарданапал.
      - Действительно? При чём тут сын Древнира и этот мальчишка Буслаев? Что их связывает? - поправляя очки, спросила Зубодёриха.
      Академик с укором посмотрел на неё:
      - Ты спешишь, Зуби. Связи магического мира слишком сложны, чтобы их можно было постичь поверхностным взглядом. Меч Древнира пропал. Его поднял с земли и унёс горбун Лигул, бывший там с Ареем. Этот Лигул, некогда близкий друг Арея, тогда уже начинал завидовать ему и мало-помалу стал лютым врагом. Но и другом в какой-то мере он остался тоже. Есть такая вариация на тему человека, называется "заклятый друг". Какое-то время спустя Лигул нашёл способ, как сделать сильнейший артефакт света артефактом тьмы. Для этого он провёл меч Древнира через множество преображений, в каждом новом преображении делая его чуть хуже и темнее, чем он был раньше. Однако это происходило так постепенно, что сам меч не замечал перемен. Он побывал и копьём, и огненным хлыстом, и стременем, и кольцом, и чёрным кинжалом. Во всех своих воплощениях он сеял смерть и унёс множество жизней. Но эти превращения артефакта были лишь частью пути. В финале он вновь станет мечом Древнира, но мечом, превратившимся в свою противоположность. Мечом тьмы... Не знаю, прошёл ли меч все преображение и у кого он теперь? Не исключено, что всё ещё у Лигула. Уж не надеется ли горбун с его помощью попасть в Храм Вечного Ристалища, расположенный в Срединных землях, между Эдемом, где обитают стражи света, и Аидом, где находится Канцелярия стражей мрака? Да только едва ли даже мечу Древнира это по силам.
      - Храм Вечного Ристалища... Храм, над которым не имеют власти ни свет, ни тьма... Храм настолько древний, что все цивилизации Земли лишь песок у его подножия, - мечтательно повторила Ягге. - Как же, как же, бывала я там. Безумно давно. Тибидохса тогда не было и в помине, а Буян только высунул свою макушку из вод океана... Срединные земли, где-то между Эдемом и Аидом! Глупый лопухоид, вздумавший найти их на глобусе, только испортил бы зрение, а между тем Срединные земли гораздо реальнее, чем все их континенты. Вообразите огромную равнину - белый от солнца песок, сероватые островки почвы с дюжиной чахлых деревьев и камни, которые торчат из земли под немыслимыми углами. Камни стоят тесно, точно образуя коридор. Идёшь между камнями, как по спирали, - полётной магии там нет, - и внезапно взгляд натыкается на колонны. И ты понимаешь, что перед тобой нечто более древнее, чем магия, древнее и мудрее, чем даже свет и тьма. Нечто такое, над чем никто из ныне живущих не имеет власти.
      - Как египетские пирамиды? - спросил Соловей О. Разбойник. Он, хоть и отлично играл в драконбол, путешествовал мало, а в прежние годы и вовсе безвылазно сидел в родной Мордовии, подкарауливая в лесах мимохожих-мимоезжих.
      Ягге поморщилась:
      - Египетские пирамиды в сравнении с Храмом Вечного Ристалища - это так, больная фантазия на тему вертикального гробика... Ты идёшь ещё несколько часов - а Храм всё не приближается - или приближается так постепенно, что ты этого не замечаешь. А потом вдруг - не менее внезапно - ты вдруг оказываешься рядом. Двери храма всегда распахнуты. Ты можешь подойти совсем близко и увидеть пол - чёрные и белые мраморные квадраты. С другой стороны видна ещё дверь, она чуть приоткрыта, но не настолько, чтобы можно было увидеть, что за ней. А искушение велико. Тебя охватывает уверенность, что там, с другой стороны, лежит что-то безумно важное, нечто такое, перед чем тускнеют все наличествующие и утраченные артефакты... Нечто такое, ради чего те, кто жил до мрака и света, те, для кого магия была естественна, как дыхание, и построили этот колоссальный Храм.
      - А нельзя просто подойти и заглянуть? Или использовать удалённое зрение? - спросила Медузия.
      Спицы в руках у Ягге описали укоризненный полукруг.
      - Медузия, дорогая, хоть это и случилось безумно давно, но я уже тогда была далеко не наивная девочка и знала о магии достаточно. Какие только варианты я не перепробовала! Телепортация, полёт, все виды зрения, дистанционная интуиция... Бесполезно.
      - Ты не смогла, а Мефодий Буслаев сумеет? - надувая щёки, спросил профессор Клопп.
      Сарданапал сострадательно посмотрел на его крысиную жилетку.
      - Возможно, Зиги... Всё возможно. Мефодий Буслаев, который ощутит свой тёмный дар . Который, получив плащ, пройдёт в день своего тринадцатилетия лабиринт мраморных плит, пойдёт в приоткрытую дверь и, взяв то, что оставлено там древними, передаст это стражам мрака. Относительное равновесие между светом и мраком будет нарушено. Мрак разом прорвётся из всех щелей, как вода прорывается сквозь дно гнилого корабля. Тысячи эйдосов, которые ныне защищает свет, будут похищены мраком. От того, сумеет ли Мефодий Буслаев совладать с той тьмой, что изначально заложена в нём, зависит всё.
      Огонь в камине полыхнул и погас. Тяжёлые бархатные шторы надулись при полном безветрии, как корабельные паруса. Две древние черномагические книги в клетке заметались и, внезапно обратившись в пепел, осыпались сквозь прутья на ковёр.
      Ягге подняла глаза от спиц.
      - Ну вот, я так и знала!.. Петля сорвалась. А я ведь почти закончила, сказала она с сожалением.
      - Мефодий Буслаев! Он ещё не родился, а мрак уже в предчувствии его рождения! - произнесла Медузия.
      - Мефодий Буслаев... Мы будем пытаться как-то повлиять на него? Выйти с ним на контакт? Взять, наконец, в Тибидохс? - хрипло спросила Великая Зуби.
      Борода Сарданапала сделала волнообразное движение.
      - Ты что, Зуби? Этого мальчишку - и в Тибидохс? С его-то даром? Нет, дорога в Тибидохс ему навсегда заказана. Мы даже не сможем вмешаться, ибо дела света и мрака неподвластны нам, элементарным магам. Мы будем наблюдать за мальчишкой издали - не более. В таких делах любой осторожности будет мало... И запомните: никто в Тибидохсе, кроме нас с вами, не должен ничего знать о Мефодии! НИ ОДИН УЧЕНИК! В ближайшие двенадцать лет во всяком случае! Я требую, я настаиваю, я, наконец, приказываю, чтобы все принесли клятву!
      - Сарданапал, а какой именно дар у мальчишки? Я знаю, что тёмный, но как он проявится на этот раз? - спросил Тарарах. - Мы знаем, что формы его бесконечны!
      Глава Тибидохса устремил на питекантропа пылкий малоазийский взор.
      - Точно не знаю, Тарарах! Я могу лишь догадываться. И если это то, о чём я думаю, то это ужасно. Так ужасно, что я предпочту умолчать. А теперь клянитесь! Ну же! Я хочу, чтобы вы все произнесли Разрази Громус !
      Полыхнуло несколько искр - красных и зелёных. Поклёп, Медузия, Ягге, Великая Зуби, профессор Клопп... Сарданапал, внимательно следивший, чтобы поклялись все без исключения, выпустил искру последним. Тарарах, не имевший перстня, обошёлся без искры, ограничившись простым произнесением клятвы.
      Золотой сфинкс на дверях кабинета поджал лапы и уподобился мокрому несчастному котёнку.
      Множество Разрази Громусов в одном кабинете за какую-то минуту - это было много даже для видавшего виды сфинкса.
      Глава 1
      ЛУННОЕ ОТРАЖЕНИЕ
      Эдуард Хаврон тщательно выдавил на щеке угорь и, отойдя на шаг, залюбовался своей мускулатурой. Он стоял перед зеркалом голый по пояс и инспектировал сам себя, как врач из военкомата инспектирует призывника.
      - Ну разве я не атлет? Разве не красавец? Просто сам бы в себя влюбился, да на работу топать надо! - сказал он самодовольно.
      - Эдя, не втягивай живот! - крикнула из комнаты Зозо Буслаева.
      Она и через две двери знала все фокусы своего брата.
      - При чём тут живот? Это у меня такое выпуклое солнечное сплетение. И вообще под пиджаком не видно, - оскорбился Эдя, однако настроение было испорчено. Ох уж эти родные сёстры! От них приходится терпеть такое, за что любого постороннего утопил бы, как Герасим Муму.
      Тщательно почистив свои двадцать восемь зубов - согласно статистике, тридцать два зуба наличествуют лишь у трети человечества и в воображении писателей, обожающих без разбору наделять своих героев избыточной мудростью, - Эдуард Хаврон направился в единственную комнату их квартирки. Квартирка затерялась так далеко на окраинах Москвы, что порой казалось, будто Москвы вообще не существует. Зато МКАД с её бесконечными машинами была видна из окна как на ладони. Недаром они жили на самом верхнем, шестнадцатом этаже.
      Комната была разгорожена стоявшим боком шкафом, как ширмой, на две неравные части. В одной - большой - части обитала Зозо Буслаева (до всех замужеств Хаврон) с сыном Мефодием. В другой - в меру великолепный Эдя со своими семью парадными костюмами, двенадцатью парами начищенной до блеска обуви и штангой, на которой ночами уныло позванивали два блина по двадцать килограммов.
      Когда Эдя Хаврон вошёл в комнату, Зозо меланхолично пролистывала журнальчик брачных объявлений, изредка обводя самое интересное фломастером.
      По паспорту Зозо Буслаева была Зоя. Однако свой паспорт Зозо не любила. Странички паспорта содержали слишком много лишней информации. По мнению хозяйки, было бы вполне достаточно, если бы там просто значилось: Зозо. Мило, коротко, со вкусом и даёт простор воображению.
      Её сын Мефодий сидел за столом и уже минут сорок угрюмо симулировал написание сочинения по литературе. Пока что он породил только одну фразу: "По моему мнению, книги бывают нормальные и не очень". На этом его творческий пыл иссяк, и теперь Мефодий глухо маялся.
      Задумчиво потоптавшись посреди комнаты, Эдя Хаврон отправился к себе за шкаф и стал одеваться, придирчиво разглядывая рубашки и даже зачем-то нюхая некоторые из них под мышками.
      Мефодий находил, что его родной дядя похож на обезьяну. Волосы былм у Эди даже на шее. Оттуда они змейкой сбегали вниз и в районе груди переходили в неухоженную рыжеватую лужайку. Кроме того, с точки зрения того же Мефодия, Эдуард Хаврон был жутко старым. Ему было двадцать девять лет. К сожалению, несмотря на дряхлость, в дом престарелых Эдю пока не брали. Поэтому бедняге приходилось трудиться официантом в модном ресторане "Дамские пальчики". В свободное время несостоявшийся пенсионер ухлёстывал за посетительницами своего заведения, предпочитая состоявшихся богатых дам с выраженным материнским инстинктом.
      "Если я в старости буду таким, как Эдя, то выпрыгну в окно!" - решил Мефодий. Он захлопнул тетрадь с сочинением и без всякого вдохновения придвинул к себе учебник по химии. День шёл как-то криво.
      Зозо Буслаева раздражённо куснула фломастер и, пририсовав одной из фотографий рога, украсила её дюжиной прыщей.
      - Нет, вы посмотрите, какой хам! Я бы таких убивала на месте! Что он пишет! "Дама с квартирой и машиной, спою серенаду на твоём балконе! Твой пупсик. Возраст - 52 г. Вес - 112 кг. Звонить с 21 до 22 в ресторан "Пчёлка" на Цветном. Спросить Виктора", - воскликнула она с негодованием.
      - Знаю я эту "Пчёлку". Гаденький такой полуподвальчик. Последний раз они мыли стаканы в день открытия. С тех пор стаканы стерилизуются только тогда, когда в них оказывается водка... - капризно сказал Эдя.
      - Ты закончил? - спросила Зозо. Она была в курсе, что Эдя обожает ругать чужие рестораны.
      - Нет, не закончил! И цены у них в "Пчёлке" не круглые. Что это за цена? Шестьдесят два пятьдесят или сто семь восемьдесят? Какой дурак это всё будет складывать? Чем выше класс заведения - тем круглее цены. Клиенту проще настроиться на великодушие - а тут он машинально достаёт калькулятор, машинально начинает считать и в результате жадничает! - сказал голос из-за шкафа.
      Зозо зевнула.
      Мефодий повертел в руках учебник по химии, отодвинул его и, прислушиваясь к своему внутреннему состоянию, потрогал пальцем учебник по истории. Потрогал очень осторожно и снова прислушался к своим ощущениям. Нет, снова не то... Ни одна струна в душе не дрогнула. Ни желания, ни даже полужелания чем-либо заниматься. Да что же сегодня такое?
      - Интересно, псих весом сто двенадцать килограммов мог бы оборвать балкон? - спросил он.
      - У нас нет балкона! - сказала Зозо.
      - И машины тоже нет! Иначе бы мне не приходилось вечно ловить такси. У меня есть только мобильник, куча одежды и честное благородное сердце! добавил Эдя.
      - Что-что у тебя с сердцем? Ты что-то сказал? - невнимательно переспросила Зозо.
      - Я сказал, что все меня достали. Особенно твой лоботряс со своими фокусами! - обиделся Эдя.
      Он наконец окончательно определился с рубашкой и появился из-за шкафа. Теперь, чтобы окончательно стать официантом, ему не хватало только бабочки. Но её он обычно цеплял уже на работе.
      - Мой лоботряс? Какие у тебя претензии к Мефодию? - напряглась Зозо.
      - Он знает какие! Мои претензии большие, как кит, и серьёзные, как бандитская крыша!
      Эдуард неожиданно наклонился и крепко взял Мефодия за ухо.
      - Слушай сюда, жертва нетрезвой акушерки! Ещё раз выгребешь у меня из кошелька мелочь - я тебя порву, как грелку, и мне ничего не будет! У меня белый билет! - ласково обратился он к нему, скаля мелкие, как у хорька, зубы.
      Эдуард Хаврон был просто патологический жмот. Порой Эдю совсем переклинивало, и он даже на туалетной бумаге начинал проводить фломастером линии, ставя рядом с линией свою подпись. К счастью, это бывало не чаще, чем раза два в год, когда он проигрывался в карты или на игровых автоматах.
      - Я не брал, - сказал Мефодий.
      - Ты не думай, что я дурачок. Я только в профиль дурачок!.. На сколько кнопок был застёгнут мой бумажник сегодня утром? На две! А я всегда застёгиваю его только на одну! И никогда не задвигаю до самого конца молнию в отделении для мелочи!
      - Сам следи за своими кнопками! Мам, твой родственник меня убивает! Я буду одноухий и... ай... уродливый! - сообщил Мефодий, морщась от боли. Дядя очень больно впивался в ухо ногтями. Возможно, белый билет ему дали на законном основании, хотя и взяли за него триста баксов.
      "Вот осёл я! Вторая кнопка! Надо же было засыпаться на таком пустяке", - подумал Мефодий.
      Ногти на ухе сомкнулись, как клещи.
      - Ты всё понял, малявка? Как насчёт дубля? - прошипел Эдя.
      - Ай! Отстань, олух!.. Купи себе надувного дедушку! - огрызнулся Мефодий.
      - Что ты пропищал? А ну повтори! Повтори, кому говорят! - вскипел Хаврон.
      - Мальчики, мальчики! - примирительно захлопотала Зозо. - Может, бросим ссориться из-за пустяков? Ну что, пису пис и всё такое прочее?
      Хаврон неохотно выпустил ухо племянника.
      - Пису пис! Только пусть зарубит себе на носу: ещё раз поймаю порву! - повторил он.
      - В другой раз фигли ты меня поймаешь! - вполголоса сказал Мефодий.
      К счастью для него, Эдя уже не слушал. Впрыгнув в одну из пар своих любимых ботинок, он смахнул с них щёткой невидимые миру пылинки и устремился в большой город на ловлю чаевых и удачи.
      ***
      Мефодий и его мать остались в квартире одни.
      Зозо Буслаева отложила журнал и задумчиво посмотрела на сына. Обычный двенадцатилетний подросток - во всяком случае, выглядит обычным. Худой, с узкими плечами. Ростом тоже не отличается. В строю на физкультуре среди пятнадцати мальчишек своего класса стоит девятым. Зато как будто ловкий. В футбол играет хорошо, бегает неплохо. Когда надо залезть на канат - тут он вообще первый. К сожалению, стоять девятым в строю приходится чаще, чем забираться на канат.
      А внешне... внешне, пожалуй, не без изюминки.
      Сколотый на треть край переднего зуба, длинные русые волосы, схваченные сзади в хвост. Уникальность этих волос состоит в том, что Мефодия не стригли ни разу с момента рождения. Вначале этого не делала сама Зозо, потому что ребёнок брыкался, отбивался и кричал как резаный, а затем подросший Мефодий стал утверждать, что ему больно, когда ножницы касаются волос. Было ли это правдой или нет, Зозо не знала, но однажды, лет пять назад, когда она попыталась выстричь прилипший к волосам сына кусок пластилина, то увидела на ножницах кровь, неизвестно откуда взявшуюся.
      Зозо Буслаева панически боялась вида крови. Это осталось у неё с детства, когда, порезав кухонным ножом руку, она решила, что истекает кровью. Родителей дома не было. Растерявшаяся Зойка забилась в шкаф и, скуля от ужаса, переживая в своём воображении сотни агоний, просидела там полтора часа, пока не вернулась мать и не распахнула всхлипывающую дверцу. Порез оказался пустячным, однако ужас никуда не ушёл и, один раз поселившись, устроился на постоянное жительство. Вот и тогда, пытаясь отстричь Мефодию прядь с пластилином, Зозо услышала тот ужасный гулкий и настойчивый звук, который бывает, когда что-то капает на линолеум. Зажмурившись, она стояла посреди кухни и ощущала, как кровь заливает ей шерстяные носки. Когда, переборов себя, Зозо всё же открыла глаза - ножницы были совершенно сухими, если не считать маленького бурого пятнышка.
      Кроме волос, было в Мефодии ещё нечто, что никак не вписывалось в схему, именуемую "двенадцатилетний подросток". И это были глаза. Раскосые, не совсем симметричные и совершенно неопределённого цвета. Кто-то считал, что они серые, кто-то - что зелёные, кто-то - что чёрные, а пара человек готовы были под присягой поклясться, что они голубые. В действительности же цвет их менялся в зависимости от освещения и настроения самого Мефодия.
      Порой, особенно когда сын начинал злиться или бывал чем-то взволнован, Зозо - если ей случалось оказаться рядом - ощущала странное головокружение и слабость. Ей чудилось, что она бесконечно опускается на лифте в чёрную узкую шахту. Она почти наяву видела этот лифт с тусклыми лампами, плоскими железными кнопками и жирной надписью маркером: "Добро пожаловать по мрак!" Видела и всё никак не могла стряхнуть наваждение.
      Самое большое потрясение она испытала, когда Мефодий был ещё ребёнком. Тогда его сильно напугала собака. Это была глупая овчарка, которая обожала молча, даже без рычания, бросаться на людей и , не кусая, сшибать их лапами. На некоторое время овчарка нависала над человеком, сея ужас и наслаждаясь произведённым эффектом, а после убегала. Однако трёхлетний Мефодий этого не знал. В его представлении пёс напал всерьёз. Растерявшаяся Зозо даже не услышала , как Мефодий закричал. Она только поняла , что её сын крикнул и впился в собаку взглядом. Овчарка добежала до Мефодия, сбила его с ног, а затем вдруг сама с какой-то нелепой комичностью опрокинулась на бок да так и осталась лежать, с ниткой слюны, поблёскивающей на клыках. Как потом говорили во дворе, у овчарки неожиданно случился разрыв сердца.
      Зозо после долго не могла прийти в себя. Она не в состоянии была забыть тёмное пламя, вспыхнувшее на миг в глазах у сына. Это было нечто, что невозможно описать, чему не подходят банальные слова, вроде "свечение", "языки пламени", "огненные струи" и так далее. Просто в зрачке появилось нечто, о чём даже она, мать, не могла вспоминать без содрогания.
      Но в конце концов Зозо выбросила всё из головы. На своё счастье, она была особой легкомысленной. Она постоянно пыталась устроить свою личную жизнь, и это отнимало у неё всё время и все силы. Мефодий знал только, что вначале был папа Игорь. Потом жизнь скатала папу Игоря в коврик и куда-то его утащила. Теперь он появлялся раз в два-три года, лысеющий, побитый молью и судьбой, приносил букетик в три гвоздики жене и китайский пистолет сыну и хвалился, что у него всё хорошо. Новая жена и фирма, занимающаяся ремонтом стиральных машин. Однако Эдя Хаврон, всё про всех знавший, утверждал, что дела у папы Игоря идут не блестяще и ремонтом стиральных машин занимается не его фирма, а он сам. Иногда же Эдя Хаврон клеймил господина Буслаева-старшего нехорошим словом "пэ-бэ-о-юл недоделанный".
      После папы Игоря в судьбе Зозо и Мефодия были дядя Лёша, дядя Толя и дядя Иннокентий Маркович. Дядя Иннокентий Маркович задержался надолго, почти на два года, и доставал Мефодия своими придирками. Заставлял вешать брюки по стрелочке, самого стирать носки и называть его по имени-отчеству. Потом дядя Маркович куда-то испарился, а остальных дядей Мефодий уже не запоминал, чтобы сильно не перегружать свою юную память.
      "Забьёшь клетки башки всякой ерундой, а потом на уроки места не хватит!" - рассуждал он.
      Зозо Буслаева почесала лоб. Она смутно ощущала, что случившееся нельзя оставлять так просто. То, что Мефодий залез в кошелёк к Эде, крайне серьёзно. Она, как мать и как женщина, должна теперь замутить что-нибудь педагогическое в духе того, что завещал мудрый Макаренко. Наказать, что ли, или, во всяком случае, быть строгой. Вот только беда, Зозо не совсем представляла, как это быть строгой. Она и сама по жизни была разгильдяйкой.
      - Гм... Сын, я хочу поговорить с тобой! Ты не будешь больше брать у Эди деньги? - спросила она.
      - Знаешь, сколько я у него взял? Десять рублей и ещё пятьдесят копеек! Мне не хватало, чтобы доехат до школы на маршрутке. На автобусе я не успевал, потому что проспал, - неохотно сказал Мефодий.
      - А почему у меня не попросил?
      - Тебя не было. Ты знакомилась с тем немцем, который оказался турком и назначил тебе свидание в восемь утра в метро, - сказал Мефодий.
      Зозо слегка покраснела:
      - Не смей так говорить с матерью! Я сама так захотела!.. А словами у Эди нельзя было попросить? Разве бы он не дал?
      Мефодий хмыкнул:
      - У нашего Эди? Словами? У него кирпичом надо просить, а не словами. Он бы тысячу лекций прочитал. Типа: "Я сам вкалывал с семи лет в поте физиономии, и никто мне ничего не давал. А тебе уже почти тринадцать, а ты бездельник, даун и дурак. Тайком куришь и вообще иди пожуй хлебушек".
      Зозо Буслаева вздохнула и сдалась. Её братец, действительно, рано начал проявлять деловую смекалку. В семь не в семь, а в семнадцать лет он уже торговал на Воробьёвых горах матрёшками и будённовками, за что его не раз били нехорошие конкуренты. Правда, вскоре Эде надоело торчать под открытым небом, ловя насморки и ветры. Пролежав три недели на обследовании в психушке, он откосил от армии и устроился в ресторан. Его широкие плечи и страстный взгляд патентованного шизофреника, коронованного соответствующим билетом, рождали у посетительниц "Дамских пальчиков" нездоровый аппетит и желание повторить двойной кофе с ликёром.
      - Меф! - подытожила Зозо. - Возможно, ты прав и Эдя зануда, но обещай мне, что никогда больше...
      - Никогда так никогда! Буду ездить в школу на выхлопной трубе у маршрутки! - пообещал Мефодий.
      Зозо вздохнула и пошла было на кухню, но внезапно какая-то запоздалая мысль нагнала её и легонько толкнула в спину. Зозо остановилась.
      - Сынуля, сегодня вечером ко мне в гости заскочит один... э-э... человек... Ты не хотел бы куда-нибудь сходить? Например, к Ире, - предложила она с видом кошки, которая роется лапкой в ванночке с песком.
      - И не болтаться под ногами? - понимающе уточнил Мефодий.
      Зозо задумалась. Когда борешься за свою судьбу и пытаешься устроить жизнь, двенадцатилетний сын - это уже компромат почище паспорта.
      - Что-то вроде того. Не торчать в кухне, не булькать в ванной, не заходить каждую минуту за всякой ерундой и не болтаться под ногами. Вот именно! - решительно повторила Зозо.
      Мефодий задумался, прикидывая, что можно выторговать под это дело.
      - А как насчёт моего огромного желания делать уроки? Скоро конец четверти. Я официально предупреждаю, что нахватаю вагон годовых троек, заявил он.
      Вообще-то он их уже нахватал, но теперь появился прекрасный случай найти другого виноватого. Упускать его было бы грех.
      - Это наглый шантаж! Может, ты сделаешь уроки сейчас? До вечера ещё полно времени, - беспомощно сказала Зозо.
      Мефодию почудилось на миг, что он увидел слабое сиреневое свечение, которое Зозо выбросила в пространство. Бледнея, свечение стало распространяться к границе комнаты, как капля краски на мокрой бумаге. Мефодий привычно, не отдавая себе отчёта в том, что делает, впитал его, как губка, и понял: мать сдалась.
      - Нет. Сейчас у меня нет вдохновения делать уроки. Мой звёздный час наступает именно вечером. Днём я не в теме, - сказал Мефодий.
      Самое смешное, что это было правдой. Чем ближе к ночи, тем чётче начинал работать его мозг. Зрение становилось острее, а желание спать, столь сильное утром на первых уроках и днём, исчезало вовсе. Порой он жалел, что занятия в школе начинаются не с закатом и идут не до рассвета. Зато утром он бывал обычно вял, соображал плохо, а ходил вообще на автопилоте.
      Без десяти восемь Зозо решительно выпроводила Мефодия из квартиры.
      - Иди к Ирке и сиди у неё! Я тебе позвоню, когда дядя уйдёт! - сказала она, целуя его в щёку.
      - Ага. Ну всё, пока! - сказал Мефодий. Он уже мысленно ушёл.
      - Я тебя люблю! - крикнула Зозо и, захлопнув дверь, кинулась приводить себя в порядок. Она была сосредоточенна, как полководец перед главной в жизни битвой. За следующие десять минут ей предстояло помолодеть на десять лет.
      Мефодий некоторое время бесцельно потолкался на площадке, а затем вызвал лифт и спустился. Выходя из подъезда, он увидел, как из припаркованного у дома автомобиля выбирается неприятный экземпляр мужского пола с большим букетом роз и бутылкой шампанского, которую он держал с той осторожностью, с какой ополченец подаёт к орудию снаряд. Хотя теоретически тип мог идти в гости в другую квартиру, Мефодий мгновенно сообразил, что это новый поклонник Зозо. Это не было даже предположением. Просто он знал это, и всё. Знал на все сто процентов, как если бы на лбу у мужчины была табличка: "Я иду к Зозо! Я её типаж!" Приземистый, с сизой щетиной, двойным подбородком и почти без шеи, новый дядя походил на кабанчика, по недоразумению или в результате генетического сбоя родившегося человеком.
      Мефодий застыл, разглядывая его. Он даже не сообразил отойти от двери подъезда.
      - Чё встал? Не торчи тут, парень! Брысь! - сказал экземпляр мужского пола, сделав тщетную попытку обойти Мефодия с фланга.
      - Это вы мне? - с ненавистью спросил Мефодий.
      - Тебе. А теперь пошёл вон отсюда! Отвали! - рявкнул экземпляр и, бесцеремонно оттолкнув Мефодия, протиснулся в подъезд, дверь которого ещё не успела закрыться.
      Мефодий спокойно проводил его взглядом. Потом отыскал ржавый гвоздь, подошёл к автомобилю, огляделся и тщательно вставил его кончик в протектор задней шины с тем расчётом, что, когда машина тронется, гвоздь войдёт глубже и проткнёт её. Некоторое время Мефодий созерцал свою работу, испытывая чувство творческого неудовлетворения. Одного гвоздя ему показалось мало. Он нашёл донышко от бутылки и поселил его под передней правой шиной, а на выхлопную трубу надел шарик, прикрутив его проволокой. Жаль, его не окажется рядом, когда шарик начнёт раздуваться, а потом лопнет. Ну да ничего - пусть кто-нибудь другой насладится этим зрелищем.
      - Это ты не болтайся у меня под ногами! Понял? - сказал Мефодий, обращаясь к машине.
      Он не испытывал ни малейших угрызений совести. Никто не просил этого заплывшего жиром борова приезжать к его матери с веником роз.
      ***
      Северный бульвар медленно погружался в объятия вечера. Его каменные бока окутывались тенями, а угловой дом загадочно смялся и отодвинулся вглубь. Пропорции шалили. Внезапный порыв ветра хлестнул Мефодия по лицу смятой газетой. За газетой, азартно подпрыгивая и пытаясь догнать, прокатилась пустая пивная банка. Почему-то это просто событие показалось Мефодию страшно важным.
      "Если первой на дорогу выкатится банка, мать прогонит этого типа!" быстро загадал он, кидаясь за ними следом. Но, увы... первой на проезжую часть вырвалась и тотчас же попала под грузовик газета. Банка выкатилась за ней следом и разделила её трагическую судьбу.
      - Свинство! Не прогонит! Разве что сам упрётся! - буркнул Мефодий.
      Он с таким раздражением уставился на газету, что... нет, разумеется, ему это только померещилось. Газета не могла вспыхнуть без всякого повода. К тому же её сразу умчал ветер, так что ни о чём нельзя было говорить наверняка.
      Мефодий выбросил всю эту ерунду из головы. Он перебежал дорогу, перемахнул через чугунное ограждение бульвара и направился к Ирке.
      Ирка была его хорошим другом, именно другом. Слово "подруга" рождает у нездоровых людей нездоровые ассоциации, слова же "знакомая" или "приятельница" отдают чем-то тухлым. Так говорят о тех, в ком не уверены. Ирка же была другом, причём с большой буквы.
      Ирка жила в соседнем доме, и к ней можно было заявиться - что особенно, согласитесь, ценно - в любое время суток и без звонка. Даже часов в двенадцать ночи, поскольку жила Ирка на втором этаже, а жильцы первого были так любезны, что отгородились от мира очень удобной фигурной решёткой.
      Бабушка Ирки не чинила никаких препятствий. Она так обожала её, что для неё каждое желание внучки было даже не законом, а приказом по подразделению. Родители же... Но об этом чуть ниже.
      Было ещё не так поздно. В окне за лоджией первого этажа горел свет. Сквозь незадёрнутые шторы видно было, как у шкафа стоит усатая женщина гренадёрского сложения и что-то переставляет на полках. По этой причине Мефодий решил воспользоваться самым скучным способом появления в гостях из всех существующих - а именно сделать это через дверь. Крайне неприятно, когда тебя сталкивают тычками швабры через фигурную решётку.
      Поднявшись на второй этаж, он позвонил и почти сразу услышал, как в коридоре зашуршали шины. Это было даже не шуршание, а лёгкий, но отчётливый звук не до конца надутых резиновых покрышек, которые на мгновение прилипают к линолеуму.
      - Ир, это я, Меф! - крикнул Мефодий, чтобы не заставлять Ирку смотреть в глазок.
      Замок щёлкнул, дверь открылась. Мефодий увидел тёмный коридор и яркое жёлтое пятно света, пробивавшееся из открытой настежь двери комнаты. В световом пятне стояла инвалидная коляска с небольшой, ссутулившейся в ней фигуркой, на ноги которой был наброшен плед.
      - Привет! Забегай! - пригласила Ирка.
      Она ловко развернулась в узком коридоре и нырнула в свою комнату. Мефодий последовал за ней. Комната Ирки отличалась от остальных комнат уже тем, что в ней не было ни одного стула. Вдоль стен на разной высоте были протянуты блестящие металлические поручни. Ирка ненавидела звать бабушку, когда нужно было перебраться в кресло или, наоборот, выбраться из него.
      У окна мерцал монитор компьютера. До прихода Мефодия Ирка сидела в чате. Разложенный диван был завален книгами и журналами. Ирка вечно читала по двадцать книг сразу, не считая учебников. Причём читала не последовательно, а кусками из разных мест. Странно, что при таком хаотическом чтении книги не перемешивались у неё в голове.
      - Что ты стоишь, как одинокий тушканчик? Разгреби себе место и садись! А я сейчас! Только скажу народу, что меня нету, - сказала Ирка, кивая на кровать.
      Она подъехала к компьютеру и быстро набрала:
      "Все брысь! Ушла на фронт! Я".
      - Ну вот, вежливость прежде всего! А то народ будет думать, что меня похитили, - сказала она, поворачиваясь к Мефодию.
      Тот сел было на кровать, но ему как-то не сиделось. В поясничном отделе его позвоночника словно находился вечный двигатель.
      - Пошли лучше на кухню. Я бы чего-нибудь перекусил, - сказал он.
      Ирка фыркнула:
      - Ни фига себе заявленьице! Ну это уже к Бабане. Я знаю о холодильнике только то, что его дверца открывается на себя.
      - Ну что, пошли? - повторил Мефодий.
      - Это ты "пошли", а я "поехали". Я же гоночная машина, - пояснила Ирка.
      Мефодий давно заметил, что Ирка, как и многие инвалиды, обожает шутить над собой и своим креслом. Но когда кто-то другой пытается острить по этому же поводу - её чувство юмора иссякает на глазах. Она протянула руку к пульту, и коляска быстро покатилась по коридору на кухню. Мефодий едва успевал за ней. Всё-таки колесо всегда даст фору ногам, разумеется, если по дороге не попадётся забор.
      Всё случилось восемь лет назад. Ирке тогда было четыре. Автомобиль, на котором Ирка и её родители возвращались с дачи, выкинуло на встречную полосу под рейсовый автобус. Отец и мать Ирки, ехавшие на передних сиденьях, погибли. Ирка же с травмой позвоночника и двумя длинными, почти параллельными шрамами от двух кусков железа, рассёкших спину, начиная от левого плеча, оказалась в инвалидной коляске. Ирке ещё повезло, что у неё была энергичная и довольно молодая бабушка. Хотя в этом случае о везении лучше было вообще не заикаться. За такие рассуждения можно было схлопотать в глаз миниатюрными ножницами.
      В кухне грохотал "Нотр-Дам". Бабушка Аня - она же Бабаня - восседала на высокой табуретке у микроволновки. Дожидаясь, пока разогреется цыплёнок с картошкой-фри из магазина "Готовая еда", Бабаня слушала партию горбуна и дирижировала разделочным ножом. Правильных бабушек нынче осталось мало. Они вымерли, как мамонты. Тому, кто считает, что бабушки пятидесяти лет должны ходить в платочках и весь день колдовать у плиты, пора сдать своё воображение на свалку.
      Бабаня с удивлением уставилась на Мефодия. Слушая "Нотр-Дам", она пропустила момент, когда он пришёл.
      - Привет, Меф! Я рада тебя видеть! - сказала она.
      От её головы оторвалось и распространилось по комнате слабо-жёлтое свечение с некоторыми зелёными вкраплениями. "Не то чтобы, конечно, совсем в восторге, но рада!" - не задумываясь, как он это делает, расшифровал Мефодий. Он дождался, пока свечение перестанет быть частью Бабани и распространится по комнате, затем втянул его и ощутил, что стал сильнее. Может, на какую-то миллионную часть от того, что было прежде, но всё же... И опять это случилось инстинктивно, без вмешательства разума. Просто Мефодий понял, что всё так и есть, а как он это делает и зачем - осталось за кадром. Когда мы дышим, мы не задумываемся о том, что дышим. Мы дышми даже во сне. Мы дышали бы, даже не зная, что существует дыхание. Так и Мефодий не подозревал, что вбирает энергии чужих эмоций.
      - Меф, иди сюда, мой лохматик! Я тебя обниму! - проговорила Бабаня.
      - Запросто! Только ножик положите! - сказал Мефодий. Бабаню он любил.
      Бабаня не без интереса посмотрела на нож в своей руке. Кажется, она уже успела забыть, что держит его, хотя совсем недавно вскрывала им упаковку. Волосы Бабани чем-то смахивали на волосы Медузии, хотя с Медузией она была не в родстве, да и вообще встречаться им не приходилось.
      - Говорят, весной у многих психов случаются рецидивы. По улицам начинают бродить табуны маньяков, - задумчиво произнесла она.
      - Бабань, уже почти май. А крыша едет в марте, - сказала Ирка.
      - А вот и не говори. Это у тебя в марте, а у меня она едет каждый день. Особенно, когда все кидаются на явно неудачное платье, а самое удачное висит в сторонке и мечтает о моли, - произнесла Бабаня.
      У неё было маленькое ателье в полуподвале, которое она любила называть "Дом мод имени меня". Кроме самой Бабани, в её "Доме мод имени меня" работали ещё две девчонки. Одна из них была страшная болтушка, а вторая всё время болела, причём как-то так хитро, что её никогда не оказывалось по домашнему телефону. Она всегда "вышла к доктору и ещё не вернулась". "Я больше люблю вторую. От неё уши не болят", - говорила Бабаня.
      - Бабань, Меф хочет есть! - сказал Ирка.
      - Запросто, - согласилась Бабаня. - Где холодильник - знаете. С микроволновкой тоже разберётесь. А я пошла. К завтрашнему утру мне велено сообразить такое платье, в котором следовательша, в третий раз выходящая замуж, выглядела бы наивной, как регентша церковного хора.
      - Ага, Бабань, хорошо! Мы разберёмся! - сказала Ирка.
      Она лучше Мефодия знала, что Бабаня не особенно любит готовить. Зато целыми тележками скупает в супермаркетах йогурты, колбасу, апельсины, заморозку в пакетах и готовые обеды. Для Мефодия же многое было в диковинку. Например, где это видано, чтобы верхний из отсеков морозильника был почти до половины забит мороженым, и Бабаня даже не пыталась сосчитать, сколько там порций. Жадненький Эдя со своей привычкой расчерчивать карандашиком туалетную бумагу выпал бы в осадок, если бы узнал об этом.
      Бабаня, напевая, ушла, а Мефодий и Ирка остались на кухне. Ничего разогревать они не стали. Ограничились тем, что извлекли из холодильника побольше мороженого и большую палку колбасы. Колбасу Мефодий профессионально постругал ножом - нахватался у Эдьки, который начинал поваром, - а потом стал есть мороженое, орудуя вместо ложки кружком копчёной колбасы. Так ему казалось вкуснее.
      - У тебя классная бабушка, - сказал Мефодий с набитым ртом.
      - Вся в меня, - согласилась Ирка. - Только она терпеть не может, когда её называют бабушкой. Ко мне тут училка новая пришла по русскому - они же ко мне домой ходят, ты знаешь - и говорит ей: "Здравствуйте, бабушка!" А Бабаня рассердилась: "Это вы, - говорит, - бабушка, а я человек!"
      - И то верно. Родители тоже люди. Что, они виноваты, что ли, что они родители? - согласился Мефодий.
      Он вдруг вспомнил, как и при каких обстоятельствах познакомился два года назад с Иркой. С одним своим приятелем - уже бывшим - он пробегал мимо её подъезда в ту минуту, когда Ирка пыталась въехать на коляске на ступеньку перед подъездной дверью. Ирка, впервые выбравшаяся из дома без бабушки (потом ей за это влетело), соображала, как ей выйти из положения. Возможно, Мефодий вообще проскочил бы мимо, ничего не заметив, если бы не его приятель. Он стал ржать. Очень ему было смешно, что уродина на коляске никак не может попасть в подъезд - всё время скатывается обратно.
      Мефодий долго и внимательно, точно сравнивая их, смотрел то на приятеля, то на Ирку, которая изо всех сил делала вид, что ничего не слышит, хотя щека и ухо у неё были уже пунцовыми, а потом очень быстро и точно ударил приятеля в подбородок. Это тоже был (включая нарезку колбасы) урок Эди Хаврона, который до неудач с матрёшками и будённовками года три прозанимался в секции бокса. "Бросай кулак без усилия, как камень. Сила удара в ноге и повороте корпуса", - учил он.
      Удар получился неожиданно сильным. Мефодий едва не вывихнул кисть. После удара приятель осел на асфальт, как мешок с навозом. Он сидел на асфальте и тряс головой. В горле у него булькало не совсем ещё затихшее ржание. После этого он, собственно, и перестал быть приятелем. Зато у Мефодия появился первый в жизни друг - Ирка.
      Они сидели на кухне и ели мороженое, болтая о всяких пустяках. О том, что его выпроводила из дома Зозо, ожидавшая своего борова, Мефодий не упоминал. Он терпеть не мог жаловаться. В том, кто жалуется, даже имея повод, изначально есть нечто жалкое - это он усвоил довольно давно. Ирка тоже никогда не жаловалась - и это объединяло их гораздо сильнее, чем если бы они каждую встречу рыдали друг другу в жилетку.
      - А как твой сон? - вдруг спросила Ирка.
      Мефодий напрягся:
      - Ты о том сне?
      - Ага.
      - Ну бывает иногда. Не очень часто, - неохотно сказал он.
      - Всё те же?
      - Да. Но мне не хочется об этом вспоминать.
      Но всё равно невольно вспомнил, и настроение сразу поползло вниз, как червяк, которому не понравилась Эйфелева башня. Это был один и тот же отвратительный сон, который он видел один-два раза в месяц. В этом сне он стоял перед глухо закрытым свинцовым саркофагом с оттиснутыми на нём древними знаками и смотрел на него. Мефодий не знал, что там внутри, но ощущал, что нечто страшное, нечто такое, на что нельзя смотреть и что ни в коем случае не должно вырваться. Но при этом не мог отвести от него глаза. И самое ужасное, что под его взглядом свинец саркофага начинал плавиться. Но всякий раз Мефодий просыпался прежде, чем тому, что было в саркофаге, удавалось вырваться.
      Однажды он даже закричал во сне, разбудив Зозо и Эдю. Эдя был так удивлён, что даже не ругался.
      - Я тебя отлично понимаю, приятель! Мне самому снятся кошмары. Как-то приснилось, что мою ногу заказали к ужину с овощным рагу, и при этом просекаешь наглость? - потом всё время морщились и утверждали, что мясо пережарено! - сказал тогда он.
      Они ещё немного поболтали, пока наконец около десяти Мефодию не позвонила Зозо.
      - Иди домой. Я тебя жду, - сказала она.
      - А этот уже укатил на своей тележке? - поинтересовался Мефодий.
      - Откуда ты знаешь, что он был не пешком... Всё сорвалось. - Голос у Зозо был совсем убитый.
      - Как это?
      - Он приехал чуть раньше. Я была не готова и, чтобы выиграть время, попросила его смотаться в супермаркет купить белое вино. Ненавижу, когда люди без дела толкутся под дверью и мешают мне краситься. Он поехал было, но почти сразу вернулся - злой, как ты с утра, когда я по привычке бужу тебя в воскресенье. Что-то там с его "Ауди"... Ну я его пустила, чтобы малость успокоить, согреть душевным теплом, и тут, вообрази, ему попалась на глаза свадебная фотография твоего папаши, в которую Эдя кидает дротики для дартса. Он стал выуживать и выудил, паразит такой, что у меня есть сын. Я сильно не отпиралась, всё равно ведь узнает, даже показала ему кое-какие твои фотки. Кто его знает, думаю, вдруг его прошибёт на суровую мужскую дружбу. Совместный футбол там, первая совместная сигарета. "Ты куришь, сынок? Надеюсь, с фильтром?" Ни фига подобного, не прошибло! Он просидел около часа как на иголках, а потом ушёл... Моя жизнь разбита! - голос Зозо возвысился до трагического Монблана и завис там, собираясь сорваться в бездну истерики.
      - Ерунда, мам! Твоя жизнь разбивается раза три в месяц, а затем моментально срастается, - утешил её Мефодий.
      Он уже и счёт потерял тому, сколько раз его мать встречалась с подержанными принцами из брачного журнальчика. И каждый раз всё заканчивалось безобидным нулём, кроме одного случая, когда очередной принц стащил пафосную бронзовую пепельницу, которую Эдя, в свою очередь, уволок из кафе, где работал до "Дамских пальчиков". На другой день этот принц вернулся пьяным, долго барабанил в дверь, стремясь поговорить, и заснул прямо на площадке, сложив буйную голову на коврик. Хорошо, что Эдя вернулся раньше и, мстя за пепельницу, изгнал Адама из рая прицельными пинками.
      - Ты так думаешь? Ладно, забыли, - сказала Зозо печально.
      Мефодий почувствовал, что в эту самую минуту она выдирала из сердца, комкала и выкидывала в мусорную корзину жирного борова.
      - Ты сам дойдёшь или тебя встретить? - спросила Зозо. В её голосе явно звучало, что ей лень одеваться.
      - С эксортом мотоциклистов, - сказал Мефодий.
      - Ну, тогда сам. Я жду! У нас остался трофейный торт, - проговорила Зозо.
      - Ты всё, пошёл? - поинтересовалась Ирка, когда Мефодий повесил трубку.
      - Ага. Завтра заскочу после школы!
      - Давай, пока! - сказала Ирка с лёгкой завистью.
      Она никогда не ходила в школу. Однако Мефодий порой чувствовал, что она, занимаясь дома одна и с приходящими учителями, обогнала его класса на два, не меньше. Во всяком случае, экзамены по некоторым предметам Ирка сдала уже за девять классов.
      ***
      Мефодий пересёк Северный бульвар и подошёл к дому - на этот раз, ради разнообразия, с другой стороны. Здесь дорогу ему преградила огромная лужа, поглощавшая талые снега окрестных дворов и изредка с наслаждением прихлёбывавшая воду из прорванных труб. Ловким агентам по продаже недвижимости она давала повод утверждать, что дом находится в живописной местности рядом с прудом. Через лужу шла караванная тропа из кирпичей и досок, разбросанных с причудливыми интервалами.
      В ровной чёрной поверхности лужи золотой монетой лежала луна. Изредка по ней пробегала едва заметная рябь. Мефодий посмотрел на луну - вначале в луже, а потом подняв лицо к небу, - и внезапно странное чувство охватило его. Ему почудилось, что он вбирает силу лунного света - напитываясь его спокойной мощью и мертвенной пустотой. Испугавшись, всё же это было впервые, он опустил глаза и вдруг увидел, как, подчиняясь его взгляду, отражение луны скользит по луже, как пятно от карманного фонарика. По коже у Мефодия побежали мурашки. Он решил, что сходит с ума. Гонять взглядом луну, как мячик! Рассказывать такие вещи школьному психологу крайне опасно. Мефодий снова вскинул голову. Нет... большая луна, к счастью, оставалась на месте. Его взгляд управлял лишь лунным отражением. Меф потряс головой и несколько раз моргнул, отрывая лунное отражение от своего взгляда. Ему это удалось. Отражение прилипло и продолжало купаться в тёмной воде уже само по себе.
      "Померещилось!" - подумал Мефодий, испытывая одновременно облегчение и разочарование. Управлять отражением луны, конечно, жутковато, но одновременно в этом есть нечто такое, от чего трудно отказаться.
      Перепрыгивая с кирпича на кирпич, он перебежал на другую сторону лужи и приблизился к подъезду.
      Внезапно в сознании Мефодия точно зазвенел колокольчик. Это был особый колокольчик интуиции, которому Меф издавна привык доверять. Теперь этот колокольчик ясно приказывал ему не ходить в подъезд. Мефодий осмотрелся всё было как будто спокойно: ничего и никого. Однако колокольчик всё равно не замолкал. "Что же, мне на шестнадцатый этаж по балконам лезть?" растерянно подумал Мефодий. Он некоторое время помялся, а затем всё же подошёл к подъезду.
      Он уже набрал код и даже услышал приглашающий писк двери, когда сзади мелькнула чья-то тень. Сильная рука сгребла Мефодия за ворот и потащила. Он попытался вцепиться в дверную ручку, но крепкий подзатыльник протолкнул его в подъезд. Спотыкаясь, полуоглушённый, он сделал несколько шагов.
      - Ну наконец-то! Я думал, ты никогда не вернёшься, щенок, - с торжеством сказал кто-то.
      Мефодий уже по голосу узнал борова. В полутьме подъезда - горел только четырёхугольник у лифтов и почтовых ящиков - его лицо казалось зеленоватым и опухшим. Мефодий морщился от боли. Сильные пальцы борова так вгрызались ему в ключицу, словно желали захватить её с собой в качестве моральной компенсации.
      Мефодия почти тошнило от красных волн ярости, которые распространял боров. Они накатывались, толкали его. Мефодий ощущал, что может вобрать их силу, но невольно отталкивал, отражал, ставил блок - оттого волны и разлетались с такими брызгами.
      - Отпустите меня!
      - Отпустить? Только с крыши головой вниз! Что ты делал с моей машиной, сосунок?
      - С какой машиной? Я вообще не видел вашу машину! Не видел, кто проколол вам шины!
      Мощная затрещина, от которой голова мотнулась в сторону, обожгла Мефодию щёку. Его встряхнули с удвоенной яростью и проволокли по ступенькам к лифтам. Мефодий сообразил, что допустил стратегическую ошибку. Он не мог не видеть автомобиль борова, ведь впервые они столкнулись именно у него. И уж тем более, будучи невиновным, он не мог знать, что шины вообще проколоты.
      - А ну не вырывайся! Я из тебя все внутренности вытащу и на руку намотаю! Мы сейчас вместе пойдём к твоей чёртовой мамаше, и я поговорю с ней по душам! Я возьму с вас втрое за каждую покрышку, а если нет, перебью у вас всё в доме! - прохрипел боров. Он был так разозлён и с такой яростью удерживал вырывающегося Мефодия, что никак не мог попасть пальцем по кнопке вызова лифта.
      Наконец он нашарил её. Но в ту минуту, как кнопка зажглась печальным красным глазом, чей-то спокойный голос произнёс:
      - Эй ты, жертва принтера, оставь его!
      Глава 2
      СКОМОРОШЬЯ СЛОБОДКА
      Мефодий и боров разом обернулись. Они не слышали ни хлопка подъездной двери, ни шагов, но на площадке у лифтов они были уже не один. У почтовых ящиков, над которыми на стене было нацарапано загадочное: "НУФА - СВЕНЯ!", стояла высокая, очень полная девица лет двадцати с серебристо-пепельными волосами. В руках у неё был трёхслойный бутерброд, такой грандиозный, что все двойные гамбургеры в сравнении с ним показались бы жалкими закомплексованными недомерками. Однако девицу его размеры, видимо, ничуть не смущали. Она дирижировала своим бутербродом, как маэстро палочкой, не забывая изредка откусывать приличные куски. Стоит добавить, что девица была в куртке из грубой кожи и в короткой юбке. Завершали туалет высокие сапоги один красного, другой чёрного цвета и дутые браслеты в форме ящериц, глаза у который были из сияющих камней.
      - Эй ты, прихлопнутый сканером! Кажется, я велела тебе отпустить мальчишку! Если ты этого не сделаешь, я засуну тебя внутрь провода занятого телефона! Ты у меня будешь странствовать от одного звука "пи" к другому звуку "пи"! Это говорю тебе я, Улита! - повторила девица, угрожающе взмахнув бутербродом.
      Боров засопел, переваривая сложную угрозу. В его тесной черепной коробке затеялся целый реслинг мотиваций, однако желание рассчитаться с Мефодием размазало по рингу возможность поставить на место наглую девицу со странным именем.
      - Не путайся под ногами! Этот малолетний уголовник проколол мне две отличные покрышки! - буркнул он, встряхивая Мефодия, как грушу.
      - Целых две покрышки? Мраку мрак! Мои соболезнования в связи с потерей механического родственника! - ужаснулась Улита.
      - Чего??? - не въехал боров.
      - Построй себе нерукотворный памятник! К нему не зарастёт проезжая часть! - продолжала девица. Она явно глумилась и над боровом, и над Мефодием, и одновременно над собой. Такая вот круговая стрельба.
      Куцые бровки "принца", гневно странствуя навстречу друг другу, образовали на лбу бульдожью складку.
      - Пошла прочь, толстуха! - рявкнул он, сделав ей навстречу угрожающий шаг.
      Этого делать не стоило, потому что тотчас девица шагнула к нему.
      - Кто толстуха, я? Почему мы, толстые люди, вечно обязаны слушать эти гадости? Наши царственные пропорции пытаются опошлить самым подлым образом! И главное, от кого я это слышу? От Аполлона Бельведерского? От красавца Прометея? От качка Геракла? Ничуть! От жалкой помеси поросёнка с клавиатурой компьютера! От ходячего кладбища котлет! Сливного бачка для пивных банок, который промазывает кремом складки на своём диатезном пузе! - оскорбилась Улита.
      Боров гневно захрюкал. Девица загадочным образом попала в самое больное его место. Волоча за собой Мефодия, он метнулся к Улите. Показывая, как она испугалась, девица задрожала и, рухнув на колени, заломила руки.
      - Как ужасен взгляд его! Что за жуткие мысли таятся под этим низким угреватым лбом! Мамушки-нянюшки, где мой стилет? Я хочу заколоться! Заодно захватите ведро яда, если перо, как в прошлый раз, сломается о моё каменное сердце, - театрально завыла Улита.
      Для увеличения эффекта она хотела уронить бутерброд, но посмотрела на него и передумала.
      - Короче, я угрызаюсь тоской и умираю в страшных судорогах! Считай это выражением моего "ФУ"! - пояснила она обыденным голосом.
      - Ты что, чокнутая, да? Истеричка? - испуганно спросил боров.
      Его пальцы, так и не сомкнувшиеся на руке Улиты, вхолостую загребали пространство. Его серое вещество было перегружено непредсказуемым поведением странной особы. Мефодий, признаться, был удивлён ничуть не меньше, хотя в этом матче девица явно играла на его стороне. На самой щемящей душу ноте она вдруг встала на ноги и, брезгливо плюнув, отряхнула колени.
      - Хамство какое! Играешь для них, стараешься, и хоть бы в ладоши кто хлопнул! Хоть бы один свин!.. Это и к тебе, Буслаев, относится! Тоже мне трагический подросток! Мефистофель из детского сада!
      "Буслаев? Откуда она знает мою фамилию?" - удивился Мефодий, торопливо пытаясь припомнить, не встречал ли он девчонку в школе или во дворе. Да нет, едва ли. Версия же, что он мог попросту не обратить на неё внимания, отпадала сразу. Такие броские и масштабные особы не прячутся за горшком с кактусом, хотя порой и отсиживаются где-нибудь в тёмном уголке поточной аудитории, пряча на коленях модный журнальчик.
      Подошедший лифт натужно распахнул дверцы. Боров стал с силой проталкивать в него Мефодия. Тот попытался вырваться и заработал хороший толчок кулаком сзади по рёбрам.
      - Ты кого бьёшь, подставка для лысины? Ты вообще в курсе, что я с тобой сейчас сделаю? - мрачно спросила Улита, и двери лифта захлопнулись гораздо быстрее обычного.
      Боров оглянулся.
      - Машину он твою изувечил? - продолжала Улита. - Да, ксерокс недоделанный? Отлично! Так я ещё добавлю!
      Не откладывая своей угрозы, она дунула на ладонь. Со двора отчётливо донёсся звук бьющегося автомобильного стекла. Жалуясь на судьбу-судьбинушку, заплакала сигнализация.
      - Пуф! Ой-ой-ой, какой вандализм! - ужаснулась Улита и дунула на ладонь ещё раз. На этот раз - судя по звуку - досталось лобовому стеклу.
      Мефодий не испытал почему-то ни малейшего удивления. Он только подумал, что, если бы Улита вместо того, чтобы подуть на ладонь, сделала движение, которым ловят брошенные ключи, и при этом волнообразно повела плечами, как в индийских танцах, машину сплющило бы так, как если бы на неё с Крымского моста спрыгнул бегемот-самоубийца. "Магия движения" - так это, кажется, называется. Подумав об этом, Мефодий слегка удивился собственной осведомлённости.
      Зато боров был просто в шоке. Он с недоверчивым ужасом взглянул на Улиту, а затем, буксируя за собой сопротивляющегося Мефодия, кинулся на улицу. Осколки стекла только-только перестали прыгать по асфальту. Сирена уже не выла, а лишь тихо всхлипывала. Лицо борова поменяло три или четыре цвета. Он был и напуган, и растерян, и взбешён. Всё смешалось в доме Облонских.
      - Это ты... это всё ты, дрянь! Я знаю! - зарычал он.
      Пепельная девица, лениво вышедшая вслед за ними, поморщилась и коснулась длинным ногтем ушной раковины:
      - Утихни, дуся! Не искушай меня без нужды возвратом нежности твоей! Проще говоря, заткни фонтан!
      - ЧТО?! Ты... ты!!.. Я тебя прикончу!!!
      Улита пожала плечами:
      - Поменяй звуковую плату, гражданчик! Говорить, конечно, нужно вслух, но не настолько же! Ну я, не я - какая разница? Стоит ли вдаваться в детали? С философской точки зрения это всё такой мизер!
      Быку показали новую красную тряпку. Боров отшвырнул Мефодия и шагнул к Улите. Его выпуклые глаза стали злобными и бессмысленными, словно в них плескался целый батальон инфузорий-туфелек.
      - Я... Да ты...
      - Спокойнее, папаша! Инфаркт не дремлет!.. Ого, меня, кажется, собираются убивать на месте! Может, поцелуешь перед смертью, а, дядя Дездемон? Как насчёт огневой ласки? И обжечь, и опалить? А, старый факс? Или батарейки сели? - лениво поинтересовалась Улита.
      - Да ты понимаешь, с кем связалась? Кого дразнишь? Да я из тебя душу выну! - захрипел боров.
      - Ах, если бы было что вынимать... - негромко сказала Улита.
      В глазах у неё, как показалось Мефодию, мелькнула непонятная грусть. Но это продолжалось совсем недолго, до тех лишь пор, пока боров, накручивая себя, не прохрипел самую заезженную и истёртую фразу из когда-либо звучавших:
      - Ты не знаешь, что я с тобой сделаю!
      - Звучит многообещающе, папсик! А я уже подумала, что ты любишь только малолетних избивать! - хрипло промурлыкала особа и внезапно, хотя Мефодий готов был поклясться, что она не сделала и шага, оказалась совсем рядом.
      Её полные руки с какой-то леденящей силой легли несчастному жениху на плечи.
      - Давненько мне не признавался в любви никто из живых! Как ты относишься к женщинам-вамп? Надеюсь, они в твоём вкусе? - спросила Улита со странной многозначительностью.
      Пухлые губы раздвинулись. Боров ощутил, как слепой, дикий ужас наполняет его тело.
      Что было там за губами, Мефодий не заметил, но автоманьяк захрипел и как-то сразу морально обмяк. Он стал похож на свинку, к которой в загончик пришёл задумчивый мясник с ромашкой за ухом. Обворожительно улыбаясь, Улита притянула его к себе, настойчиво и глумливо требуя поцелуя, на что жертва факса отвечала лишь жалким скулением.
      - Смотри, Меф! Похоже, в датском королевстве не всё ладно, - хихикнула она, обращаясь к Мефодию. - Всякий раз, как я пытаюсь его поцеловать, он начинает дрожать. Перестань греметь костями, я сказала! Эта прозаическая деталь меня угнетает! Ты что, оглох, не слышишь?
      Автоманьяк удручённо проблеял, что слышит. Мужества в нём оставалось не больше, чем в пустом пакете из-под сока.
      - Тогда запомни ещё кое-что на случай, если мы когда-нибудь встретимся. Правило первое: мне не хамят. Правило второе: мои просьбы надо воспринимать как приказ, а приказ как стихийное бедствие. Правило третье - мои друзья это часть меня, а меня не обижают... Правило четвёртое... Впрочем, четвёртое правило ты нарушить не сможешь, потому что не доживёшь до этого момента! Пошёл прочь!
      Улита брезгливо разжала руки. Боров обрушился на крыльцо и, не теряя времени, на четвереньках побежал к машине. Не прошло и десяти секунд, как мотор взревел, и изувеченный автомобиль потащился со двора с резвостью контуженной черепахи.
      Мефодий повернулся к Улите. Буслаева не покидало ощущение, что он влип. Реальность выцветала, как старая газета, а на её место решительно проталкивалась локтями полная фантасмагория. Сюррик в духе Сальвадора Дали.
      - Бедолага! Я его понимаю! Наблюдать, как у ведьмы выдвигаются глазные зубы, зрелище не для слабонервных. И это при том, что чистым вампиризмом я никогда не баловалась - просто встречалась с одним вампиром и обучилась технике. Она не очень сложная - основной вопрос в изменении прикуса.
      - И долго это?
      - Да нет, не особо. Выдвигать зубы я научилась месяца за два! Вначале занудно было тренироваться, а потом ничего, - сообщила пепельноволосая. Ну! Будем знакомы!
      Улита протянула руку, и Мефодий с нерешительностью коснулся её пальцев. Он почему-то ожидал, что ладонь ведьмочки будет холодной, но она была тёплой и, пожалуй, ободряющей.
      - Мефодий! - сказал он.
      Улита кивнула.
      - Да знаю я, знаю... Хорошо хоть ты не сказал: "Мефодий. Мефодий Буслаев!" Один мой знакомый типчик в очочках, у которого сейчас "большая лубоф" с некой русской фотомоделью, представился бы именно в такой последовательности.
      - Ты меня знаешь? - удивился Мефодий.
      Улита прыснула. Мефодий уже заметил, что она с удивительной быстротой переходит от одного настроения к другому. Если не находится одновременно во всех.
      - О, мы уже на "ты"! Что может быть лучше "ты"? Тыкай меня на здоровье куда хочешь! Идёт?
      - Идёт, - сказал Мефодий.
      Он снова почувствовал себя неуютно. Не каждый день тебе попадаются дамочки-вамп и просят себя тыкать.
      - Я знаю тебя, Мефодий, и очень хорошо. Мы наблюдали за тобой каждый день твоей жизни. Но лишь теперь, когда тебе больше двенадцати, ты можешь узнать правду о себе. До этого момента твоё сознание просто не выдержало бы её. Ты мог бы умереть от ужаса, едва узнав, кто ты и зачем пришёл в этот мир, - важно продолжала Улита.
      "Ничего себе заявленьице!" - кисло подумал Мефодий. До сих пор он был уверен, что пришёл в этот мир без всякой особенной цели. Типа: "Привет! Я загляну?"
      - А ты? Ты не умерла от ужаса? Ты же ведь ненамного меня старше? спросил он без иронии.
      Лицо Улиты стало вдруг серьёзным и печальным. Словно боль, которую невольно причинил ей своим вопросом Мефодий, заставила её на миг снять маску.
      - Я особый случай. У меня не было выхода. Меня прокляли сразу после рождения. Причём проклял тот, чьё проклятие имело особую силу... Но не будем об этом, - сказала она и отвернулась, показывая, что разговор закончен и данная тема дальше развиваться не будет.
      - Ты пришла специально, чтобы защитить меня от этого типа? - уточнил Мефодий.
      Улита взглянула на то место, где совсем недавно стояла машина, и расхохоталась.
      - Ты серьёзно? Защитить тебя, самого Мефодия Буслаева, от этого слизняка? Чего-то я не врублюсь: это такое хи-хи в духе ха-ха?
      - Но он же был сильнее. И вообще он какой-то злобный, - сказал Мефодий.
      Улита фыркнула.
      - Злобный? Он? А ты что, очень добрый, что ли? Кто первый начал шины протыкать? И насчёт того, кто сильнее... Бред! Запомни с этой минуты и до склероза: физическая сила ничто в сравнении с силой ментальной! Ты и сам справился бы, если бы слегка поднапрягся. Само собой, ты ещё не владеешь своим даром, но это не означает, что его нет. Просто сегодняшний вечер был благоприятен для моего появления. Смотри, сколько совпадений! Псих, который хочет вышибить из тебя мозги. Отражение луны в луже, которое ты гоняешь глазами, как мяч. И, наконец, твой сон, о котором ты недавно вспоминал.
      Мефодий поёжился. Его неприятно поразило, что Улита знает про лужу и про сон. Он оглянулся на пустой двор, на дверь подъезда, из которой уже очень давно - как ему казалось - никто не выходил и в которую никто не входил. Довольно нелепо, особенно если учесть, что в этот час газоны у дома наполняются собачниками.
      "Странно... Всё очень странно! Можно подумать, что всё это подстроено. Как в театре", - подумал он.
      Мефодий заметил, что молния куртки у Улиты расстёгнута примерно на треть, а наружу выбилось необычное украшение - серебряная сосулька на длинной цепочке. Он мельком подумал, что если Улита сейчас попытается застегнуть куртку, то перерубит цепочку молнией. У Зозо такое бывало не раз, не считая того дурацкого случая, когда Эдя случайно проглотил её серёжки, которые она положила в вазочку с конфетами.
      Машинально Мефодий протянул руку, чтобы поправить украшение, но, коснувшись серебряной сосульки, зачем-то задержал её в пальцах. Он внезапно заметил, что сосулька ведёт себя крайне странно: меняет форму, цвет, пытается растечься у него по руке, облечь ладонь, как перчатку, а внутри у неё загорается нечто неуловимое, похожее на тлеющий в пустой чёрной комнате огонёк сигареты.
      - Эй, ты что там делаешь с моей курткой? Типа, раннее взросление и всё такое? - хихикнула Улитва.
      Она опустила голову, но, увидев, что именно держит Мефодий, пронзительно завизжала. Мефодий удивлённо отпустил украшение. Он был потрясён. Ему казалось, что ведьма, с таким искусством отфутболившая борова, вообще не может так визжать, особенно по таким пустякам. Улита издала ещё две-три трели, а затем, тяжело дыша, отступила на шаг назад.
      - Ты что? Это же дарх! - сказала она с ужасом.
      - Ну и что? - спросил Мефодий.
      - Как что? ДАРХ!..
      - Ну и?.. - спросил Мефодий.
      - Ты не понимаешь, что это такое?
      - Не-а! Сосулька.
      - Да ты с ума сошёл! Трогать дарх!.. Вот так запросто взять и потрогать чужой дарх! Псих! Чокнутый! - Теперь, когда Улитва слегка успокоилась, в её голосе за страхом определённо угадывалось восхищение.
      - А что это за дарх? Зачем он нужен? Я думал, просто побрякушка на цепочке и всякое такое, - сказал Мефодий.
      - Дарх - это не побрякушка. Дарх - это дарх... Не знаю, как объяснить! Но то, что ты сделал, - опаснее, чем если бы ты потрогал гремучую змею!.. Понял?
      - Приблизительно, - сказал Мефодий.
      - Скажи, ты долго держал его?
      - Да нет, недолго! Ну, секунды три, ну пять, - прикинул Мефодий.
      - Пять секу-унд? - протянула Улита. - Но это же дико больно!
      - Тебе больно? Прости! - извинился Мефодий.
      - Да не мне! Тебе должно было быть дико больно! Ты должен был кататься по земле и пытаться отгрызть себе руку, чтобы новой болью как-то заглушить ту, первую! Это же МОЙ дарх, понимаешь? А трогал его ЧУЖОЙ, то есть ты! Причём голыми руками: не посохом, не мечом, не магией. Руками! Соображаешь? Дарх можно снимать только с поверженного врага, и то не срывать, а срубать его, перерезать цепочку! И ты ничего не чувствовал?
      - Нет... Ну почти. Больно это не было, во всяком случае, - уточнил Мефодий, честно пытаясь вспомнить, что он испытывал. Любопытство - да, но явно было ещё что-то. Что-то азартное и слегка злое. Нечто вроде того, что он чувствовал, скажем, когда ему удавалось раздавить на стекле муху.
      - Хм... Великий Мефодий Буслаев! Тогда я, пожалуй, понимаю, почему... начала Улита, но, спохватившись, сменила тему. - Ну неважно... Перейдём к делу. Я пришла к тебе не совсем сама... То есть пришла-то я сама, но меня прислали. Кое-кто хочет встретиться с тобой лично. Как насчёт завтрашней ночи? Скажем, в час?
      Мефодий встревожился. Он был современный подросток, а современный подросток многие вещи делает на автомате. Например, не слишком доверяет незнакомым. И уж тем более не идёт неизвестно куда по первому зову для встречи вообще непонятно с кем.
      Улита, казалось, читавшая его мысли, прекрасно поняла его опасения. Ведьмочка подняла голову, прищурилась и неопределённо дунула в пространство. И сразу же Мефодий ощутил, как холодные пальцы сомкнулись на его сердце. Невидимая ледяная змея через кровь скользнула к нему в мозг. А в следующий миг ноги Мефодия сами собой сделали несколько шагов. Он с ужасом уставился на них - ноги больше ему не повиновались. Они служили чужой воле.
      - Вот так! - удовлетворённо сказала Улита. - А теперь так!
      Она подняла руку на уровень своего лица и, ухмыляясь, пошевелила пальцами. Мефодий обнаружил, что его собственная рука повторяет тот же жест - поднимается и шевелит пальцами.
      - А ну прекрати! Прекрати! Я не хочу! - крикнул он.
      Он попытался насильно опустить свою руку, схватившись за её запястье другой рукой, но коварная ведьмочка вдруг поднесла обе руки к шее, схватила себя за горло и начала его сжимать. Причём делала это явно халтурно, хотя и с утрированными ужимками висельника.
      Мефодий захрипел. Перед глазами расплывались пятна. Он душил себя сам и ничего не мог с этим поделать. Причём, в отличие от коварной Улиты, которая сжимала своё горло еле-еле, собственные руки душили Мефодия крайне ответственно.
      Только когда Мефодий, почти задохнувшись, упал на колени, Улита, смилостивившись, отпустила своё горло.
      - Ну всё. С тебя хватит. Получай обратно свои руки и ноги, - сказала она. Ведьмочка улыбнулась, тряхнула пепельными волосами, и Мефодий вновь получил контроль над своим телом. Он, кашляя, поднялся и, с недоверием посматривая на свои руки, стал растирать горло.
      - Зачем ты это сделала? - спросил он.
      - А затем! Я только хотела показать, что пожелай я, то доставила бы тебя на эту встречу и без твоего желания. Даже самой противно, до чего я иногда бываю мерзкая! Проделать такую штуку с самим Мефодием Буслаевым! томно сказала Улита.
      - А вот и нет! Не доставила бы! - произнёс Мефодий просто из упрямства.
      Улита зевнула:
      - Да, милый, да... Хоть ты и чудовищно силён в магическом смысле, опыта у меня всё же больше. Я бы могла заставить тебя сделать всё, что угодно. Скажем, подняться на крышу и ласточкой прыгнуть вниз. И не просто сигануть, а хохотать в полёте и петь песенку про храбрых лётчиков...
      - Перестань. Какая муха гуманизма тебя сегодня укусила? - хмуро спросил Мефодий.
      - А никакая. Это я к тому, что завтрашняя встреча с тем, кто послал меня, является для тебя добровольной. Тебя никто не вынуждает никуда идти. И вообще, встреча нужна не столько мне, сколько тебе. Ты же хочешь наконец узнать, кто ты такой? Хочешь научиться владеть твоим собственным даром? Поверь, ты гениальнее меня в магическом смысле в несколько раз! Из твоей магии после соответствующего развития и огранки, разумеется, можно выкроить десяток таких ведьм, как я... Хотя, конечно, они не будут такими же милыми. Шарм - не мертвяки, его на кладбище не накопаешь, - подумав, уточнила Улита.
      К утверждению девчонки, что у него большие магические способности, Мефодий отнёсся с недоверием. "Она что-то путает! Из меня маг - как из живого слона затычка для ванны!" - подумал он не без сожаления.
      - А кто тебя послал? С кем я должен буду встретиться? - спросил Мефодий.
      Улита вопросительно вскинула глаза, точно стараясь рассмотреть что-то в воздухе. У Мефодий возникло ощущение, что они не одни здесь - что с ними рядом, в пустоте двора, есть ещё кто-то - грозный и незримый.
      - Нет. Я не могу тебе пока этого сказать. Он... он сам тебе всё скажет. Ты придёшь?
      Мефодий быстро взглянул на неё. Свечение вокруг Улиты было размыто-розовым. Нормальное такое, спокойное свечение. Обычно ложь со стороны похожа на чёрную дыру. Человек замыкает свои контуры, инстинктивно старается не распространять никаких энергий и этим верно себя выдаёт, даже если внешне держится спокойно, как профессиональный игрок в покер. Похоже, Улите можно верить. Или хотя бы верить до каких-то пределов.
      "Её энергетическое свечение какое-то очень уж непринуждённое. Возможно, она поняла, что я что-то в этом соображаю, и приняла меры", - подумал Мефодий, не чуждый разумной подозрительности.
      - Я подумаю. Он - ну этот, которому я нужен, - сам ведь не может ко мне явиться? - спросил он.
      - Он может всё. Ты даже не представляешь, как много он может! убеждённо и даже с восторгом сказала Улита. - Но, увы, гора не ходит к мудрецу на чашечку чая. Придётся мудрецу самому ловить такси и ехать к горе. А теперь кое-какие детали. Назовём их кислой прозой жизни. Ты хорошо знаешь Москву?
      - Ну... - начал Мефодий.
      - Разумеется, плохо, - перебила его Улита. - Большинство москвичей скверно знают свой город. Исключение составляют таксисты. Итак, завтра мы ждём тебя на старом Скоморошьем кладбище. Место выбрала не я, так что не взыщи, если звучит мрачновато.
      Мефодий поёжился.
      - Как-то не тянет меня на кладбище! - сказал он.
      - Не волнуйся! Могилы не будут открываться, и мёртвые с косами не прервут свою дрёму. Всё будет чин-чинарём. Мы ж не в дешёвом кино. Да и кладбища там давно нету. Там стоит обычный дом... Почти обычный дом, если быть откровенным. Наш офис, наша резиденция, наш особняк - называй его как хочешь. Скоморошье кладбище под фундаментом, да и то сомневаюсь, что, кроме пары черепов, там что-то осталось, - успокоила его Улита.
      - Это где? - с большим сомнением спросил Мефодий.
      - В центре города. И одновременно чудовищно далеко от Москвы. Видишь ли, когда в игру вступает пятое измерение, картина мира резко меняется. Далёкое нередко приближается, а ближнее отодвигается. Например, Камчатка и Кремль оказываются почти в одной точке, а от твоей ноздри до глаза нужно неделю ехать на поезде... Напрасно смеёшься. Я, конечно, преувеличила, но не так сильно, как тебе кажется.
      - Странно... Я думал, магические здания строятся где-то далеко, на островах в океане, в городах, в лесу, а тут прямо в центре города! - сказал Мефодий.
      - Видишь ли, это по необходимости. Тёмным и белым магам хорошо. Их магия никак не зависит от лопухоидов. Но мы-то стражи! Когда-нибудь - и даже очень скоро! - ты сам во всём разберёшься, и тогда - хе-хе! - бесцельно прожитые годы запинают тебя, как стадо страусов. Итак, завтра в час ночи мы ждём тебя! - повторила Улита.
      - А раньше нельзя? Сомневаюсь я, что мать меня отпустит! В час ночи у неё на меня другие планы. Я должен лежать под одеялом и видеть во сне, как исправляю оценки, - сказал Мефодий.
      Улита посмотрела на него с состраданием.
      - Странный ты человек... - произнесла она. - Магической силы в тебе столько, что напрягись ты чуток, и на месте твоего квартала будут дымящиеся развалины. У меня сил куда как меньше, и то ты сам видел, что я творю! Пожелай ты уйти - никакой матери тебя не удержать. Да ты её одним взглядом прикуёшь цепями к скале, как Прометея!
      - А если я не хочу приковывать мать цепями? Тебе это в голову не приходило? - недовольно поинтересовался Мефодий. Он терпеть не мог наезды, затрагивающие родственников.
      Улита на секунду задумалась, сунула руку в карман куртки и достала маленькую шкатулку.
      - Держи! - сказала она и сунула её Мефодию.
      Мефодий взял её. Шкатулка оказалась странно тяжёлой для своего размера. На крышке был двусмысленный и пугающий рисунок. На первый взгляд он казался безобидным - виноградные листья разного размера и пара гроздей. Но чем дольше ты смотрел, тем отчётливее осознавал, что никакие это не виноградные листья, а чьё-то злобное лицо с выпученными глазами.
      - Не заморачивайся, это так... древний исландский дух, который убивает воров и любопытных. Для тебя он не страшен, если ты в самом деле Меф Буслаев, а не какой-нибудь однофамилец. Внутри ты найдёшь камень, а на дне шкатулки увидишь руну. Попытайся изобразить точно такую на полу своей комнаты... Как чем? Камнем! Только смотри не ошибись - а то ничем хорошим это не закончится. Когда руна будет готова - её контуры запылают. Тебе останется шагнуть внутрь, и спустя мгновение ты окажешься у нас. Уловил суть? Сделай это завтра ночью после полуночи. Но не до полуночи...
      - И всё? - спросил Мефодий.
      - А что, тебе мало? Поверь: плохо нарисуешь руну - мало не покажется, усмехнулась Улита.
      - А что произойдёт?
      - Да ничего не произойдёт. Не будет ни вспышки, ни грохота. Всё тихо и мирно. Но то, что от тебя останется, придётся сгребать в гроб совковой лопаток. А где хохот в зале? Эй, Кисляндий Ануфриевич, изобразите хотя бы улыбку, а?
      - Я улыбаюсь мысленно, - мрачно сказал Мефодий. - А что делать со шкатулкой?
      - Что хочешь. Положишь в неё обратно камень или можешь насыпать медных денег, и тогда они превратятся в золото. Если тебе нужно - оставь себе. У меня ещё такая есть! - отмахнулась Улита.
      - А кто её сделал, шкатулку?
      - Как кто? Британские гномы! Они охотно отдают нам свои изделия в обмен на небольшое количество консервированного лопухоидного счастья. Правда, лопухоиды становятся чуть печальнее, но им это только на пользу. Магщество до посинения пишет протесты.
      Мефодий хмыкнул:
      - Вы что, торгуете с гномами?
      - Ты не представляешь, как бедным гномикам одиноко под землёй. Они целыми днями торчат в кузницах, ищут в толще гор драгоценные камни, а вечерами воют от безделья, как нефтяники в тундре. Неудивительно, что консервированное счастье идёт у них на ура.
      Мефодий открыл шкатулку. На дне лежал большой белый камень, внутри которого клубился белый нечёткий туман. Рядом с камнем перекатывался тёмный морщинистый плод, смахивающий на чернослив.
      - А это зачем? - спросил он.
      - Где? А, я и забыла! Это харизма с харизматического дерева! Полведра таких умыкнули из Эдемского сада для одного нашего клиента. Так... крикливый политик, который продал нам свой эйдос. Ну, я и прикарманила парочку. Собиралась съесть, а потом решила, что у меня и своей харизмы довольно... Оставь себе!
      - А-а! - протянул Мефодий. Он очень смутно представлял себе, что такое харизма, но решил не спрашивать. К тому же Улита деловито взглянула на несвежие ночные тучки и неожиданно заторопилась.
      - Ну всё! До встречи, великий маг! Будут проблемы - вопи! - насмешливо сказала она.
      Ведьмочка подмигнула Мефодию, повернулась и быстро пошла прочь. Дойдя до угла дома, она обернулась, махнула Мефодию и просто-напросто растворилась в воздухе. Не было ни ослепляющих искр, ни заклинаний телепортации, ни перстней, ни волшебных палочек, ничего... Всё произошло мгновенно и эффектно. Стражи мрака предпочитают обходиться без лишних движений и картинных жестов. Истинная сила - в экономии сил.
      ***
      Озадаченный Мефодий добежал до того места, где только что стояла Улита. Он не обнаружил никаких следов - ни выжженных пятен на асфальте, ни острого запаха серы. Ничего примечательного. Валявшийся же на газоне старый мужской башмак сорок третьего размера, завистливо кусавший мир отклеившейся подошвой, явно не содержал в себе ничего потустороннего.
      Пытаясь переварить случившееся, Мефодий медленно побрёл в подъезд. "Её послал кто-то, кто хочет что-то от меня. Этот кто-то, безусловно, маг, причём чудовищно сильный. Пожелай он оказаться в эту секунду рядом со мной он бы сделал это и без Улиты. Значит, ему важно, чтобы я пошёл на встречу по доброй воле и встреча произошла бы именно там, в том доме на месте Скоморошьего кладбища", - думал он, поднимаясь в лифте.
      Эдуарда Хаврона, разумеется, дома не было. В этот час он ещё ловил чаевые на скромную наживку из брутальной внешности в совокупности с разумным хамством. Это был именно тот коктейль Молотова, на который особенно западали офисные дамочки, посещавшие "Дамские пальчики". Зозо Буслаева, успевшая поплакать над своей женской судьбой, давно смыла всю косметику и теперь с аппетитом ела трофейный торт, с хрустом заедая его солёным огурчиком. Вкусовые пристрастия Зозо были неожиданными, как если бы она находилась в состоянии вечной беременности.
      - Чего ты так долго? - спросила она у сына.
      - Да так... Слушай, почему ты назвала меня Мефодием?
      Зозо наморщила лобик:
      - Мефодием... А, вспомнила! Когда мы шли тебя записывать в загс, твой папашка собирался назвать тебя Мишей. Миша Буслаев и всё такое. По дороге мы с ним поругались, он вскочил в маршрутку и уехал, а я назло ему, когда заполняла бланк, записала тебя Мефодием. Знаешь, как твой папашка потом прыгал, когда я показала ему твоё свидетельство о рождении. Всё собирался сменить тебе имя, да так и не собрался. Смешно, правда?
      - Очень смешно, - хмуро сказал Мефодий. - Но почему именно Мефодием?
      - Не знаю, почему... Как-то само в голову прыгнуло. Миша на "М", Мефодий на "М"... Ну ты же на меня не обижаешься, киска? Ты доволен? спохватилась Зозо.
      - Киска доволен и счастлив! - подтвердил Мефодий и ушёл в комнату.
      Он ощутил вдруг огромное раздражение. Такое раздражение, что боялся даже смотреть на обои и на предметы в комнате, смутно опасаясь, что они сейчас запылают. Вместо этого Мефодий выключил свет, подошёл к окну и стал смотреть во двор, на подсвеченный прожектором мусорный контейнер, казавшийся сверху крошечным, как спичечный коробок.
      - Отлично! Сейчас проверим, есть у меня магическая сила или нет! сказал себе Мефодий.
      Он решил, что, если сумеет вызвать огонь с такого большого расстояния, это действительно докажет, что у него есть дар. Он сосредоточился. Попытался представить себе мусорный бак вблизи. Вот пакеты, вот связанные шнурками лыжные ботинки, гордо возвышающиеся над россыпью всякого хлама, кукла без головы, отодранные деревянные плинтусы, скомканная рекламная газета...
      Мефодий напрягся. Раз за разом он воображал, как огонь воспламеняет газету, а уже с газеты перекидывается на плинтусы. Бесполезно. Ничего не происходило. Мефодий устал и отчаялся. "И с чего это я решил, что там есть деревяшки и газета? Ничего же не видно! Да и вообще Улита меня с кем-то перепутала! Во мне магии меньше, чем в тухлом яйце!" - подумал он, разглядывая в окно бак.
      Ему стало безразлично, есть у него магическая сила или нет. Какая разница, в конце концов? Сознание опустело и стало точно стеклянным. И именно в этот миг внутренней опустошённости Мефодий увидел вдруг пляшущий огонёк, возникший невесть откуда и скользнувший по стреле его взгляда. Он удивлённо моргнул и тотчас успокоился, поняв, что это был, скорее всего, размазанный по небу свет далёкого прожектора, облизывающего асфальтовую змейку МКАД.
      "Ну вот! Никакой магической силы!" - удовлетворённо подумал Мефодий.
      Он задёрнул шторы, разделся и лёг спать. Он уже спал, когда над мусорным контейнером поднялся дымок.
      Крашеные плинтусы разгораются долго. Вначале пламя лишь потрескивало, но вскоре пылал весь контейнер. Горели даже лыжные ботинки и пакеты с пищевым мусором. Уже под утро, когда мусор прогорел и первые этажи дома окутались жирным чадом, приехала пожарная машина и долго стояла у контейнера, беззвучно мигая проблесковым маячком.
      ***
      Мефодий проснулся около восьми. Проснулся без будильника, но с неприятным ощущением, что школу никто не отменял. Их комнатой владело сонное царство. Из-под одеяла торчали пятки Эди Хаврона, вернувшегося под утро. Попробуй какой-нибудь безумный составитель ребусов найти между пятками великого официанта семь отличий, он тронулся бы от перенапряжения, потому что отличий было только два. Одна пятка была чуть более розовой и гладкой, на другой же была маленькая родинка, и она чуть чаще вздрагивала во сне.
      "Эй ты, новенький, не толкай меня подносом! Заляпаешь костюм - получишь коленкой по романтике!!" - отчётливо сказал Хаврон во сне, обращаясь к невидимому собеседнику.
      Его вельможная сестра Зозо Буслаева спала на раскладном диванчике под пледом, побитым молью и годами.
      - Меф, позавтракай чем-нибудь и иди куда-нибудь! В школу там!.. - томно сказала она из-под одеяла.
      - Чем позавтракать? - спросил Мефодий.
      - Чем хочешь. И, умоляю, не угнетай меня бытом! Умоляю! - попросила Зозо и перевернулась на другой бок.
      Она надеялась вновь увидеть сон, в котором скромный молодой миллионер, ёжась от любви, застенчиво распахивал перед ней дверцу белого "Мерседеса".
      Мефодий перекусил рыбной нарезкой и тортом - остатками вчерашней роскоши - и отправился в школу. Подходя к школе, Мефодий не без сожаления отметил, что школа стоит в целости и сохранности. Все профессиональные и непрофессиональные террористы ночью обошли её стороной.
      В дверях школы торчал шестнадцатилетний лоб с трогательной фамилией Кровожилин, сам себя назначивший на ответственную должность дежурного, и проверял сменную обувь. Субъекты без сменки получали от Кровожилина подзатыльник. Зато всех счастливых обладателей сменки великодушный Кровожилин награждал мощным пинком. Просто для исторической несправедливости стоит отметить, что сам Кровожилин тоже был без сменки, но это уже лишняя деталь, которую нужно гнать от прозы как барана от новых ворот.
      В результате небольшая толпа семи- и восьмиклассников стояла в стороне, терпеливо дожидаясь, пока ветер перемен унесёт Кровожилина покурить за школу.
      У Мефодия возник соблазн ещё раз проверить свой магический дар. Он издали уставился на Кровожилина и сосредоточенно подумал: "Прочь отсюда! Сгинь! Провались!" Однако Кровожилин и не подумал никуда проваливаться, оставшись равнодушным ко всем внушениям. Лишь минут пять спустя разошедшийся Кровожилин, не разглядев, случайно дал пинка старшекласснику и, избегая возмездия, растворился в пространстве, как джинн. Но произошло это без всякого вмешательства магии, а сугубо по внутреннему порыву самого Кровожилина.
      "Бесполезно! Я бездарен, как крышка от унитаза! Улита меня просто-напросто с кем-то перепутала!" - подумал Мефодий и грустно толкнул дверь школы.
      Мефодий вбежал в класс спустя три секунды после звонка. У химички был суровый нрав. Первыми она любила вызывать именно опоздавших. Однако вместо химички в класс худеющим колобком вкатилась завуч Галина Валерьевна.
      - К сожалению, у Фриды Эммануиловны большое горе. Она не сможет прийти, поскольку находится на операции, - сообщила она похоронным голосом.
      Половина класса издала радостный вопль, но, спохватившись, неумело перевела его в сочувствующий вздох.
      - У добермана Фриды Эммануиловны случился заворот кишок. Как раз в эти минуты его оперируют, - продолжала Галина Валерьевна. - Но у меня для вас хорошая новость. Мы, как говорил не помню какой мыслитель, не потеряем напрасно ни вдоха нашей драгоценной жизни. Девочки будут отдирать обои в раздевалке старого спортивного зала, а мальчики выкинут на помойку старый линолеум! И последнее сообщение. Кто думает, что может справиться с куда более ответственной и интересной работой?
      Боря Грелкин поднял руку. Мефодий, сидевший с ним за одной партой и прослушавший вопрос завуча, тоже поднял руку, просто за компанию. Больше рук не оказалось.
      - Чудесно, Грелкин и Буслаев! Школа и родина гордятся вами! Вы перенесёте из подвала в актовый зал двенадцать пней - декорации к спектаклю "Ярослав Мудрый", - сказала Галина Валерьевна.
      По дороге половина народу, отправленная отдирать обои и носить линолеум, куда-то улетучилась. Это те, кто поумнее, сообразили, что присутствие всё равно никто отмечать не будет. Зато Грелкину и Буслаеву было никак не слинять. Пни никто не отменял, а ответственность была личной.
      В подвале, куда их провели, Мефодий долго и мрачно разглядывал пни. Они оказались самыми настоящими и очень тяжёлыми. В незапамятные времена у какого-то дурака хватило ума распилить бревно, а потом ещё покрыть все распиленные части краской... под дерево. Наверно, для того, чтобы дерево было поменьше похоже на само себя.
      - Ты чего руку поднял? - накинулся Мефодий на Грелкина.
      - А? - удивился Грелкин.
      - Руку, говорю, чего поднял? - почти заорал Мефодий.
      - Кто, я? Я не поднимал!
      - Что? Не поднимал? А кто тогда поднимал? - взревел Мефодий, не замечая, как на крайнем пне под его взглядом начинает плавиться краска.
      - А разве не ты первый поднял? У меня уши заложены от насморка, подозрительно принюхиваясь, проблеял Грелкин.
      - Придурок! - буркнул Мефодий. Он уже успокоился. Злиться на Грелкина было так же невозможно, как обижаться на пингвина.
      Боря осторожно уселся на один из пней и медленно стал жевать банан, извлечённый из сумки. Грелкин был печальный толстый молчун. Обычно он обитал на последней парте, печально грустил и с непонятной значимостью поглядывал на окно, где стоял горшок с засохшей фиалкой, такой же жизнерадостной, как и он сам. На большинство вопросов Боря отвечал односложно: "Ну?", "А!", "Не-а!". Учителя не хвалили его и не ругали. Даже к доске вызывали редко, предпочитая просто забыть о нём. Одним словом, Боря Грелкин был одним из тех, чьё присутствие одноклассники не замечают даже в самую большую лупу.
      - Ты собираешься пни таскать или как? - окончательно успокоившись, спросил у него Мефодий минут через пять. Он вспомнил, что с Борей требуется по возможности говорить мягко, чтобы он не умер от ужаса.
      Грелкин задумчиво посмотрел на свой живот и отряхнул с него крошки.
      - Мне нельзя ничего поднимать. У меня грыжа выпадала в прошлом году, сообщил он уныло.
      - А почему ты завучу не сказал?
      - А она не спрашивала.
      Мефодий зажмурился, досчитал мысленно до десяти, чтобы не порвать Борю на десять маленьких идиотов, и стал переносить пни в одиночку. Пни были тяжеленные, и на лестницу их приходилось закатывать, беря каждую ступеньку приступом. Уже с первым пнём он намучился так, что, закатив-таки его в актовый зал, вниз добрёл едва живой.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4