Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рядовой Мы

ModernLib.Net / Отечественная проза / Эмский Виктор / Рядовой Мы - Чтение (стр. 5)
Автор: Эмский Виктор
Жанр: Отечественная проза

 

 


По ассоциации -- контрацептив, беспорядочные половые связи, болезнь -- я перешел на СПИД, я рассказал им, невинным, как агнцы Божьи, об этой грядущей чуме ХХ-го века, о прочих не менее апокалиптических проявлениях, как то: горбачевские родимые пятна, Чернобыль, порнографический бум. С особой страстностью я подчеркнул опасность лжепророчества: глобизм, кашпировизм, кривоноговщина, я призвал своих сослуживцев быть предельно бдительными и ни в коем случае не поддаваться на соблазны и посулы разного рода залетных политических авантюристов, таящих свою коварную сущность под личиной либеральной демократии... О, это было, пожалуй, покруче серии из семи клапштосов кряду! Козлобородый проходимец был нокаутирован, повержен на пол. Собирая зубы, он ползал у меня в ногах -- раскоряченный, жалкий, в треснувшем по спинному шву кителе, чем-то напоминающий незабвенного Паниковского. -- Мелите, мелите, Витюфа, -- усугубляя малопочтенное сходство, бормотал он. -Еффе не вечер, а тем более не офень... Была глубокая ночь. С неба сыпал снег, странный, правда, какой-то, самосветящийся и совершенно не холодный. Увы, я всегда был слишком доверчив и впечатлителен, друзья мои. Вот и в этот миг сердце мое, мое бедное предынфарктное тюхинское сердце в очередной раз дрогнуло и я... я пожалел его ... О, если б знал, если б только представить себе мог, дорогие, хорошие вы мои!.. Короче, я взял самоотвод. Я попросил, учитывая загруженность творческой работой, снять мою кандидатуру с голосования. Подобный порыву метели, вздох неподдельного огорчения пронесся по рядам. Взвилась фосфоресцирующая снежная мошкара, захлопали окна в казарме, с треском распахнулась дверь офицерского кафе за спиной. -- Эх! -- грудным голосом вскричала Христи- на Адамовна. -- Эх ты, тюха-матюха, один хрен, два уха! Где? Где ты, Виолетточка, видишь мужиков?.. Эх, да разве ж мужики это, не мужики, а дети малые! Решительными, по-мужски широкими шагами, пышногрудая (в моем вкусе!) Христина Адамовна Лыбедь взошла на торжественную трибуну и одной левой, как муху со скатерти, смахнув встрепенувшегося было Рихарда Иоганновича, простерла свою могучую длань вперед: -- Дети мои! -- берущим за душу голосом вскричала она. -- Ох вы, детушки ж вы мои, ой расхоро-оши-и! Ох, как гляну я на вас, так и сердце кровью обливается-а!.. Ой да все такие бледненькие, необихоженные, это как же вы без выпивки, без баб да существуете-э? Поди, дрочите, касатики, ой да в казенных коечках! В увольнениях, поди, часики пропиваити-ии! -- У-у, заголосила кликуша! -- прошептал, с трудом вставая на ноги, вторично поверженный Рихард Иоганнович. -- Вечно вы, Тюхин, все... м-ме... испортите. Ну понятно -- локтем по челюсти, но зачем так сразу кандидатуру снимать?! -- Р-разговорчики! -- величаво полуобернувшись, рявкнула Христина Адамовна. -И вы, кровиночки вы мои, этому четырех-ы-глазому ой не верьте ой да попусту! Он ведь, хлюст, обманет вас, ой спровоци-ируи-ит! Морда подлая, чертячья, худыщавы-я-аа, бородюшечка козлячья, взяться не за что!.. -- Да вы что тут себе позволяете, -- взвился мой товарищ по несчастью. -- Мало того, что у меня очки в вашем заведении прямо со стола спе... Рихард Иоганнович не договорил. Кулак, тяжелый, как та чугунная фиговина, которой заколачивают сваи, обрушился на его многострадальное темечко! Он так и сел, разведя в непроизвольном книксене колени в стороны, а посидев какое-то мгновение в позе индийского йога, с костяным стуком опрокинулся на спину. -- Виолетточка, туш! -- всплеснув белыми, как лебяжьи крылья, ручищами, вскричала Христина Адамовна. Рявкнул инструмент, гоготнул товарищ комбат. -Васька, а ну, сивый ты мерин, тащи сюда бачок! -- скомандовала наша кормилица. Сопровождаемый бодрыми, но напрочь лишенными всякого намека на мелодию, воплями аккордеона, на просцениум, то есть я хотел сказать, на промежуточное между трибуной и публикой пространство, пародийно игогокая выбежал Василий Максимович, запряженный в кухонную тележку со стоявшим на ней трехведерным бачком. -- Ой, сыночки ж вы ж мои, ай ежели не я, то кто ж об вас и позаботитсы-ы? -запричитала начальница пищеблока. -- Ай подходите ж вы к бачку, ой да по очереди, угощайтися компотиком с бромбахером! А уж коли вы за нас проголосуити-и, будет завтра вам борщец со свининкою, отбивные будут вам с эскалопами, шницелечки будут вам с антрекотами!.. Признаться, поначалу меня просто покоробило от такого безудержного популизма, но вдруг я вспомнил, как пару часов назад из диких зарослей бурьяна за штурмовой полосой выскочил невесть откуда взявшийся здоровенный боров, я вспомнил его хрюканье, его маленькие, с белесыми, как у Хапова, ресницами, глазки, искательно устремленные на меня, я вспомнил это вполне упитанное, невзирая на всеобщий пост, неотступно следовавшее за мной аж до клуба животное, вспомнил -- и вдруг... и вдруг поверил выступающей. -- Кореша, не боись! Порошочков в компотике нету, сам пробовал! -- громко, на весь плац, оповестил я. -- Налетай -- подешевело! -- заржал Василий Максимович. -- Уклоняющимся -триста тридцать три благодарности, вне очереди! Волнение пошло по рядам. Первым из контингента выщепился проныра Шпырной. Отхлебнув из предложенного Виолетточкой ополовника, он задумчиво почмокал губами и подтвердил: -- Он! Девяностошестиградусный! Мгновенно сформировалась очередь. Пользуясь возникшей суматохой, я сволок Рихарда Иоганновича с трибуны на клумбу с настурциями. Мой несчастный спутник был плох: взор его блуждал, бороденка подергивалась. -- Шестьсот шестьдесят шестой, я -- тринадцатый. Как слышите меня? Прием! -бормотал он. ... И вот уже час, как я сменил на "коломбине" Кольку-Артиллериста, и мы ждем, и Кочумая все нет и нет, и слышно, как на плацу пляшут цыганочку: "Эй, чавэла!.." А вот и Христина Адамовна. Ай да голосище! Вот это да, вот это я понимаю!
      Дывлюсь я на нэбо Тай думку гадаю: Чому я... не лебедь, (Гы-гы-гы!) Чому не литаю?..
      Кто, кто сказал, что и на том свете тоже скучно, господа?.. Ефрейтор Кочумаев разбудил нас в шестом часу утра. Он был на удивление трезв, а новости его были самые неутешительные. Пятнадцать минут назад умер в санчасти Ваня Блаженный. Полученное им на третьем посту пулевое ранение в рот оказалось смертельным. В отсутствие сбежавшего к противнику подполковника Копца санинструктор Бесмилляев и фельдшер Негожий сделали все, что могли: они загипсовали ногу, сломанную часовым при падении с вышки, ввели ему магнезию внутривенно и положили раненого под кварцевую лампу, где он и скончался, не приходя в сознание. -- Смерть героя была легкой, -- сказал батарейный писарь Женька Кочумай. -Умер он, улыбаясь. Я сам видел. Он всегда улыбался, наш бригадный свинарь. На гулянке, устроенной в честь его проводов в Армию, захмелевший дружок ахнул его по уху подвернувшейся под руку чугунной сковородкой. Ваня начал глохнуть. Уже на пятом месяце службы после каждой команды а мы стояли с ним в строю плечо к плечу, на самом что ни на есть правом фланге! -- после каждой команды он переспрашивал меня: "Чего-чего он сказал?!" А в кино с ним и вовсе было невозможно: однажды, после очередного неуместного вопроса я, не выдержав, рявкнул ему в ухо: "Смейся, елки зеленые!" И Ваня, один-единственный в зале, радостно захохотал, глядючи на экран, где Никита Сергеевич Хрущев агитировал колхозников произращивать кукурузу. Целый год из него пытались сделать классного радиста: с передачей на ключе еще кое-как получалось, а вот с приемом не заладилось. Улыбаясь, он, как зачарованный, сидел с наушниками на голове и с карандашом в руке, даже когда тренажер отключали. "Ты чего там слушаешь, Маркони?" -- как-то поинтересовался Боб, в прошлом моряк.
      От рядового М. -- свидетелю и очевидцу В. Т.
      Но здесь вновь все происшествие скрывается туманом, и что было потом решительно неизвестно. Н. В. Гоголь. "Нос"
      Ну что, поди, думал, уже и не напишу? Чего греха таить кое-какие предпосылки к этому были: дошло до того, что вчера среди бела дня с "коломбины" свинтили передние колеса. Бежал на обед -- были, а когда, налопавшись свининки, вернулся, их не стало, как Германской Демократической Республики. Да и вообще тут творится такое -- Шекспир бледнеет!.. Впрочем, об этом как-нибудь в другой раз, в иной, более располагающей к патетике, обстановке. А сейчас о земном, о нашем с тобой, Тюхин, самом насущном: о творчестве. Ты как там -- хорошо сидишь? Стул под тобой, часом, не ломаный? Ну, все одно -- возьмись, на всякий случай, за стол, а лучше за стеночку, а то еще, неровен час, упадешь. Романчик-то я, в некотором смысле, завершил ! И слово "Конец", как ведется, написал и "ай да, сукин сын!" воскликнул, только вот в пляс не пустился, да и то исключительно из опасения нарушить равновесие на лишившейся колес "коломбине"... Чувствуешь слог? Это все он -- мой роман о Зеленом Зюзике! А может и не о Зюзике, может, и вовсе не о нем, совершенно не о нем, правда, выяснилось это, Тюхин, в самый последний момент и так странно, так вопреки задуманному... Ну да -- все по порядку!.. Итак, мы остановились на том, что юный наш герой, по странному совпадению, тоже Тюхин, так и не повесился. Более того, -- он обрел друга, и такого, бля, задушевного, что хоть стой, хоть падай, а полежавши, поднимайся и тащись опять на чердак с веревочкой. То и дело часики на руке у Витюши чирикали и он слышал канифольный, за душу берущий голосок Зеленопупого Зануды: "Застегни пуговицу! У тебя пуговица на гимнастерке расстегнута!", или -- "Ты почему не отдал честь товарищу сержанту Филину? Это нарушение Устава! Немедленно вернись назад и отдай ему честь!", а то и того хлеще: "Ты не забыл с какой ноги нужно начинать движение в строю?.. Нет, назови конкретней! Я боюсь ты опять все перепутаешь!" А однажды после отбоя эти чокнутые часики щебетнули засыпающему Тюхину: "У тебя опять кака!" -- "Какая еще "кака"?!" -- подскочил Витюша. "Внимание, цитирую: "И был рассвет, как атомный удар..." "Как а..." Получается -- "кака". Неужели не слышишь? У тебя что, поэтический слух отсутствует?" -- "Доста-ал!" -зеленея от злобы, простонал Витюша и в сердцах засунул этого новоявленного Крыщука* в голубую пластмассовую мыльницу. Одним словом, дошло до того, что когда однажды солдатик открыл мыльницу и не обнаружил в ней часиков, он даже вроде как и обрадовался. "Ну что ж, значит, так надо, -- философски подумал рядовой Тюхин... Минуточку-минуточку! Да что же это я! Не Тюхин, а конечно же -- Эмский!.. "Ну что ж, значит так надо, -подумал рядовой Эмский, чуть было не ставший, по причине на глазах прогрессирующего авторского склероза, Тюхиным. -- Пропали и пропали. Мало ли! Вон из клуба беккеровский рояль пропал -- и ничего! И небо на землю не рухнуло, советская власть не кончилась!.." Впрочем, ровно через сутки часики обнаружились у Витюши под подушкой. После команды "подъем" он, зевая, сунул туда руку и аж вздрогнул, нащупав нечто круглое, шибанувшее его электрическим током. "Меня Шпырной украл! -- зашипел Зюзик на ухо солдатику. -- Это неслыханно! Надо немедленно доложить товарищу майору Лягунову!" -- "Ну уж ты это... Скажешь тоже", -- пробормотал Витюша, испуганно оглядываясь. Долго ли, коротко -- пришла, наконец, пора уезжать в строго засекреченный Тютюнор, на ракетные стрельбы. "Если отличусь, меня оттуда в отпуск пошлют", -размечтался Витюша. -- "В качестве свидетеля и очевидца?" -- восхищенно чирикал его задушевный друг. -- "В качестве отличника боевой и политической подготовки!" И вот однажды бригада погрузилась в эшелон и покатила на восток, в ту самую сторону, где по утрам всходило красно солнышко, куда улетел, панически нажимая на кнопки, небесный друг и товарищ (но не брат) Зеленого Зюзика по имени Марксэн. Без всяких происшествий, как будто ее и не было вовсе, миновали ГДР, потом, когда рано на рассвете в стенку телятника долбанул булыжник, бывалые солдаты воскликнули: "Ого! А вот уже и Польша!" Тут уж рядовой Эмский и вовсе перестал спать. Стоя на коленках на втором ярусе нар, он неотрывно глядел в отпахнутый наружу прямоугольной формы вентиляционный лючок теплушки, боясь прозевать свою любимую Россию. Родина началась рано-ранешенько сразу же после моста через знаменитую реку Буг. Первым, кого увидел Витюша, был небритый беззубый дедок с желтым флажком в руке и настежь распахнутой ширинкой. "Эй, дедуля, -- ласково окликнул рядовой Эмский, -- середыш-то застегни, простудишься!" На что дедок ему незлобливо ответствовал: "Ни фига, внучек, просморкаимси!.." И дивная эта фраза тотчас же аукнулась музыкой на мотив "Кирпичиков" в отзывчивом сердце Витюши. Сразу же после границы начались маневры. Сбивая со следу коварных агентов империалистических разведок, эшелон сначала свихнул на юг, к Одессе, потом среди ночи, круто вдруг сменив направление, рванул на север -- через Львов и Вильнюс, аж до самого Пскова, где, опять же под покровом темноты, взял наконец истинный курс -- на юго-восток, за Волгу, к стартовым площадкам самого засекреченного полигона в мире. Ехать пришлось, почитай, через всю страну. Стучали на стыках колеса, радостными возгласами встречали сослуживцы солдатика самых прекрасных девушек на свете, но Витюша в этих восторгах, увы, уже не участвовал. Черт его знает, как это произошло -- то ли съел что-то не то, то ли надуло злым ветром, но сразу же после Бреста все лицо Витюши обметала какая-то пузырчатая, гнойная, засыхающая струпьями, дрянь. Болячки невыносимо зудели. А тут еще, в довершение всего, прямо-таки нелегкая дернула солдатика обратиться в санчасть. "Эти инфехсий!" -- ужаснулся чучмек Бесмилляев и безжалостно, буквально с ног до головы, расписал Витюшу ляписом. Теперь уже днями и ночами Эмский пластом лежал на нарах. Высовываться в окошко не было никакого желания, особенно после того, как он услышал в свой адрес: "Девки! Глянь какой марсианин! Глянь какой зеленый, етитский корень!" -- "Ничего они не понимают, -- утешал его Зашифрованный Зюзик, -- зеленый цвет -- самый прекрасный, самый оптимистический свет во всем мироздании. А что касается твоего нового стихотворения, то в третьей строчке взамен слова Россия я бы рекомендовал тебе употребить словосочетание -- <<мое дорогое, вовеки незабвенное Отечество>>". "Ты чего, сдурел, что ли?! -- нервничал Витюша. -- Это же весь ритм нарушит! Это не по правилам!" -- "Ну и что, что не по правилам, -упорствовал Зюзик. -- Зато как хорошо!.." Миновали Тамбов. Долго вслед эшелону махал замасленной армейской шапкой демобилизованный солдат Дедулин, стоявший на крыше трактора. Когда он наконец скрылся из виду, Витюша вынул из кармана подаренную Дедулиным гайку и со слезами на глазах понюхал ее. "Ну чего ты ее все нюхаешь и нюхаешь? -- ревнуя, зашипели часики. -- Ну объясни мне, пожалуйста, чем она таким особенным пахнет!" И Витюша, уже с трудом сдерживаясь, скрипел зубами: "Тебе этого не понять!" Чаша терпенья переполнилась, когда подъезжали к Волге. "Ну, хорошо!" -- сказал Зюзик. -- "Если уж так хочешь, шут с тобой поступай в Литературный. Договоримся так: ты будешь творить, а я буду осенять тебя гениальными замыслами. То есть, я стану твоим творческим гением. Но только -- чур! -- не поэтическим!" -- "А каким же?!" -- подскочил Витюша. -- "Ты станешь единственным в мире теоретиком и практиком социалистического мфусианизма." -- "Что-о?!" -- взвился Витюша и на этот раз не только засунул этого засранца в мыльницу, но еще и завернул его в сопливый носовой платок, а мыльницу -- в полотенчико: это чтобы он там сидел, говнюк, и не вякал, елки зеленые! Больше никогда в жизни рядовому Эмскому так не спалось, как в том эшелоне. Не мешал даже чудовищно храпевший рядом Гриша Непришейкобылехвост. Снились несусветные, пугающе реалистические сны. Как-то однажды приснился большущий черный котяра Кузя с дырой во лбу, до странности напоминавшей дырку в его пятке, ту самую, что осталась после Митькиных манипуляций с пассатижами. Снилось гулявшее само по себе пальто о четырех пуговицах, с хлястиком. Пальто вынимало из кармана паспорт и декламировало: "Читайте, завидуйте, я гражданин Сове... Совершенно Секретного Союза Парадигм!" Снился стойкий коммунист Тюлькин, которого брал в плен не менее стойкий и советский (в душе) оловянный грузин Хвамылия. "Комар в жопу!" -- грозно кричал он, размахивая эмалированной кружкой с отбитыми краями. Часто снилась гражданка в смысле послеармейской неописуемо прекрасной жизни. Она была хоть и туманная, но зато с самыми большими в Ленинградской области грудями и могучими, как у Христины Адамовны, ручищами. Гражданка обнимала Витюшу самым крепким на свете объятием, причитая в голос: "Возвернулся, прынц датскый! А уж я-то ждала-ждала, уж я так-то ждала -изо...жданилася!" И солдатик, пугаясь, глядел снизу вверх и действительно видел над собой беломраморный бюст незабвенного идеолога. А однажды пригрезился Витюше совершенно ослепительный старшина батареи Сундуков. В адмиральском, с золотыми шевронами, кителе он стоял за штурвалом научно-фантастического летательного аппарата, по борту которого, то ли в качестве названия, то ли в качестве лозунга, было начертано: "Дембиль неизбежен!" Обнаружив Витюшу с высоты соколиного полета, Сундуков стремительно снизился и, тормознув, проскрежетал своими челябинскими челюстями: "Зу тубуй, рудувуй Мы, тфа нарада унэ учэредь!" Витюша вскрикнул и проснулся весь в поту, с бешено тарахтящим, как телеграфный ключ в руке лейтенанта Скворешкина, сердцем. Было темно. Страшно, с захлебами, всхрапывал Непришейкобылехвост. Витюша посмотрел на светящийся циферблат, поднес часики к уху -- уж не стоят ли? -- и вдруг услышал: "И ты знаешь, что этот мерзавец натворил?" "Кто?" "Твой Шпырной! Он -- испортил меня!" "Это как это?" -- удивился Витюша. "Я же говорил, говорил ему: не смей во мне ковыряться ножиком. Не послушал. Ковырнул! И вот результат: я никак не могу вспомнить каким образом осуществляется ретрансформация . В данном случае я имею в виду возвращение в исходное состояние!" "Из часиков -- в Зюзика?" "Ну не в старшину же Сундукова!" "А смог бы?" И тут началась такая истерика, что рядовой Эмский засунул чокнутые часики от греха подальше под подушку, а сам перевернулся на другой бок и еще крепче заснул. И вот ведь что удивительно: ему опять приснилась летающая тарелка. Только на этот раз уже не Сундуков, а он, Витюша, стоял за штурвалом боевой космической машины. И над головой сияло солнце, а внизу, золотясь куполами и шпилями, как в стихах Пушкина, красовался град Петров: Свердловская набережная, площадь Ленина, крейсер революции "Аврора", Кировский мост... Послушная рулю машина величаво проплывала над Невой и свежий, пахнущий корюшкой, ветер с Балтики шевелил Витюшины волосы. И от избытка чувств он на мотив песни "И по камешкам, по кирпичикам" пел: "Ни фига, Витек, просморкаемся! Еще целая жизнь впереди!" Слева по набережной, параллельно рифмуясь, -- АА ББ -- в четыре ряда двигался автотранспорт. Маленькие, еще меньше чем Зюзик, человечки торопились по своим делам. Один из них -- в военной форме, в фуражке, размахивая руками, как на митинге, свернул на площадь Декабристов. "Да ведь это же товарищ Фавианов, репетирующий поэта революции Маяковского!" -- запоздало обрадовался рулевой Тюхин -- "Как это тут, елки зеленые, чтобы это... чтобы повернуть назад?" И суетно желая пустить пыль в глаза бывшему однополчанину, ткнул наугад в одну из кнопок на пульте, и корабль, вздрогнув, метнулся вдруг по безумной параболе влево и вверх, и на страшной скорости врезался в купол Исаакиевского собора!.. И только золотая вспышка, только горький гаснущий голос: "Эх, рудувуй Мы, нэ сберег ты ввэрэнную мне буевую тэхнику!.." "А?.. Что?!.. Где это я?.." Разинув рот молчит Гриша. Ночной дождик стрекочет по крыше телятника. Внизу, в буржуйке рдеют торфяные брикеты (всю жизнь Эмского будет преследовать этот незабываемый нерусский запах). Гукает маневровыми неведомая станция. Внизу, под Витюшей, на первом ярусе, шепчутся: "Иди ты! Побожись!" "Честное ленинское! Да я только посмотреть, чего там чирикает. Я крышку ножичком поддел, а оно как засвиристит: "Прекратите, Роман Яковлевич, а то хуже будет!.." "Иди ты!" "Гадом буду!" "Ну а ты что?" "А я: сейчас-сейчас, уже прекращаю, а сам как поднажал! А оно как тряханет меня!.." "За грудки?!" "Током, балда!" "Иди ты!.." "Век дембиля не видать! У меня аж искры из глаз посыпались. А часики из рук -порх! И полетели... Сами летят, а ремешками, прямо как птица крыльями -мах-мах, мах-мах!.." "Да иди ты в баню -- врешь ты все!.. Э!.. Э!.. Ты уже до "фабрики" докурил, а ну дай сюда! Во, змей! Я тут уши развесил, а он, знай себе, курит и курит..." "Вот и оно мне, это когда я еще ножичком не ковырял: "Не докуривайте до фильтра, Роман Яковлевич, в фильтре все элементы скапливаются..." "Иди ты!.." Рядовой Эмский терпеливо подождал, пока Шпырной со Шпортюком не улеглись, и слез с нар. Эшелон стоял на запасных между двумя составами. Ночь пахла мазутом, соленой рыбой, едким, отдающим химией дымом эшелонных буржуек, большой рекой и еще чем-то, тоже химическим, но таким тревожно знакомым, почти родным, что у Витюши защемило в груди. Послышались тяжелые, по мокрому гравию, шаги, что-то железное тюкнуло по железу, шаги смолкли, еще несколько раз тюкнуло. "Обходчик", -- догадался Витюша и высунул голову под маленький ночной дождь. -- Что за станция? -- тихо, чтобы не разбудить товарищей, спросил он. -- Областной город Эмск, -- окая, ответил человек в брезентовом плаще с капюшоном. Сердце у Витюши Эмского встрепыхнулось: -- Эмск!.. Не, правда Эмск? -- Мы люди нешуточные. Обходчик достал из кармана брезентухи мятую пачку "севера" и угостил солдатика. -- Спички есть? Эх, и спичек у солдатика не было. Трепещущий в ладонях огненный мотылек взлетел к Витюшиному лицу. -- Эва! -- вскрикнул путеец испуганно. -- Это че у тебя? Болезнь, что ли, какая? Воспаление? -- Проказа, -- сказал Витюша. Как ни странно, ответ успокоил железнодорожника. -- А-а!.. Ну это от нервов, это пройдет. Ты, служивый, вот что, ты мочой пробовал? Попробуй. Рекомендую. Откуда путь держите? Витюша ответил ему, что из Парадигмы Мфуси и в свою очередь поинтересовался, когда дадут отправление. -- А кто же вас, вояк, знает, -- зевнул путевой обходчик. -- Вы ведь "литерные". Может утром, может к обеду, а может и вовсе через десять минут... Они еще немного поговорили о политике, о погоде, о вагоне-рефрижераторе, от которого невыносимо смердело тухлой рыбой. Папироски докурились. "Ну, бывай!" -- сказал солдатику путеец и пошел дальше, потюкивая молоточком, изо всех сил напуская на себя увесистость и солидность, хотя на лицо ему, невропатологу сраному, салаге наглому, было от силы семнадцать, ну, разве что с хвостиком. Гукал маневровый. Диспетчер по громкой связи просил какого-то Петрова позвонить Сидорову. Ночь пахла Эмским заводом синтетического спирта, в просторечье -"синтяшкой" и это был тот самый запах, что так разбередил Витюшину душу. Здесь, в Эмске, жила его родная сестра. Сюда он приехал погостить на недельку, сдав экзамены на аттестат зрелости, да так и застрял на целых семь месяцев: по блату сменив питерскую прописку на местную, пошел на завод щелочных или, как он сам говорил, сволочных аккумуляторов, учеником слесаря, точил пуансоны, сверлил дырки в матрицах, чуть не вступил в комсомол, чуть не напечатался в областной газете, -- и все потому лишь только, что на городском пляже влюбился второй раз в жизни роковой любовью в маленькую, но тем не менее на пять лет его старшую, библиотекаршу. Ах, что это был за роман, что за роман, о, что за роман!.. Впрочем, об этом как-нибудь в другой раз, в какой-нибудь другой, совсем-совсем другой книге, милые мои, дорогие, все на свете понимающие!.. И тут Витюша вздохнул так громко, что аж застонал. Часики на руке стрекотнули. -- Он совершенно прав, -- чирикнул Зюзик, -- у тебя все, друг мой, исключительно все на нервной почве. Главное спокойствие. Три глубоких вдоха и выдоха, счет про себя от тринадцати до ноля и наоборот... -- Ты бы мне лучше подсказал, как от болячек избавиться. -- Зачем? -- Кто ж меня с такой мордой в отпуск пустит?.. -- Морда как морда, -- недовольно пробурчали часики. -- Но раз уж ты настаиваешь, я подумаю. Как там у вас в народных мудростях: ум хорошо... -- А когда его нет -- еще лучше, -- грустно досказал Витюша и полез на нары, припомнив еще одну, куда более подходящую к случаю поговорку: утро вечера мудреней, елки зеленые... Разбудили его топот, голоса, звяканье посуды. По междупутью бегали дневальные с бачками. -- Слезай рубать, а то "моряком" останешься: сегодня макароны, -- по-дружески предупредил Колюня Пушкарев. Витюша, зевая, вынул из вещьмешка свою персональную -- и тоже от Дедулина -ложку, на выпуклой части которой, той самой, чем щелкают салагам по задницам, было аккуратно выколото: "Ищи, сука, мясо!" -- Витюша достал свою личную, алюминиевую ложку, он высунул голову в оконце -- на кого это там разорался Филин? -- да так и замер с изготовленным для очередного зевка ртом. За путями, метрах в четырехстах, ежели напрямки и наискосок через пустырь, он увидел тот самый двухэтажный с голубятней на крыше дом, в котором прожил целых семь месяцев -- вдали от родителей, вдали от Питера, Господи, вдали от всего, что было -- и это выяснилось только здесь, в разлуке! -- так любимого и дорогого, что Витюша с тоски чуть было не женился, нет не на библиотекарше, совсем-совсем на другой, но это опять же совершенно из иной оперы!.. Дом был так близок, что называется -- рукой подать, что Витюша даже ущипнул себя за руку. Но это был никакой не сон, просто, пока он спал, ушел состав с астраханской тухлятиной и открылся, елки, такой вид под гору, да еще с рекой, широченной, как море, вдали, открылся такой, бля, вид, что у Витюши Эмского прямо аж дух перехватило, а сердце затарахтело, как телеграфный аппарат СТ-35: внимание всем членам и органам! быть готовыми к очередному чрезвычайному происшествию! И ЧП не заставило себя ждать! В 8.15 по местному времени Витюша еще рубал макароны с тушенкой, в 8.16, даже не доев, он вдруг хлопнул крышкой от солдатского котелка об пол, отчаянно воскликнул: "А-а, да чего уж там!", -- выпрыгнул из вагона и, чуть не сбив с ног товарища старшего лейтенанта Бдеева, сломя голову помчался прочь! Ему кричали, его пытались остановить (сержант Филин) с помощью подножки, но рядовой Эмский был неудержим. Лягнув сержанта, он кубарем скатился под откос и, петляя как опившийся химией заяц, скрылся за штабелями старых шпал. Даже много-много лет спустя, когда память обрела свойственную возрасту дальнозоркость, случившееся в Эмске вспоминалось Витюше, как-то смутно, с известной долей недоверия полно, да было ли, может, и впрямь примерещилось? В памяти всплывали мчащиеся навстречу будяки, колючая проволока, которую он перемахнул, как Брумель, перекидным способом, кювет, асфальтовая, вся в выбоинах, родная Железнодорожная улица, неизвестно откуда возникший вдруг впереди патруль. Вместо того, чтобы кинуться куда-нибудь в сторону, Витюша, с перепугу, что ли, выхватил из кармана дедулинскую гайку и, дико завопив: "Курваблясуканафиг, ур-ра-аа!..", кинулся на совершенно не ожидавших такого поворота событий патрульных, страшный, весь в ляписе, с зажатой в кулаке боевой, типа РГД гранатой, с выдернутой чекой. Так во всяком случае утверждал в рапорте начальник патруля капитан Кипятильников, метнувшееся в сторону белое, в бурых от крови заклеечках, лицо которого, его, искаженный криком "лажи-ись!", рот запомнились Витюше на всю оставшуюся вечность, как бы в подтверждение подлинности происшедшего. От неизбежного трибунала его спасла явная несуразность некоторых деталей рапорта. В нем, например, утверждалось, что перепрыгнув через капитана неизвестный нарушитель в форме солдата Советской Армии, вторым прыжком якобы перескочил через виадук, чему свидетелями стали два других патрульных: ефрейтор Шибиздяк и рядовой Чмунин. Но в том-то и фокус, что этот совершенно фантастический прыжок Витюше тоже запомнился ! В памяти запечатлелся замедленный, как при цейтраферной съемке, взлет на высоту птичьего полета, огромная, во весь распах, река, с далеким, как детство, Энском на другом берегу. Витюша увидел здание военно-морского училища, степную дорогу в авиагородок, по которой он два года ходил в свою первую в жизни школу, кладбище самолетов, где он, будучи всего-то первоклашкой, уже мотал уроки, где один-одинешенек обретался однажды, когда его побили детдомовцы, две недели подряд, с какой-то недетской изворотливостью обманывая и родителей, и учительницу разом -- о, уж не здесь ли, не здесь зародилась эта его неизлечимая, на всю судьбу страсть к сочинительству? -- откуда таскал домой свинченные с самолетных панелей приборы и радиодетали, те самые, что чуть не погубили Витюшиного отца, когда поздней осенью 49-го, в половине четвертого ночи, в их фанерную дверь постучали. Витюша поклясться был готов, что пока летел над виадуком, вспомнил все свое детство, а когда мягко, как во сне, приземлился у самой бани, забыл все на свете, включая воинскую присягу, потому что окно на втором этаже следующего дома было настежь открыто и слышно было, как шкворчит на плите масло, как пахнет на всю улицу, да что там на всю улицу! -- на весь мир -- самыми вкусными во всей Вселенной, почти такими же, как мамины, пирожками "с-луком-с-яйцами". Эмский нажал на звонок, дверь тотчас же отворилась, сестра, не узнав, охнула, потом все-таки узнала и опять охнула, махнула полотенцем и снова охнула: "Ты что -- дезертировал?!" Витюша плел ей какую-то околесицу про военную тайну, давясь, пил непонятно откуда взявшуюся водку -- один стакан, за ним, не закусывая, второй, третий... "Да ты хоть пирожок-то возьми!" -- заплакала сестра и, спохватившись, набила ему пирожками целую авоську. "Целу. Бегую!" -выпалил солдатик и, торопливо чмокнув сестру в щеку, понесся обратно. Впрочем, несся ли он сам, или его несли, это осталось загадкой на всю жизнь. Доподлинно известно лишь одно: в свой телятник Витюша влезал уже на ходу, а когда наконец был втащен Митькой и Бобом, пустился, пьяная скотина, вприсядку, выкрикивая: "А вот пырожкы дома-а-ши-ни-я! С пылу, бля, с жару, со слуком сы яй... сыми, кото... котырые тожу учавс-вствуют, но ни вхо...жи!"... Увы, увы!.. ...И приснился Горбачев, и был он уже другой, новый, без родимых пятен социализма. "Мы, рядовой Мы, в этой ихней системе ценностей не значимся. Так шо имейте это в виду!.." Однако в виду находился он опять недолго и был отправлен по этапу -- причем без суда следствия -- на Канарские острова... А когда Витюша очнулся, степь уже вовсю трясла цветами, как цыганка юбкой! О, это была совершенно фантастическая, от горизонта до горизонта алая от маков и тюльпанов, до разрыва сердца любимая степь его детства! Цветы, как живые, шевелили на ветру лепестками и Витюше все казалсь, что это никакие не цветы, а вселенский слет трепетнокрылых бабочек, и стоит всхрапнуть Грише погромче или, не дай Бог, проявить свою способность Колюне -- и эта немыслимая красота испуганно вспорхнет и, опалив небо, улетит в какую-нибудь уму непостижимую Перипатетику.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12