Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Последний волк

ModernLib.Net / Природа и животные / Эрлих Генрих / Последний волк - Чтение (стр. 1)
Автор: Эрлих Генрих
Жанр: Природа и животные

 

 


Генрих Эрлих

Последний волк

(опыт экзистенциального)

© Copyright ГенрихЭрлих

Email: ehrlich@ftcenter.ru

Date: 3 Feb 2000

Дата написания: 5 июля 1999 г.

Дата представления: 30 сентября 1999 г.

Часть первая

Он глубоко втянул воздух и его ноздри мелко задрожали. Да! Запах точно стал явственнее. Он второй день бежал по его следу и сегодня ни разу не сбился с пути. Когда на него впервые пахнуло эти запахом, чуть уловимым, он беспокойно заметался на месте. Он знал этот запах, сразу вызвавший в нем какое-то непонятное возбуждение, но не мог вспомнить, где и когда он сталкивался с ним.

Он находился на опушке дальнего леса, на самой краю своей огромной Территории, которую он год за годом расширял, старательно метя новые границы, и на которой за всю его уже довольно долгую жизнь – семь зим – не смел появиться ни один из ему подобных. Этот запах не принадлежал ни одному из обителей леса и в то же время был хорошо знакомым и очень близким, родным. Он еще раз обежал опушку, потом стал увеличивать круги, стараясь найти источник этого запаха и мучительно вспоминая, где и когда.

Уже смеркалось, когда ему удалось найти место, где запах был чуть гуще. Под огромным дубом, среди узловых корней, начинавшихся на высоте его роста и уходивших в землю далеко от ствола, куча листьев сохранила неуловимый отпечаток тела большого зверя, больше на его территории были только двое – старый медведь, пропавший позапрошлой зимой, после дождливого, холодного и голодного лета, и он сам. Здесь запах был довольно сильным, видно некто заночевал в этом укрытом от ветра и дождя месте после дня бесполезных поисков добычи. Бесполезных потому, что он не почувствовал запаха свежей крови.

Он никогда не использовал чужое лежбище, каким бы удобным оно ни было, но тут, не раздумывая, он лег на листву, покрыв своим телом отпечаток другого, неизвестного, и положив голову на передние лапы, вдыхая вместе с прямым ароматом листвы неизвестный острый запах, задремал.

Он видел сны и раньше. Чаще всего – после успешной охоты, когда он долго гнал свою добычу по полям, а нагнав и утолив первый голод, перетаскивал к ближайшему лесу, где наедался до сладостного рыганья и, отяжелевший, засыпал. Во сне он всегда вновь переживал всю охоту, этот на грани возможностей бег по полям, это упоительный миг, когда твои зубы впервые впиваются в плоть добычи и кровь пульсирующим фонтаном бьет в пасть. Во сне, как и наяву, напрягались мышцы и он также перебирал лапами, готовясь к последнему прыжку. Но в этот раз, после дня охоты за запахом, сон был другим.

Он видел пещеру, скупо освещаемую светом, идущим из узкого лаза, пещеру, вначале казавшуюся ему огромной и потом почему-то становившейся все меньше и меньше. Вместе с ним, неотступно, в пещере находилась Мать, вылизывавшая его бархатным нежным языком, подставлявшая ему тугие сладостные сосцы, полные нежного молока, каждый глоток которого вливал в него силы, Мать, тревожно вслушивавшаяся в любой звук, идущий из чужого и слишком яркого мира за пределами пещеры. Иногда появлялся Отец, огромный, но очень худой. Он с трудом протискивался в узкий лаз, срыгивал какие-то красно-коричневые куски с мелкими костями, которые он, казалось, заглатывал в страшной спешке, не разжевывая, слегка тыкал его в бок носом, сбивая с ног и переворачивая на спину, и, удовольствовавшись этой скупой отеческой лаской, немедленно засыпал. Ранним утром, едва начинал сереть мир за лазом, Отец просыпался, напряженно, подрагивая затекшими мышцами, вытягивался, заполняя собой почти весь объем пещеры, выползал через лаз, там шумно отряхивался и исчезал. Отец был Волк, он – Малыш. Однажды, когда он подрос и уже вместе с Матерью, дрожа от возбуждения, рвал срыгиваемые отцом красно-коричневые куски с мелкими косточками, которые казались даже слаще, чем материнское молоко, случилось непонятное. Отец не вернулся. Он и раньше часто отсутствовал ночью, но в этот раз его не было уже три ночи. Мать все тревожнее вслушивалась в звуки, идущие из внешнего мира, а весь последний день, покинув пещеру, простояла у входа, не рискуя броситься на поиски, оставив Малыша одного. Малыш все громче скулил от голода и ночью бесполезно тыкался в пустые сосцы матери. На четвертый день он неожиданно понял, что Отец больше не придет. Он ничего не знал о внешнем мире, но разом и на всю жизнь осознал, что этот мир поглотил Отца и этот мир враждебен ему.

Мать тоже неожиданно успокоилась, больше не бегала около пещеры, напряженно вслушиваясь и периодически поднимая голову, нюхая воздух. Она понуро пролежала весь день у входа в пещеру и даже не оскалила зубы, когда Малыш, впервые нарушив ее запрет, выполз через лаз на поляну перед пещерой.

Мир был огромен, разноцветен и наполнен движеньем, звуками и запахами. Белые нежные облака, тихо плывущие в бесконечной сини, слегка колеблющиеся верхушки сосен под уходящим на покой ослепительным солнцем, гомон птиц, методичный стук дятла, стрекот кузнечиков в ласковой, непобитой летней жарой траве, черно-белая бабочка, вспорхнувшая с желто-красного цветка, от которого тугими потоками стелился вдоль земли насыщенный пьянящий аромат. Малыш окинул все это великолепие исподлобья одним взором, разом впитал запахи и вобрал звуки. Неожиданно шерсть у него на загривке стала дыбом и он впервые в жизни зарычал, выражая неприятие этого мира. Мать удивленно подняла голову, внимательно посмотрела на него и, удовлетворенная, кивнула, соглашаясь с его реакцией, затем поднялась, отряхнулась, сбрасывая оцепенение последних дней, и, поведя головой – за мной, Волк – потрусила к лесу.

Так, едва научившись рычать, он перестал быть Малышом и стал Волком.

Последующие месяцы были прекрасны. Мать истово учила его всему, что знала сама, как будто чувствовала, что она последняя носительница традиций Стаи и больше никто не сможет передать их ему, когда в недалеком будущем придет ее срок. Они были Стаей и очень быстро отношения между ними переросли отношения мать-сын и стали отношениями членов Стаи; он быстро прошел все стадии – Слабого Волка, Неумелого Волка, Сильного, но Неразумного Волка, и в один зимний день, когда они вместе, Стаей, загнали их первого оленя, он ощутил себя Вожаком Стаи. И она приняла это как должное и отныне безоговорочно подчинялась ему, как и положено члену Стаи.

Затем, на исходе зимы, поведение Матери странным образом изменилось. Она, всегда такая спокойная, начала нервничать, иногда она металась около него, покусывая его в плечо, иногда отбегала в сторону и напряженно всматривалась в темноту леса, как будто ожидая кого-то. Именно тогда он почувствовал этот острый запах, который вдруг пошел от Матери, забивая привычный. Волк сильно вырос и возмужал за этот год, но по волчьим законам был еще слишком молод для продолжения рода. Этот запах волновал его, будил какие-то непонятные желания, но он вырос в ущербной Стае и не знал, что происходит, когда Стая начинает распадаться на отдельные семьи. Это было, пожалуй, единственное, что Мать не успела передать ему.

Через неделю Мать совсем обезумела. Когда они трусили по лесу в поисках добычи, она вдруг обгоняла его – Вожака Стаи! – и резко останавливалась, выгибаясь и приподнимая круп, или бежала рядом с ним, поталкивая его плечом в плечо, затем начинала привычно покусывать его в плечо и, распаляясь и злясь на его непонятливость, накидывалась уже всерьез. Неизвестно, чем бы это кончилось, но в один из таких моментов Мать сделала ошибку, недопустимую даже для Неразумного Волка – ее передняя лапа угодила в огромный капкан, эти переносные челюсти слабых и коварных двуногих. Она коротко взвыла и как подкошенная упала на месте, скуля и постанывая. Волк замер, повел вокруг носом, убедился на всякий случай, как учила Мать, что капкан был только один, и только после этого осторожно подошел к Матери. Правая передняя лапа была раздроблена чуть ниже коленного сустава, сквозь прорыв шкуры виднелся кусок белой, в трещинах кости и широкой струйкой стекала на белый снег и вороненую сталь капкана кровь. Мать лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, но Волк знал, что это временное забытье, просто она собирается с силами для того, чтобы сделать то, Что Положено Делать При Попадании в Железные Зубы. Один раз она показала ему это после обычного урока по нахождению капкана. Мать открыла полные страдания и боли глаза, подернутые влажной мутноватой пленкой, которую он уже видел, когда завалил косулю и, вцепившись ей в горло, наблюдал, как с каждой порцией крови, льющейся ему в рот, уходит жизнь из беззащитных добрых глаз. Он решил помочь Матери и, сглотнув враз наполнившую пасть слюну, потянулся к перебитой ноге. Но она вяло оттолкнула его носом, чуть-чуть подобралась, устраиваясь поудобнее, и начала медленно перегрызать сухожилия коленного сустава. Когда она наконец освободилась от капкана и, обессиленная, инстинктивно отползла чуть в сторону, у нее не оставалось сил возражать Волку, и он долго вылизывал ей культю, до тех пор, пока не перестала идти кровь.

На их территории Волк с Матерью заготовили несколько потаенных лежбищ и через несколько часов они достигли ближайшего из них. В обычное время это заняло бы у них не больше четверти часа, тем более что мартовский наст в открытом поле не проламывался при ровном беге. Теперь же Матери пришлось передвигаться прыжками и она каждый раз проваливалась по брюхо, ударяясь, несмотря на все предосторожности, раненой культей о зернистый наст и жалобно поскуливая. Несколько раз она валилась набок и долго лежала, закатив глаза и тяжело дыша. От этого лежания, от невозможности хорошо встряхнуться шерсть сразу свалялась, местами смерзлась в сосульки; ветер свободно проникал до самой кожи и вскоре ее, обессиленную от большой потери крови, начинала бить крупная дрожь. Но вдруг ее помутневший взор загорался неистовым огнем, она, пошатываясь, вставала, делала несколько коротких, неуверенных прыжков, потом расходилась и твердо, по кратчайшему расстоянию двигалась к лежбищу, до следующего падения.

Ей нужна была еда, много еды, тем более, что из-за своей нервозности она почти не ела последнюю неделю. Поэтому Волк, едва они достигли лежбища в глубине леса и он сделал контрольный круг, проверяя все ли в порядке, устремился обратно в поле. Было самое голодное время года, но ему повезло и всего через какие-нибудь три часа бега он наткнулся на свежий след оленя. События последнего дня вкупе с сильным запахом прошедшей недавно в этом месте живой горы мяса застили его недостаточно опытный ум и он забыл одно из правил охоты, не единожды преподанный ему Матерью: на оленей охотятся Стаей и после отдыха. Волк резко рванул по следу оленя, но тот загодя почуял его и, не давая приблизиться, мощными грациозными прыжками помчался прочь, держась открытого пространства. Волк гнал его целый день, но ни разу не смог приблизиться на расстояние решающего прыжка. Пару раз казалось, что вот еще чуть-чуть, он даже подбирал задние лапы, чтобы сильнее оттолкнуться и резко выброситься вперед и вверх, к напряженным жилам горла, но в этот момент олень, как бы смеясь над ним, увеличивал темп бега и отрывался. Так они домчались до границы его Территории и тут материнская заповедь – охотиться на своей Территории, расширять Территорию не охотясь – остановила бессмысленную погоню. Волк повернул назад и только тут осознал, как он безумно устал. Он добрался до ближайшего лежбища, разгрыз пару костей, оставшихся от давней добычи, и тревожно уснул.

Он вернулся к Матери через три дня, принеся ей почти целого зайца. Он положил зайца перед мордой Матери и, так как она никак не отреагировала, слегка толкнул ее носом в голову. Она была твердой как камень и потеряла большую часть родных запахов.

Волк вышел на опушку леса и, подняв голову, уперся глазами в идеально ровный круг луны. И он завыл. Он плакал о Матери, о Стае и о себе. Он стал Одиноким Волком.

* * *

Первыми, как обычно, зашевелились газетчики. Все началось с маленькой заметки в районной многотиражке «Белый Север» в разделе «Вести из леса» молодого корреспондента Иона Фельдблюма, писавшего под экзотическим псевдонимом Ной Блюменфельд, о том, как старый егерь Егорыч поведал ему о появлении в местных лесах волчьих следов, которых он не встречал уже много лет. Молодой сотрудник «Губернских новостей», ответственный за поиск интересных материалов из глубинки, проверил информацию, выпив со старым егерем две бутылки водки «Губернатор», и, проникшись неколебимой верой как в новое пришествие волков на страну, так и во всемогущество медицинских и реанимационных свойств моченой брусники, направился в творческую командировку в столицу, где выяснил три важнейших вещи: во-первых, последнее сообщение о наблюдении волков в стране было пять лет назад, да и то касалось нахождения трупа волчицы с отгрызенной после попадания в капкан лапой; во-вторых, столичные дамы оказались в анатомическом плане абсолютно идентичны губернским барышнях и деревенским дояркам, но были в среднем лет на двадцать старше и пили неизмеримо больше; в-третьих, свойства моченой брусники есть величина постоянная при экспоненциальном росте цены при приближении к столице (понятно, что молодой сотрудник «Губернских новостей», как и всякий нормальный потенциально великий писатель, имел вполне земную, в чем-то даже мещанскую профессию, в данном случае – школьный учитель математики с дипломом губернского педагогического университета).

Вернувшись домой, наш ретивый молодой сотрудник написал краткую заметку под ясным названием «Возрождение волков как экзистенциальная модель развития мира» объемом чуть менее «Степного Волка» Германа Гессе, столь же наполненную литературными аналогиями и апокалипсическими видениями, которую главный редактор непринужденным движением всегубернско известного красного карандаша превратил в полновесную статью объемом в 1/32 печатного листа под претенциозным названием «Волки: правда и вымысел», которая сводилась, в основном, к изложению рассказа старого егеря Егорыча.

После публикации в официальной губернской газете столь провокационной статьи встрепенулись многочисленные общественные организации. «Губернское общество трезвости», представленное одним зашитым алкоголиком (председатель), двумя хроническими язвенниками и тремя старыми девами, озабоченных тем, что они будут не просто изнасилованы, а изнасилованы в извращенной многократно-разнообразной форме молодым здоровым красивым алкоголиком, немедленно опубликовало в своей малотиражке «Белая горячка» (тираж – шесть экземпляров) саркастическую заметку, в которой тонко рекомендовал всем егерям, включая старых, и всем работникам средств массовой информации, включая главных редакторов губернских газет, чаще закусывать, особо выделяя моченую бруснику, и не публиковать вздорных заметок, так как любому непьющему школьнику в этой стране известно, что последний волк был уничтожен на нашей планете три года назад.

Не остались в стороне и местные «зеленые», возглавляемые широко известным в своем некогда закрытом ведомстве профессором-химиком, потратившим большую часть своей жизни на разработку средств уничтожения всего порхающего, летающего, бегающего, плавающего, ползающего и мыслящего и оставшегося не у дел после того, как его ведомство сначала по недомыслию открыли, а затем закрыли окончательно из-за нехватки средств. Плечом к плечу с ним стояли два студента химического факультета местного университета, которым по велению времени и молодости необходимо было против чего-нибудь протестовать, но вследствие природной осторожности и благоприобретенного здравомыслия хотелось делать это на безопасной для их последующей карьеры стезе. В своем «Открытом письме» они категорично отринули возможность появления волков в их губернии, гневно указали на то, что полное исчезновение волков явилось следствием преступной политики всех предшествующих властей, особенно последней, и пророчески возвестили, что если не будут приняты их предложения по сохранению природы, в первую очередь, по основанию специального института и выделению средств, то в наиближайшем времени придется дискутировать не о волках, а о карасях и воробьях.

Но наибольший вред нанесло, как, впрочем, и следовало ожидать, «Общество защиты животных». Возглавлявшая его гренадерского обличия дама, справившая незадолго до описываемых событий серебряный юбилей бегства единственного рискнувшего жениться на ней мужчины, выплеснула весь нерастраченный запас природной агрессивности в общественную деятельность и нашла себя в вышеупомянутом Обществе, единственном имевшим неосторожность пригласить ее на общее собрание и немедленно избравшим ее своим председателем. Ей бы больше подошло возглавлять общество защиты пирамид от разрушения, тем более, что любила хорошо поесть, преимущественно брызжащую жиром мясную или слабосоленую рыбную пищу, а по ночам тайно грезила о норковом длинном в разлет манто, которое отлично бы скрыло слишком выдающиеся формы ее фигуры или, на крайний случай, ослепило бы возможного кандидата на обладание этими формами. Но председательские посты, как и любимых, не выбирают. Дама развернула кипучую деятельность (общих собраний с гневным осуждением и резолюцией – три, пикетов у Дома Правительства – два, выступление на телевидении, сорванное происками – одно, итого мероприятий – шесть) и во время подготовки к очередному пикету у нее из глубин подсознанья выплыло забытое, но тайно лелеемое слово – охота, которое и выплеснулось в чеканный плакат – «Нет охоте на волков!»

Такая жаркая полемика, тем более по столь безобидному поводу, не могла долго удерживаться в границах одной губернии. Она перекинулась в столицу, пройдя те же этапы, включая визит корреспондентов к старому егерю Егорычу и познание свойств моченой брусники. И организации, принявшие участие в кампании, были по названию очень похожи, но возглавляли их люди здравомыслящие, проверенные, и им с готовностью предоставляли слово на телевидении и в газетах, где они с чувством собственного достоинства и легким налетом интеллекта – чтобы не обидеть слушателя и потенциального избирателя – демонстрировали себя и свою заботу, о чем – не суть важно, главное, чтобы голос дрожал при магических словах о народе и, как в данном экзотическом случае, – о природе.

Власти, как и всегда, когда кампания в масс-медиа не угрожала лично им, не обратили на нее никакого внимания, тем более, что газет не читали и телевизор, за исключением иностранных и хорошо известных отечественных фильмов, не смотрели, чтобы не расстраиваться.

Но тут случилась цепь внешне обыденных происшествий, которые, как это часто бывает, круто изменили течение жизни и с неотвратимостью привели как к рождению нашего главного героя, так и ко всем последовавшим за этим событиям.

В один из холодных февральских вечеров 20.. года в загородной резиденции Губернатора можно было наблюдать идиллическую картину. В большой зале у камина, не электрического, как «у всех», а с настоящими горящими березовыми поленьями, в покойном кресле восседал сам Губернатор, крепкий мужчина лет шестидесяти, и, попыхивая гаванской сигарой, доставленной контрабандой из Другой Великой Державы, увлеченно читал распечатку разговора его двух первых заместителей, случившегося второго дня на берегу Женевского озера, когда один из них выбивал кредит для губернии в Лондоне, а второй присутствовал на экологической конференции в Риме. Жена, расплывшаяся дама с вечно озабоченным лицом, смотрела по телевизору одновременно отечественную мелодраму из южноафриканской жизни, трансляцию коронации нового испанского монарха, изложение новой очень привлекательной диеты «Клин клином» и концерт симфонической музыки Великого Мэтра, последний, впрочем, ради крупных планов первых рядов партера. Младшая дочь Губернатора, озабоченная начавшей полнеть не по возрасту фигурой, заинтересованно разглядывала парижский журнал мод, отмечая подходящие ей модели. Зять, президент крупнейшей в губернии финансовой компании, хлопотал на кухне с чаем, так как Губернатор, вросший в предписанный имиджмейкерами образ простого в быту человека, не терпел мельтешения прислуги, когда он отдыхал в семье. Девятилетняя внучка, оторвавшись от нашумевшего комикса «Красная Шапочка в стране Серых Волков», подошла к Губернатору, бесцеремонно дернула его за рукав и спросила: «Волки, какие они, ну в натуре?»

– Волков нет, все это уже сказки, – ответил Губернатор, не отрываясь от стенограммы.

– А по ящику сказали, что есть. Хочу, – надув губы, сказала внучка.

Губернатор сложил листы бумаги, немного раздраженно посмотрел на внучку и спросил: «Чего хочешь?»

– Увидеть живого волка.

– Ну я же тебе уже сказал: волков нет.

– Есть. У нас есть. По ящику следы показывали.

– Точно, уж месяц, чай, болтают, особенно по федеральному, – встряла жена, которая, натренированная мультиэкранным телевизором, ухитрялась видеть и слышать все происходящее в зале.

Губернатор задумался.

– Действительно, как жизнь изменилась. В детстве бабушка сказки читала, а в воскресенье – в зоопарк, вот тебе Волчище Серый Хвостище, вот тебе Лиса Рыжая Краса, вот тебе Зайчик-Побегайчик. Да что в детстве! Еще лет тридцать назад охоты организовывали, высокое начальство любило волчьи шкуры трофеями привозить. Куда все делось? Всех же не могли перебить, это не туры, которые в Пуще водились, та хоть и глухая была в стародавние времена, но размером ограниченная. А тут страна необъятная, должны же быть потаенные места, так нет, извелись. То ли вправду природу испоганили так, что только человек и может приспособиться, да еще крысы с тараканами.

Но если волки действительно появились, если это не обычное журналистское вранье ради красного словца да от неразумения, то надо что-то предпринять.

На следующий день, одно к одному, позвонил старый друг, еще по молодым делам, теперь Большой Человек в столице.

– Привет, начальник. Жив, курилка? А я к тебе, с инспекцией. Не бери в голову, плановое мероприятие, должны же мы держать руку на пульсе регионов, – хохотнул Большой Человек. – Завтра мои ребятки прилетят, утряси с ними программу, ну там дивизия, университет, завод, вызови районных начальников, я им для профилактики холку намылю. И что-нибудь для души, ты это умеешь, а вкусы мои не изменились, ты их хорошо знаешь, вот только силы уже не те. Да, кстати, у вас там, говорят, волки объявились. Тряхнем стариной, поохотимся?! Убивать, конечно, нельзя, такой треск поднимется, что мало не покажется, но так, загоним. Ну, бывай, через неделю буду.

– А что? – подумал Губернатор. – Это мысль. В конце коридора поставим сети, словим серого, здесь пару дней его подемонстрируем, а потом в столицу отправим вместе с Большим Человеком, красивый подарок, это можно неплохо обыграть и у нас, и в столице, на своем же удовольствии паблисити сделаем.

И завертелась машина. Нашли старых егерей, которые еще помнили, как это делается. Подняли в воздух пяток вертолетов и на третий день засекли волка, а дальше уж посменно пасли, не выпуская из виду. Изготовили флажки и крепкую сеть, которая танк выдержит, не то что волка. За день до охоты обложили кругом лес, где был волк, и замерли в ожидании.

* * *

Он чувствовал, что сегодня достигнет наконец цели. Он находился в центре Ее Территории, ее запах наполнял все вокруг и перебивал для него даже запах свежего следа зайца, мелькнувшего пушистым белым ядром на краю леса. И хотя Волк не ел уже три дня, он ни на секунду не замедлил свой бег и лишь, скосив глаза, проводил зайца взглядом, запоминая окрестности – я еще вернусь, потом, мы еще вернемся.

Он уже несколько раз пересекал Ее следы, совсем свежие, потому что две ночи назад прошел легкий снег, открывший новую страницу в летописи леса. Он с удивлением и радостью смотрел на эти следы, точно такие же, как у него, разве что чуть-чуть поменьше, и когда он бежал рядом с ними, получалось, что их две параллельных цепочки следов – это следы Стаи.

Наверно, он совсем потерял голову, как и тогда, когда загонял оленя для раненой Матери. Это волнующий запах выветрил из его головы все затверженные в детстве и годами выверенные правила охоты, весь набор знаков и уловок, которые обеспечивали ему безопасность и очерчивали границы разумного риска. Все говорило о явно излишнем для этой глухомани присутствии двуногих: недавние следы их снегоходной тарахтелки, широкие полозья которой позволяли им, не проваливаясь, нестись даже по свежевыпавшему снегу; черное пятно могилы огня, самого страшного врага, от которого можно спастись только бегством, посреди утоптанной полянки с разбросанными вокруг взрезанными банками, противно звенящими при соударении, с остатками какой-то аморфной массы, которую двуногие называют почему-то сладостным словом – мясо. Несколько раз над ним пролетала громадная металлическая стрекоза двуногих, то зависая в вышине над лесом, то опускаясь почти к самым деревьям, раскачивая верхушки елей и вздымая в воздух осевший на еловых лапах снег, который потом еще долго после исчезновения стрекозы кружился в воздухе, медленно опадая на землю. Волк давно не боялся этих стрекоз, они только шумели и не мешали ему охотиться, а если и прятался от них, то только инстинктивно, потому что не любил пустой без признаков привычного страха взгляд их огромных круглых глаз. В своем беге он пересекал глубокие продольные следы от уродливых дурно пахнущих существ с четырьмя маленькими суетливо мелькающими лапами, в которых передвигались ленивые двуногие. Они резво бегали летом по широким тропам двуногих, которые те почему-то покрывали не приятно пружинящими при беге дерном или хвойными иглами, а жесткой черной землей с тяжелым духом. Зимой же они ползали еле-еле, медленнее барсука, натужно ревели при подъеме на любую горку или ложились на брюхо в глубокий снег и надсадно кашляли прежде, чем надолго умолкнуть. Поэтому зимой двуногие не появлялись в лесах или полях вдалеке от их лежбищ, не мешая Волку полновластно править на своей Территории. Сегодня же на всех тропах двуногих стояла вонь, особенно чувствительная в морозном воздухе и сбивавшая его со следа, вонь, которая раньше заставила бы его развернуться и уйти охотиться в предгорья, что он делал каждое лето.

Волк ничего не замечал и продолжал бежать по следу сородича. След был совсем свежий, он понял это по невыцветшей желтой отметине на снегу, но какой-то странный. «Так не охотятся. Она или совсем неопытна или чего-то боится. Кого может бояться Волк на своей Территории? Наверно, меня. Не бойся меня, – посылал он Ей импульсы вдогонку. – Мы одной Стаи. Мы будем одной Стаей».

Он настиг ее ближе к вечеру, когда солнце коснулось вершин елей. Она, легко узнаваемая, как фея из снов, и прекрасная, как единственная возлюбленная, натужными прыжками передвигалась по лесной просеке, глубоко проваливаясь в свежий наст. «Не спеши, подожди меня, я буду торить тебе путь, чтобы ты не ранила свои лапы». Волк из последних сил рванулся вперед, лишь краем глаза отмечая странные, цвета крови, лоскуты, кувыркающиеся в воздухе вдоль просеки. В его голове столкнулись первобытный Закон и смутные предостережения Матери и опали под напором голоса крови.

Лоскуты, разлетясь в стороны, оборвались посреди небольшой поляны, на которую вылетели волки. Волчица, не обращая внимания на преследователя, не похожего ни на одного из обитателей ее Территории, замедлила шаг, настороженно осматривая поляну. Слишком многое выдавало присутствие двуногих и она напряглась в ожидании какой-нибудь ловушки. Кроме специально заметенных продольных широких полос, двойными нитями прошивших поляну, она отметила только странные слегка изогнутые палки, изредка торчавшие из снега и лишь очень отдаленно напоминавшие обломанные ветки орешника. Неожиданно откуда-то сбоку испуганно выпорхнула синичка и вдруг, сложив крылья, зависла в воздухе, вертя во все стороны головой и возмущенно ругаясь. И тут Волчица увидела, что синичка сидит на гигантской паутине, перегородившей поляну. Она замедлила бег, окинула взглядом лоскуты цвета крови, полукруглой стеной охватывавшие поляну, втянула дувший со стороны преследователя ветер, пронизанный острым запахом предвкушения близкой победы, и поняла, что у нее остался единственный путь к свободе – прорвать паутину. Уже подбегая к ней, она заметила, что паутина притянута к насту белыми небольшими сучками, припорошенными снегом, и что в одном месте паутина сорвалась и слегка выгнулась под напором ветра. Волчица бросилась к этому месту, быстро подкопала снег, боясь даже прикоснуться к этой неведомой пугающей паутине, и, проскользнув в подкоп, помчалась к маячившему невдалеке лесу, к свободе.

Волк, видевший неуверенные метания волчицы на поляне, отнес это на счет робости и неуверенности перед первой встречей с сородичем и даже порадовался, что это позволило ему сильно сократить расстояние. И когда до волчицы оставалось несколько хороших прыжков, он вдруг налетел на невидимую стену, его нос и передние лапы застряли в каких-то маленьких дуплах, он отпрыгнул назад, пытаясь освободиться, но это ему не удалось и чем больше он прыгал, крутил головой, а позже, сваленный непонятной силой на снег, бил лапами и лязгал зубами, тем все стесненней становились его движения, и вскоре он, недоумевающий и пораженный, замер. Лишь глаза его провожали столь близкую подругу на ее пути к свободе и одиночеству.

* * *

Губернатор с Большим Человеком стояли у круглого походного мраморного столика со скромной медной кружевной окантовкой. Вчера вечером они всласть попарились в баньке, платонически наслаждаясь неприкрытыми прелестями обслуги, отлично выспались в охотничьем домике, стилизованном под крестьянскую избу на семью из четырех поколений последовательных католиков, и с утра, не медля, двинулись в лес в предвкушении редкого по нынешним временам удовольствия – охоты. Челядь скромно стояла поодаль, готовая по мановению бровей броситься выполнять любое, самое экзотическое желание, лишь один технарь возился с аппаратурой, готовясь к приему изображения с вертолетов.

– Есть сигнал, – сказал он и передал пульт дистанционного управления Губернатору.

– Смотри, какой красавец несется, – сказал Губернатор, когда камера с сильным увеличением показала волчицу. – Никуда не денется, сюда придет.

– Знаешь, я к этим новомодным штучкам отношусь с большим предубеждением, – ответил Большой Человек. – Раньше стоишь на нумере, весь трясешься от ожидания и вожделения, как над бабой, честное слово.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13