Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Золотая Орда (№2) - Шесть голов Айдахара

ModernLib.Ru / Историческая проза / Есенберлин Ильяс / Шесть голов Айдахара - Чтение (стр. 7)
Автор: Есенберлин Ильяс
Жанр: Историческая проза
Серия: Золотая Орда

 

 


Однажды, когда до Алмалыка осталось три дня пути, на рассвете на лагерь налетел отряд конников. Они потоптали и порубили походные палатки караванщиков, убили тех, кто пытался сопротивляться. Сакип-Жамал с сыном и Бубеш удалось спастись. Целый день просидели они в камышах небольшого озерца, а когда в степи наступила тишина и рассеялась пыль, поднятая конями разбойников, отправились искать жилье.

И снова, в который раз, приютил женщин бедняцкий аул. Люди, сами живущие в страхе перед возможным нападением разбойников, дали им кров и поделились тем, что у них было.

Худой, с впалой грудью старик, пустивший их на ночевку в свою юрту, протягивая узловатые темные руки к огню костра рассказывал:

— Страшно жить на земле. Ни ханам, ни аллаху не стали нужны люди, иначе зачем они позволяют им убивать друг друга? Расположение звезд на небе было благосклонно к вам, и только поэтому вы спаслись. Те же, кого захватили в караване лихие люди, будут проданы на базарах Хорезма, Бухары и Самарканда. Так может случиться с любым из нас…— бескровные губы старика тронула горькая усмешка. — Правда, меня они не станут захватывать и продавать. Я стар… Меня просто зарубят саблей или проткнут пикой. Если бы я был молод…— старик надолго замолчал. Беззвучно вспыхивали в очаге крохотные язычки огня, и на темных войлочных стенах юрты двигались беспокойные, тревожные тени. — Если бы я был молод…— повторил вдруг старик. — Я ушел бы к людям, которые промывают пески Алтын-Эмеля и реки Или и добывают для нашего правителя золотые зерна…

— А разве там легче жить? — тихо спросила Сакип-Жамал.

Старик поднял на нее усталые за долгий век глаза:

— Там не легче, но дошел слух, что они перебили всех, кого приставил к ним правитель, и теперь свободны. Я хотел бы пожить свободным, без страха за свою жизнь…

— Кто возглавляет этих людей? — волнуясь, спросила Сакип-Жамал.

— Я не видел этого человека, дочка, ни разу. Но, говорят, он умный и смелый джигит. Это он несколько лет назад повел за собой рабов Ургенча.

Сакип-Жамал и Бубеш переглянулись.

Утром они засобирались в путь, и старик ни о чем не стал их спрашивать. Не имеющий своей юрты волен идти туда, куда ему вздумается. Он дал женщинам в дорогу немного сушеного творога — курта и пожелал, чтобы аллах хранил их в дороге.

На исходе лета, когда пожухли, выгорели степные травы, а стебли синей полыни стали ломкими и жаворонки уже не пели своих песен, не поднимались к самому солнцу, Сакип-Жамал и Бубеш оказались невдалеке от тех мест, куда они так упорно стремились.

Много воды утекло в желтой реке Или за это время. Есен-Темир успел зарезать Жекинши-хана, сойти с ума и умереть от удушья в сундуке, куда его запрятал Али-Султан. Сюда, в Семиречье, доходили невеселые новости о расправах над неугодными в Мавераннахре. Знающие люди рассказывали, что по приказу Али-Султана мусульмане разрушали в Алмалыке христианские церкви, забивали на базарных площадях и на улицах тех, кто не следовал учению пророка Мухаммеда, а дома их и имущество брали себе. В городе были вырезаны миссионеры, прибывшие из Авиньона.

Совсем близко была заветная цель, но ноги уже не слушались женщин: истомленные, высушенные ветром и зноем тела требовали хотя бы небольшого отдыха. И снова Сакип-Жамал и Бубеш приютил случайно встреченный на пути аул.

Хозяин юрты, где они остановились, еще не старый горбатый мужчина, велел жене сварить для гостей мяса. Это была неслыханная щедрость. За долгую дорогу, за многие дни пути, привыкшие к сухому творогу — курту да к кислому молоку —айрану, которыми угощали их сердобольные пастухи, женщины впервые увидели мясо.

— Ешьте, дорогие гости, — сказал горбун. — У меня три овцы, и сегодня я зарезал одну из них. Последнее время в степи появляется слишком много воинов Али-Султана, и сердце мое чует, что это не к добру. Однажды они заберут все, а если я попытаюсь им помешать, меня объявят врагом нашего повелителя и зарубят на том месте, где я буду стоять. Так не лучше ли съесть этих овец самому и поделиться их мясом с гостями, которых прислал мне аллах?

Сакип-Жамал и Бубеш не знали, радоваться им такому щедрому угощению или печалиться вместе с хозяином. Они ели мясо, стараясь не показать своего голода. Хотелось расспросить, что делается сейчас в Алтын-Эмеле, но осторожность, которой они научились за долгие месяцы пути, заставляла выжидать удобного момента.

Хозяйка юрты налила им в деревянные чаши — кисе жирного, наваристого бульона — сорпы. Сакип-Жамал увидела в глазах женщины печаль и жалость человека, который сам много испытал в жизни невзгод и лишений.

— Пейте, милые…

Мужчина вдруг поднял голову и прислушался. Лицо его сделалось напряженным и встревоженным. И тут все уловили далекий и неясный топот копыт — неведомые всадники промчались по степи в стороне от аула. Некоторое время стояла тишина, потом до слуха донесся едва уловимый слитный гул, словно за краем земли заворочался ленивый и медленный гром.

Хозяин юрты схватил висящий у входа соил — тяжелую, с утолщением на конце дубину — и выскочил на улицу. Кочевнику, привыкшему к постоянным опасностям, слишком о многом говорили звуки, доносящиеся сейчас из степи, — в сторону аула двигался враг.

Женщины, бледные от сраха, бросились из юрты вслед за мужчиной. Но это было не нападение. Скоро они различили блеяние баранов, ржание лошадей, гортанные, злые стоны верблюдов. И над всем этим, словно разбуженные среди ночи птицы, носились тревожные и надрывные человеческие голоса — кричали женщины, плакали дети, ругались невидимые во тьме мужчины. Неведомое кочевье словно разделилось на два рукава и начало обтекать аул. Вдруг прямо из тьмы надвинулся на стоящих у юрты огромный черный всадник.

— Добрые люди, — попросил он хрипло. — Дайте напиться. Внутри все горит от пыли и криков…

Женщина-хозяйка метнулась в юрту и сейчас же появилась с большим деревянным ковшом в руках.

Человек наклонился с седла, бережно взял ковш и жадно, словно одним глотком, выпил воду.

— Спасибо, добрые люди…

— Почтенный, — подал голос горбун, сжимая в руке соил, — скажи, как это случилось? Откуда и куда бежите, словно спасаясь от врагов?

— Да вы что, ничего не знаете, что ли? — в голосе незнакомца звучало неподдельное удивление. — Разве нукеры Али-Султана не приезжали сегодня днем в ваш аул и не говорили, что в Алтын-Эмеле среди тех, кто добывает золото, появилась чума? Нукеры уже подняли людей во всех близлежащих аулах и под страхом смерти велели идти в сторону Кегеня и Нарынкола. Тех, кто не подчиняется, рубят на месте. Еще они предупредили, что если к нашему кочевью прибьется хотя бы один человек из Алтын-Эмеля, мы погибнем от этой страшной болезни. Любого чужака велено убивать. Сегодня ночью загорятся алтын-эмельские аулы, чтобы огнем очистилась земля от кары аллаха.

— Так что же ты нам сразу об этом не сказал?!

Вокруг юрты горбуна собрались все немногочисленные обитатели аула.

— Откуда я мог знать, что вам неизвестно об этом? — растерянно сказал всадник. — Разве я нукер Али-Султана, чтобы возить людям дурные вести… Скоро нукеры будут здесь. Они идут вслед за нашим кошем. Они и скажут…

И, в подтверждение его слов, к юрте приблизилось сразу несколько всадников. Один из них поднял над головой плеть и со всего размаха хлестнул гор-буна.

— Вы почему до сих пор не сняли юрты?! — закричал он. — Или для вас слово нашего Али-Султана подобно лаю собаки?! В Алтын-Эмель пришла чума, и, если вы немедленно не уберетесь отсюда, завтра вас некому будет хоронить и оплакивать! Эй! — всадник обернулся к сопровождающим его воинам. — Помогите этим ленивым волам, свалите их грязные юрты! Быть может, после этого они станут проворнее!

Не дожидаясь повторного приказа своего предводителя, нукеры помчались по аулу, рубя юрты саблями, протыкая их копьями. Слышно было, как с сухим хрустом ломались остовы бедняцких жилищ.

Сакип-Жамал и Бубеш помогали хозяину и его жене связывать в узлы нехитрые пожитки, вьючить их на верблюда. Зажгли большой костер, и в ауле стало светло. Шум сделался тише. Аул готовился к кочевке.

Кто-то тронул Сакип-Жамал за плечо, и она выпрямилась, испуганно оглянулась. Рядом стоял спешившийся молодой нукер и пристально всматривался в ее лицо.

— Сакип-Жамал-апай, я узнал вас, — негромко сказал он, — помните…

И она вспомнила. Ставка Кутлук Темира.

Мать джигита прислуживала в ставке, а она, Сакип-Жамал, часто угощала мальчишку сушеным урюком и сливами, дарила ему бараньи асыки… Потом его мать умерла, и ребенка увезли к родственникам в Бухару.

— Я тоже узнала тебя, — с грустью сказала Сакип-Жамал.

— Вы так исхудали… С вами случилась беда? — в голосе нукера послышались тревога и искреннее сочувствие.

— Долго обо всем рассказывать… Скажи лучше мне, что произошло в Алтын-Эмеле? Мы ведь шли туда, а теперь люди говорят, что там чума.

Джигит взял ее за руку и отвел в сторону от юрты, за черту, где встречались ночь и отблески багрового костра.

— Не надо бояться… В Алтын-Эмеле нет никакой чумы… Но то, что ожидает живущих там, хуже всякой чумы. Люди, которые мыли золотой песок, восстали и сегодня ночью должны погибнуть. Таков приказ Али-Султана. Будут убиты те, кто помогал им пищей из ближайших аулов. Вас прогоняют отсюда, чтобы никто не увидел того, что произойдет, и не вздумал помочь несчастным…

— О создатель, за что ты обрушиваешь на людей свой гнев?!

— В Алтын-Эмеле не знают о грозящей беде, — торопливо сказал нукер. — На рассвете воины окружат их и предадут их жилища огню, а тех, кто попытается бежать…

— Почему же ты не предупредил людей?! Разве у тебя нет сердца?

Джигит опустил голову:

— Я не мог этого сделать… Сотник следит за каждым нашим шагом…

Лицо Сакип-Жамал побледнело и заострилось.

— Я сделаю это сама, — сказала она. — Ты сможешь достать мне лошадь?

Джигит обрадовался:

— Конечно! Только придется взять еще один грех на душу. Я отберу ее у кого-нибудь из ваших аульных и привяжу в кустах, в двухстах шагах от родника…

— Иди, — сказала Сакип-Жамал, — да благословит тебя аллах за твое доброе сердце…

Вернувшись к костру, она позвала Бубеш и пересказала ей разговор со знакомым джигитом.

— Сестренка, — тихо сказала Сакип-Жамал, — одна горькая судьба связывала нас и долго вела одной дорогой. Я хочу помочь людям в Алтын-Эмеле… Там Акберен… Будь матерью моему сыну… Уходи вместе с аулом. Если аллах поможет мне, я найду вас, где бы вы ни были.

Женщины обнялись. Бубеш тихо заплакала.

* * *

Рассвет был серым и долгим. Тяжелое красное солнце, похожее на воспаленный огромный глаз, с трудом поднялось из-за края земли и неподвижно замерло среди глыб черных, как камни, туч. Черную, обожженную землю видело солнце и, быть может, поэтому не решалось начать свой обычный путь по небу. Еще видело оно две крошечные человеческие фигурки, бредущие по обугленной, словно проклятой самим богом земле. Один человек был большой, другой — маленький. От каждого их шага поднималось крошечное облачко серого легкого пепла от сгоревших трав, и скучный тихий ветер уносил его в сторону.

Бубеш не имела представления, куда она идет. Сынишка Сакип-Жамал, вцепившись в подол ее платья, медленно брел рядом. Ночью, когда коши разных аулов, согнанных со своих мест нукерами Али-Султана, начали сталкиваться в широкой степи на узкой караванной тропе, когда все смешалось и перепуталось, Бубеш с ребенком потеряла аул, который накануне дал им приют. Другие же коши не захотели принять их к себе, опасаясь, что женщина и ребенок могли оказаться из проклятого Алтын-Эмеля.

И вот перед рассветом женщина и ребенок оказались совсем одни. Еще ночью видели они, как полыхала от края до края степь, как поднимались над нею огненные смерчи. Потом пожар ушел, гонимый ветром, в неведомую даль, и только кисловатый синий дым тянулся из логов и низинок, где когда-то были густые заросли кустов, и умирающий огонь еще прятался в их корнях, чадил, словно надеясь, что кто-то подбросит ему пищи и он снова радостно запляшет под ветром, размахивая своими красными полотнищами. Но вокруг была голая, раздетая теперь уже до будущей весны земля. За все время мальчик ни разу не закапризничал, не заплакал, не попросил хлеба. Он молча шел рядом с Бубеш, терпеливо переставлял свои маленькие ноги и, совсем как взрослый, о чем-то думал.

Бубеш подумала о Сакип-Жамал. Где сложила она голову? Удалось ли ей пробраться через заграждения, выставленные воинами Али-Султана; предупредила ли она восставших, или бездыханного тела ее коснулись жаркие языки пламени ночного пожара? Ни небо, ни ветер не могли об этом рассказать.

А в это время Акберен уводил восставших и их семьи в сторону Восточного Туркестана. Сакип-Жамал успела предупредить алтынэмельцев, и потому воинам Али-Султана достались только брошенные, пустые юрты. Долго бродил еще после слух между людьми о страшной болезни — чуме, что появилась в долине реки Или, но, странное дело, никто не видел ни одного мертвого. На всякий случай кипчаки много лет не пригоняли сюда стада, а воины Али-Султана, которые должны были уничтожить восставших в Алтын-Эмеле, никому не рассказывали, что сожгли пустые юрты.

* * *

Едва земли Золотой Орды покрылись крохотными зелеными копьями-ростками молодой травы, как поднялись в небо, полетели в сторону Ирана вороны и стервятники, грифы и орлы-могильщики, а за ними, извиваясь по увалам и долинам, растянувшись от одного края земли до другого, поползла небывало огромная змея, поблескивая на солнце, словно чешуйками, остриями отточенных копий.

Длиннохвостые, короткогривые кони, привыкшие к дальним походам, шли неутомимой рысью, а сидящие на них всадники были веселы и беззаботны —впереди их ждали победы, богатая добыча и красавицы иранки. Никто не сом-невался в успехе, потому что вел своих бесстрашных воинов сам Узбек-хан —опора ислама, и было под его началом четырехсоттысячное войско. Хан ехал впереди войска на гнедом длинношеем скакуне, и ветер играл над его головой белым знаменем.

Справа у пояса хана висел меч дамасской стали в ножнах, украшенных золотой арабской вязью, слева — длинный нож с рукоятью из желтоватой слоновой кости. Седло — в золотых драконах и серебряных бляхах. Слева к нему был приторочен железный щит, а за спиной хана висел садак, полный красных стрел с оперением, сделанным из орлиных перьев. Грузное тело облегала кольчужная рубашка с короткими рукавами, голову украшал черный железный шлем с золотыми насечками.

Хан был одет и снаряжен подобно своим воинам, в любой момент готовый вступить в битву. Он даже отказался от хурши — оруженосца. Все оружие находилось при нем. Что из того, что Бату-хан и Берке не делали этого? Он, нынешний повелитель Золотой Орды, поступает так, как находит нужным. Прежние ханы никогда не шли во главе своего войска, предпочитая двигаться в стороне, чтобы любоваться его силой и мощью. Он повел воинов за собой, и пусть все видят в этом особый смысл и знают, что опора ислама с ними.

У каждого воина, отправившегося в поход, хорошее оружие, выданное из ханской казны, кольчужные нагрудники поверх одежды, заводной конь. Что может остановить таких воинов — бесстрашных и быстрых, готовых повиноваться каждому жесту, каждому слову любимого хана?

Вьется по равнинам и увалам войско-змея, все ближе оно к предгорьям Кавказа, и горе всему, что встанет на его пути. Обовьет оно всякого кольцами своего сильного тела, задушит, раздавит. Позади Узбек-хана, с двух сторон, едут два его сына — Таныбек и Джанибек на белоногих скакунах, за ними — самые преданные Орде эмиры, нойоны, батыры. В год змеи (1341) ползет на Иран войско-змея. Во все времена, еще от монгольских ханов, считался этот год недобрым и тяжелым для кочевников. Но решимость Узбек-хана была так сильна, что он ничего не боялся. Пусть тяжким станет этот год для его врагов.

И действительно, будто сам аллах покровительствовал хану. Соглядатаи, верные люди, донесли ему, что с самой ранней весны не пролилось над Ираном ни капли дождя, а месяц науруз — март — был похож на месяц шильде — июль, и травы погибли от зноя, не успев отцвести и родить семена.

И еще произошло небывалое — в апреле на высоких Кавказских горах растаяли, исчезли вечные снега, отчего на плодородные земли Ширвана и Аррана обрушились сели — грязекаменные потоки, потом реки обмелели, открыв человеческому взору белое, сухое дно. Неоткуда было брать воду для садов и полей, листва на деревьях скрутилась и осыпалась, а хлебный колос увял и лег на землю.

С тайным страхом и надеждой, ни с кем не делясь своими мыслями, Узбек готовился к первому сражению. Быть может, теперь навсегда земли Северного Ирана станут владениями Золотой Орды. Сколько раз ходил в походы! Были поражения и были победы! Но и тогда, когда побеждал, не мог удержать того, что попадало в его руки. Наступал срок, и приходилось отдавать приказ туменам возвращаться в степи Дешт-и-Кипчак. Сейчас же не только Ширван и Арран хотел покорить Узбек. Для того чтобы снова из медленно текущего ручейка превратить Великий Шелковый путь в полноводную и широкую реку, нужно было покорить себе города и крепости по южному берегу Хазарского моря.

Иран слабел с каждым днем. Когда-то молодое и сильное ильханство могло постоять за себя и не боялось выйти навстречу любому врагу. Теперь же эмиры, нойоны и беки, подобно неразумным детям, растащили владения, разорвали на лоскутья то, что в войнах и сражениях собирал под свою руку великий Кулагу.

Все чаще без должного уважения смотрели в сторону Ирана египетские мамлюки, и жадным волчьим блеском вспыхивали глаза османских тюрок. Чтобы добиться своего, Узбек-хану следовало спешить. Его конница без труда переправлялась через еще недавно бурные горные реки и за десять дней бросила к ногам хана Ширван и Арран. Огромное войско остановилось на берегу Куры, и Узбек велел в честь удачного похода возблагодарить аллаха. Были зарезаны тысячи баранов и устроен для воинов праздник.

Но всевышний, наверно, не принял жертвоприношения и не услышал слов благодарности, обращенных к нему. От теплой и мутной воды из Куры воины начали болеть желудком, и многих из них аллах стал забирать к себе. Кипчакские кони, привыкшие к густому травостою в родных степях, с каждым днем тощали, не находя себе пропитания на сожженных солнцем равнинах. Не помогало даже зерно, которое воины Узбека отбирали у местных жителей и пытались скармливать животным.

Узбек-хан велел повернуть свои тумены в сторону грузинских горных долин, надеясь найти там прохладу, но и здесь солнце было горячим, как раскаленный золотой слиток, и вместо травы воины увидели под копытами коней горячие серые камни.

Даже ночи не приносили прохлады, и полнотелый Узбек хан исходил липким потом. Недобрые предчувствия не покидали теперь его, и однажды сердце хана не выдержало — на рассвете, когда он беспокойно метался на постели из мягких белых войлоков, сердце остановилось.

Разбился остов великой Золотой Орды — умер грозный хан, правивший ею целых тридцать лет.

Нового хана ждала Орда. И он появился. Вместо погибшего орла в небо взлетел кобчик — на трон Золотой Орды сел старший сын Узбека — Таныбек.

* * *

Непрост был путь Таныбека к трону. Так уж повелось среди Чингизова потомства, что за, казалось бы, обычным событием стояла долгая кровавая борьба. Накануне назначения нового хана вся знать, от которой хотя бы в какой-то мере зависело, кому быть в Орде первым, разделилась на два непримиримых лагеря.

Внешне легко достался в свое время трон Узбеку, но, прежде чем решиться на убийство Елбасмыша, он позаботился о поддержке. Обычного убийцу, за которым никто не стоял, ждала бы сразу суровая и жестокая кара. Но у Узбека были люди, которые умели заставлять противников молчать, и потому он решился совершить то, что задумал. В ту пору на его стороне оказались эмиры со своими воинами, батыры, предводители кипчакских родов, мусульманские купцы.

Таныбек сел на трон Золотой Орды без кровопролития, но и за ним были те, кто определял законы, по которым жила степь Дешт-и-Кипчак.

Минули времена, канула в Лету та пора, когда для избрания хана, по заветам Чингиз-хана, собирался курултай. Отныне из установленного им правопорядка бралось лишь то, что нужно было в данный момент, что помогало более сильной стороне придать назначению нового хана видимость законности. Так было и на этот раз. Таныбек, старший сын Узбека, имел перед всеми другими родственниками преимущественное право на трон. Кроме того, верные ему люди пустили слух среди воинов, что Узбек, умирая, высказал свою волю совершавшему в этот момент над ним молитву кадию — хан повелел, чтобы его преемником стал именно Таныбек. Воля хана священна, да и кто посмел бы не поверить клятве, которую принародно дал кадий, сообщая правоверным последние слова хана?

Таныбека поддерживали в основном выходцы из Ирана. В последние годы вокруг него постоянно вились сладкоголосые хитрые персы, богатые купцы, фактически правившие Крымом генуэзцы, князья аланов, черкесов, знать болгар и гузов. Разные причины собрали их вокруг старшего сына Узбек-хана, но все вместе они представляли внушительную силу.

В год овцы (1331) Узбек женил старшего сына на Ануширван-хатун — дочери эмира Шейали, сына иранского эмира Хусейна. Недолог был мир между новыми родственниками. Поход Узбека на Иран сделал их врагами. По мусульманским обычаям, если воюют между собой близкие люди мужа и жены, то муж обязан отправить жену к ее отцу или же она должна во всем принять сторону новой родни. Ануширван-хатун не хотелось изгонять из своего окружения иранских ученых — музалимов, купцов, которые не давали скучать ей по далекой родине. Таныбек не пожелал терять красавицу жену и рожденного ею сына. Этим не преминули воспользоваться те, кто стоял на стороне Джанибека и желал ослабления его брата.

И тогда в начавшиеся распри вмешались генуэзские купцы. Им было невыгодно, чтобы совсем нарушились связи между Золотой Ордой и Ираном, — по-прежнему через эти государства вел путь, по которому на невольничьи рынки Востока поставляли рабов. И не только генуэзцев беспокоило это — полный разрыв с Ираном был не по душе булгарам и черкесам.

Близкие к Узбек-хану люди довели до его ушей, сколь пагубным будет для Золотой Орды полное прекращение торговли через Иран с восточными странами. И он, до глубины души ненавидя персов, приказал никому не вмешиваться в дела сына и невестки. С этой поры еще больше окрепли связи Таныбека с Ираном, с генуэзцами из Крыма.

Между сторонниками ханских сыновей установился, казалось бы, мир, но это только казалось. Они знали, что Узбек не вечен и близкая смерть уже стоит за его сутулыми от старости плечами, а значит, скоро придет время, когда на трон Золотой Орды сядет новый повелитель. Кто им станет: Таныбек или Джанибек?

Неожиданная смерть Узбека все смешала, и, воспользовавшись этим, мусульмане Дешт-и-Кипчак и Хорезма первыми успели объявить ханом Таныбека. Спокойный и выдержанный Джанибек не подал вида, что потерпел поражение, и не уронил ни одного худого слова о брате, хотя отчаяние толкало его на ссору. Он знал, что никто не поверил в то, что он смирился со случившимся. Какой степняк ради власти не пожертвует самым дорогим, даже жизнью близкого человека? Джанибек был чингизид, а потомки Потрясателя вселенной никогда добровольно не отказывались от трона. Но обстоятельства заставляли выжидать своего часа терпеливо, казаться на людях спокойным и делать вид, что ничего не произошло.

Мысль о троне, глубоко спрятанная от посторонних, не покидала Джанибека, и только любовь к младшей жене, которую он взял в прошлом году, помогала ему справляться с собой. Черкешенку Жанбике-ханум привезли с Кавказских гор. Юная и горячая, она сразу же влюбилась в самого младшего сына Узбек-хана — Хизырбека. Трудно ей было сладить со своим сердцем: младший брат ее мужа был красивым и веселым джигитом, и Хизырбек ответил юной горлянке взаимностью.

Грех со стороны обоих был страшным, но любовь взяла свое. С этой поры Хизырбек, сжигаемый ревностью, начал сторониться брата, и постепенно ощущение вины перед ним переросло в ненависть.

Ничего не знал об этом Джанибек, не знал, что оба брата всегда недолюбливали его за то, что он превосходил их умом, умел владеть своими чувствами.

О тайных встречах Хизырбека и Жанбике-ханум было известно только одному человеку — нукеру из личной охрану Хизырбека. Он в свое время помог им сойтись, а теперь задумал рассказать обо всем Джанибеку. Слишком малой показалась ему цена, которую платил Хизырбек за услугу.

* * *

В этот год Джанибек выбрал для летовки место на берегу светлого Яика. Зимой выпало много снега, и река стала полноводной и быстрой. Не пожелал далеко откочевывать и поставил свой аул поблизости и Хизырбек. В прежние годы он обычно следовал за Таныбеком.

Степь огромна, да и разве могут помешать друг другу братья? Под голубым, как китайский шелк, небом Дешт-и-Кипчак всем хватит места. Аулы братьев разделяло пространство, достаточное для того, чтобы устраивать конские скачки. Поодаль от них, в дрожащем степном мареве, виднелось еще несколько аулов, принадлежащих влиятельному бию Тюре. Это он пригласил в этом году на берега Яика Джанибека.

Едва весенние воды скатились в русло реки и открылась низкая пойма, как за одну ночь поднялись на ней густые зеленые травы, и степь сделалась похожей на яркий ворсистый ковер. Тальники отцвели и сбросили свои коричневые сережки в быстрые, еще мутные волны реки, а на березах лопнули клейкие, тугие почки и развернули навстречу солнцу крошечные блестящие листочки. Когда аул Джанибека пришел к месту летовки, сквозь зелень трав пробились первые тюльпаны. С каждым днем их становилось все больше и больше, и вскоре степь была охвачена невиданным пожаром — под ласковым ветром перекатывались низкие волны пламени и убегали за край земли.

В пойме реки лежали бесчисленные озера, похожие на осколки разбитого стекла. На них гомонили прилетевшие со всего света птицы, и стаи гусей проносились над аулами, почти касаясь крыльями верхушек юрт. Тучные стада бродили по безбрежному простору — скот жирел на глазах, шерсть делалась гладкой и блестящей, а в спокойных глазах отражались белые высокие облака. Жизнь была добра и ласкова к людям, и никто даже не мог подумать, что совсем скоро в этом безмятежном мире и покое снова будет литься кровь.

Каждое утро, раньше чем успевал проснуться аул, Джанибек в сопровождении кусбеги — воспитателей ловчих птиц — отправлялся на озера. Мир еще был объят тишиной, и только жаворонки, поднявшись в высокое небо, видели, как просыпается золотое солнце и собирается отправиться в свой долгий путь по синему морю неба.

Словно по зеленой воде брели неторопливо лошади, и их ноги сразу же становились темными и блестящими по самую бабку от холодной крупной росы. На луке седла, отделанного серебром и слоновой костью, привезенной заморскими купцами из далекой Индии, нахохлившись и зябко взъерошив перья, сидел светлый сокол с кожаным колпачком на голове.

И в этот день в сопровождении двух кусбеги Джанибек отправился к озеру на охоту. Телохранителей он не взял и радовался тому, что топот коней его стражи не нарушал рассветную тишину. Солнце еще не взошло. Чистая алая заря, подобно цветку, все шире разбрасывала по небу свои лепестки и обещала хороший день.

Озеро уже проснулось и встретило его разноголосым гомоном: крякали утки, гоготали возвращающиеся с ночной кормежки в степи серые гуси-казарки, трубили в серебряные трубы белоснежные лебеди-кликуны, со свистом проносились над головой стаи стремительных уток-чирков.

Оставив на берегу сопровождающих, Джанибек направил своего коня в заросли камыша. Скоро руки его и лицо ощутили прохладу, и он услышал, как тяжело и гулко плещется совсем близко большая рыба. Джанибек знал: сейчас камыши кончатся, конь вынесет его на серую песчаную косу и перед ним откроется тихая гладь озера.

Что-то вдруг заставило его насторожиться. Он не мог понять сразу, почудилось ему или он действительно услышал, как совсем рядом тихо, словно раздвинутый осторожной рукой, зашуршал камыш.

Джанибек натянул повод, и конь сейчас же остановился.

— Туре, не пугайтесь…— негромко произнес кто-то вздрагивающим голосом.

Рука непроизвольно метнулась к рукоятке сабли.

— Я хочу поговорить с вами…

Настороженно вглядываясь в густые заросли, Джанибек велел:

— Выйди и покажись мне, тогда я стану с тобой разговаривать…

— Я повинуюсь вашему приказу, туре…

Из камышей выдвинулся высокий джигит с темным от загара лицом. Глаза его, упрятанные под выступающими тяжелыми надбровными дугами, беспокойно бегали. Джанибеку показалось, что он видел этого джигита в свите Хизырбека.

— Ну говори же! — повелел он.

— Я не враг вам, а друг…— голос джигита ломался и вздрагивал. — Я ждал вас здесь, мирза, чтобы открыть одну страшную тайну…

Джанибек настороженно следил за джигитом.

— Язык мой не поворачивается… Но я должен это сделать… Ваша младшая жена обманывает вас… Она…

Кровь прилила к лицу Джанибека.

— Кто этот человек?!

Джигит замялся. Было похоже, что он уже жалеет о том, решился на эту встречу.

— Я не могу сказать… Пусть лучше ваши глаза все увидят сами… Сегодня ночью в аул приедет всадник в одежде табунщика… Он войдет в юрту вашей младшей жены… Ночи сейчас лунные, и вы легко узнаете его… Прощайте, мирза…— джигит низко поклонился Джанибеку.

— Подожди! — овладев собой, нетерпеливо сказал тот. — Кто знает об этом, кроме тебя, кто может подтвердить, что слова твои не лживы?

— Никто, мирза. Ни одна живая душа… Я не рассказывал об этом никому и из уважения к вам никому и никогда не скажу. Мой язык не привык болтать попусту.

Лицо Джанибека сделалось задумчивым.

— Вот, значит, как…

— Я знаю, — сказал джигит, — что новость, которую я вам рассказал, не оплачивается суюнши — подарком, и все-таки, быть может, вы когда-нибудь вспомните обо мне, не забудете мою услугу, сделанную ради спасения вашей чести…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16