Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Твербуль, или Логово вымысла

ModernLib.Net / Есин Сергей Николаевич / Твербуль, или Логово вымысла - Чтение (стр. 6)
Автор: Есин Сергей Николаевич
Жанр:

 

 


Хороший памятник, основательный, пенсионеры возле него играют в домино, если не пьют пиво. Захотелось в этот утренний свежий час посидеть на крылатом то ли Пегасе, то ли Коньке-горбунке, впаянном возле поэта, покалякать с его хозяином. Как, Сергей Александрович, вы в литературу входили? Какой тогда рынок существовал? Такой же разбой вели издатели? Как они с налогами поступали? Платили ли писателям? Ну, положим, о своих доходах они не забывали, но неужели им так же, как нынешним, было плевать на литературу, которая их кормила?
      Еще и другие были у Сани соображения. Но надо было двигаться дальше, мимо боковой стороны Драмтеатра имени Пушкина, который раньше назывался Камерным, и мимо старинной церкви Иоанна Богослова. Это с одной стороны по движению, а с другой - мимо многоэтажного дома, в котором, по слухам, живет знаменитый шоумен и бывший министр культуры Михаил Швыдкой. Культура, хоть и финансируется по остаточному принципу, всегда живет в самых культурных местах. Хорошо бы ему стекла побить, думал, минуя угол дома, Саня, но где расположены нужные окна, он точно не знал.
      Когда Саня проходил мимо ворот бывшего Камерного театра, в котором раньше играла знаменитая актриса Алиса Коонен, а режиссировал Александр Яковлевич Таиров, он вдруг подумал о бренности всего живого, но и о легендах тоже подумал. Это обязанность писателя - о мифах размышлять. И с изумлением открыл, что в мире все обязательно каким-то чудесным образом соединяется. Вот, например, знаменитому впоследствии ректору Литинститута Владимиру Федоровичу Пименову, работавшему тогда в комитете искусств, пришлось этот театр, по указке свыше, закрывать. Он как бы уже этим застолбил себе место в истории. Но ведь еще и в географическом пространстве. Недаром через пару десятков лет перешел в Лит, который одной стеной прирос к бывшему Камерному театру. Разве это случайно?
      Теперь о мифах, которые тоже Саню очень интересовали. Картину триумфальной порки прославленного режиссера в стенах его же театра Саня очень живо себе представил: разве он никогда не был за кулисами? Все, конечно, развивалось по заранее намеченному и нашушуканному в кулуарах сценарию. Как известно, современные писатели, вскормленные благородной завистью, ненавидят друг друга. Но это ничто по сравнению с артистами! У Сани в голове просто не вмещалось, как они могут работать на одной сцене! Крутится в нежных вариациях прима-балерина, а кордебалет, который принял статические позы у нарисованной на холсте воды, ощеряется в тайной надежде, что она ногу подвернет либо, промахнувшись в прыжке мимо партнера, брякнется об пол. Или просто пялятся девочки и, шмурыгая носами, думают про себя, что они, дескать, совсем не хуже.
      Итак, перед внутренним взором Сани предстало обычное собрание труппы, на котором совершенно неожиданно оказался будущий литинститутский ректор. Тогда, в его молодые годы, он служил в чине заместителя председателя комитета искусств, по сегодняшним меркам, заместитель министра культуры. Собрание, как обычно, проходило в зрительном зале, на алых бархатах. Дело, казалось бы, привычное. Но на этот раз какое-то разнузданное электричество гуляло по залу. Напрочь забыты обласканные зрителем и прессой знаменитые гастроли в Париже, продемонстрировавшие победу "синтетического" искусства, соединившего в сценической пластике актера музыкальность и пантомиму. И как блистала Алиса Коонен - жена, кстати, главного режиссера. Но здесь и теперь, на собрании труппы, все будто кануло в прошлое. В том числе и недавняя, 33-го года, премьера шедевра советской драматургии и театрального искусства - "Оптимистическая трагедия". Девушки у воды были недовольны. Мальчики, игравшие в массовке спектаклей, еле сдерживались: разве мы хуже?
      Как правило, великие режиссеры выводят к рампе актрис, которых потом рецензенты называют тоже великими совсем не потому, что они их жены. Саня даже про себя не станет называть ту Моську, среднего актера, первым затявкавшего на Слона. Как красноречива иногда бывает зависть! Все интересы театра подчинены режиссерской жене. Спектакли для нее и роли только для нее! Встали и ополчились против недавнего кумира, конечно, самые преданные друзья, товарищи и поклонники. Неистовствовали все, как говорят поляки, дуполизы. Какие бросались реплики, какие взгляды! А режиссер как раз в это время ставил, со своей женой в главной роли, спектакль по пьесе английского эстета Оскара Уайльда "Веер леди Уиндермир". Статьи и постановления о формалистах в искусстве появятся немного позднее. Но, впрочем, кто сейчас помнит все эти даты? Мифы возникают возле трагедий из вполне житейских подробностей. Остался миф о знаменитой актрисе и знаменитом реформаторе сцены и о верности.
      Саня смотрит на боковой фасад театра, весь в окнах на разных уровнях: это гримуборные, костюмерные, кабинет. Что-то он сегодня зациклился на окнах? Может быть, какие-то из этих окон обозначали казенную, при театре, квартиру, где жили Коонен и Таиров? Легенда сохранила подробность быта: одна из их дверей выходила прямо в закулисье. Трагическая актриса одевалась и гримировалась в своей спальне, и являлась взору коллег непосредственно перед выходом на сцену. Потом, после памятного собрания, после довольно скорой смерти мужа, ее видели на Тверском бульваре, где она часто прогуливалась. Но никогда она больше не переступала порога той двери, которая вела на сцену.
      Муж и жена хорошо, как и положено настоящим художникам, разыграли свой миф. Режиссер, уже отставной, нанес визит будущему ректору Литинститута на его тогдашней площадке - в комитете по искусству. Учреждение находилось на Неглинке, чуть ли не напротив Государственного банка, в котором сейчас сидят люди, лелеющие так называемый стабилизационный фонд. О какой сатисфакции собирался просить театральный гений? Это был важный вопрос для начальника среднего звена, точно знавшего, что есть еще и самый главный босс, небожитель. Можно предположить, что в ожидании этого визита будущий ректор, как говорится, наложил в свои министерские штаны. Но, о счастье! Мифотворцы знают о славе и инструментах ее приобретения больше, чем простые чиновники. С какой радостью заместитель министра написал "разрешить". Потому что в качестве "отступного" режиссер попросил нечто совершенно, с точки зрения любого чиновника, элементарное: макет своего самого знаменитого и, заметим, самого советского спектакля - "Оптимистической трагедии". "Кто еще хочет комиссарского тела?"
      Вокруг этого театрального мифа, размышлял Саня, были еще сопутствующие детали, как мелкие подарки от фирмы при большой покупке. Вроде режиссер забыл шляпу в начальничьем кабинете, и хозяин догнал его аж на улице - это лирическая деталь. А вот трагически-доблестная. Бывшим кумирам Камерного театра, после того как они потеряли работу, жить практически было не на что. Но только один в Москве человек решился предложить им работу - Рубен Симонов, главреж театра Вахтангова. Какова доблесть, каково бесстрашие! Нет, определенно, подумал Саня, уже пройдя мимо некогда великого театра, профессор Инна Люциановна Вишневская, их педагог, хорошо поработала над расширением студенческой эрудиции.
      Иногда Саня думал, что все окружающее его институт - жилые дома, учреждения, магазины - возникло здесь не случайно. Саня абсолютно уверен, что все подвергается специальной расшифровке. Как бы существует в мире некая друза - в геологии так называют естественное гнездо самородных минералов, драгоценных камней или редких металлов. В центре, скажем, огромный алмаз, переливающийся томным лунным светом - это, собственно, и есть Литературный институт, Лит. А вокруг тоже драгоценности: и бывший Камерный театр, и памятник Сергею Есенину напротив МХАТа имени Горького, и Некрасовская библиотека, фасадом выходящящая на Большую Бронную и соседствовавшая с Литом стена к стене. Даже здание ГУИНа, видное ему из проходной, тоже не без значения. Известно из истории, что получает, в конце концов, хороший писатель за честное и художественное письмо. Тюрьму, лагерь, ссылку, расстрел. Если писатель, такой, скажем, как Ф. Ф. К. или С. И.Ч., ни разу не сидел даже в милиции, не говоря уже о тюрьме или КПЗ, - не верьте ему. Под немецким и русским караулом был Ломоносов, прошли каторгу Радищев и Достоевский, прокуковал в ссылке Пушкин, ссылались писатели из декабристов и Герцен, сидели Лермонтов и Куприн на гауптвахте, Чернышевский под позорным столбом, Клюев в тюрьме, Маяковский в Бутырке, а если говорить о советском времени, нет этим перечислениям конца - Есенин, Заболоцкий, Мандельштам, Платонов, Булгаков, Ручьев, Коржавин, Шаламов, самоусовершенствовавшийся в знаменитой "шарашке" до нобелевского лауреата Солженицын, Эрдман, сумевший потом на воле поработать в клубе НКВД и получить Сталинскую премию за какой-то киносценарий, написанный в соавторстве с Вольпиным...
      Саня решил, что даже про себя не станет перечислять современных благополучных писателей - как правило, они плохие, добропорядочные и скучные, как писатель Ку-кин. Но ведь тоже писатель с мифом, ему разбили очки во время каких-то националистических разборок. Известен даже исполнитель этой акции. Этот боевой прорусски настроенный грузин то ли сам потом повесился в камере, то ли его повесили. Так и ходит теперь писатель с этим мифом, возникшим из-за разбитого глазного велосипеда.
      Рядом с бывшим Камерным театром, который уже много лет, хоть и присвоили ему имя великого Пушкина, театр просто никакой, в смысле самый обыкновенный, стоит еще одно здание, по-своему знаменательное. Это православный храм шестнадцатого века. Именно так значится на охранной доске. Вечером в пятницу и субботу, когда в институте все затихает - студенты разошлись, в аудиториях тишина и лишь где-нибудь на кафедре одинокие ученые под глоток чая с закуской обсуждают какие-нибудь проблемы Серебряного века или эстетику Ортеги, - слышится церковный благовест. Немножко диковато звучит обычный колокол над головой памятника Герцену. С парадного же крыльца Литинститута, чьи белокаменные ступени, по социалистической бесхозяйственности, почти полностью утонули в асфальте, виден и приземистый, сверкающий новеньким золотом купол.
      Чем там заведует Иоанн Богослов в высших сферах, посмотреть Сане в специальной литературе было недосуг. Может быть, и не в особенно специальной, ибо и Священное Писание, и богословские сочинения отцов и апостолов церкви - разве все это не литература? Но ведь столько приходилось читать по программе, столько времени уходило, чтобы себя как-то прокормить. Тем не менее Саня знает, что для литинститутского молодняка церковь эта как бы своя. В нее прибегают помолиться, кто верующий, или просто свечку поставить перед экзаменами либо зачетом по латинскому языку и истории древних цивилизаций. Эти предметы для первокурсников самые сложные, как анатомия у медиков.
      Поблизости есть еще одна церковь, Большого Вознесения, к русской литературе имеющая самое прямое отношение - там венчался с Гончаровой Пушкин. В ней при советском строе была лаборатория высоких энергий, проводились испытания. Теперь, когда она вновь открылась для верующих, там иногда отпевают институтских профессоров.
      Пройдя церковный фасад, Саня выходит на Большую Бронную и бросает взгляд налево. Идти до Большого Вознесения - проходными дворами мимо памятников Шолом-Алейхему, на пересечении Большой и Малой Бронных, и Александру Блоку, на Спиридоньевке, в конце которой, напротив особняка, построенного архитектором Шехтелем для фабриканта Рябушинского, а после революции отданного на житье Горькому, и стоит этот храм, - идти минут семь-десять, но за домами храма не видно. Однако Саня всегда держит его в памяти, когда подходит к институту. И перед мысленным взором возникают лица двух поэтов, преподавателей Литинститута, Юрия Поликарповича Кузнецова и Владимира Дмитриевича Цыбина, какими он запомнил их при отпевании в этом храме.
      Саня любит район, в котором расположен Литинститут. Если не бездумно ходить по этим улочкам и переулкам, а все рядом, близко, если смотреть и вспоминать - вот она и история жизни, и история литературы. На старых фотографиях Саня видел в одноэтажном доме, стоящем на углу Малой и Большой Никитских улиц, большой гастроном. Как раз на том месте возле храма Большого Вознесения, где в перестроечное время внедрена приземистая ротонда-гриб, под которой в струях фонтана кукольный Пушкин навеки обречен встречаться с такого же ростика юной Натали, почему-то похожей на Анну Австрийскую в иллюстрациях к "Трем мушкетерам". О новеньком же, но не очень складном памятнике Шолом-Алейхему Саня подумал, нарисовав в своем сознании небольшую колонну с кукольной фигуркой писателя наверху. Конечно, "Мальчик Мотл" - чтение любого культурного детства. Но в прежние времена памятники стремились к монументальности, чуть ли не к заоблачным высотам. Теперь же в мизерности фигурок великих людей как бы сквозит презрительная ухмылка нынешних нуворишей: "Что, борзописцы, не могли заработать себе на безбедную жизнь?"
      Почти напротив памятника Шолом-Алейхему два дома, без которых история Москвы не обойдется. Это, во-первых, здание синагоги на Бронной, в котором когда-то размещался Всесоюзный дом народного творчества. Кто здесь творил раньше, а кто позже, Саня пока не разобрался. Единожды он в этом здании был. Как-то летом, как раз в субботу, он дежурил и ходил в булочную, которая была в доме рядом с синагогой, теперь здесь, конечно, никаких хлебов ни с кем преломить нельзя. И в этот момент из синагоги вышел некто и обратился к Сане: "Молодой человек, вы, наверное, знаете, что в субботу евреи не работают, у них шабад, а нам нужно включить электричество, повернуть рубильник..." Саня запросто рубильник повернул, но внутри ничего особенного не рассмотрел. Теперь синагогу, которая побывала Домом народного творчества, перестроили очень тонко - Саня судит по фотографиям, - стилизовав под Стену плача и башни Иерусалима. Все еще, конечно, забрали стеклом.
      Другой дом - это Драматический театр на Малой Бронной. Здесь играл знаменитый актер Михоэлс. В Великую отечественную он руководил Антифашистским комитетом советских евреев, ездил в США собирать для обороны деньги. Об этом Саня только слышал. Но кому-то надо держать все в живой памяти. Зато он точно знает, что после войны Михоэлс получил Сталинскую премию за театральные работы, а через два года трагически погиб в Минске в дорожной аварии.
      Великий актер и режиссер был, по слухам, привержен возникшей еще в годы первой русской революции идее создания еврейской республики на полуострове Крым, в протекторы которой прочили тогда лейтенанта Шмидта. Идея реанимировалась после смерти Ленина. По так называемой "декларации Калинина" предполагалось переселить на полуостров сто тысяч еврейских семей, или пятую часть российской диаспоры. И вот, забегая вперед паровоза, как у него часто бывало, Маяковский уже пишет бравурный гимн: "Трудом упорным еврей в Крыму Возделывает почву-камень". Сталин, говорят, не хотел отдавать этого места, чтобы не иметь под боком непотопляемый крейсер со слишком импульсивным экипажем, и согласился на субтропический Биробиджан, а позже предложил ООН устроить евреев на земле, обетованной им, по Библии, Господом в Палестине.
      Возле театра, если опять напрячь воображение, можно представить целую толпу довольно странного народа. Мужчины, в теплых зимних пальто с воротниками "шалью", и женщины, в основном одетые в котиковые шубы - настоящему щипаному дальневосточному котику износа нет. В таком обличье лет сорок назад московские евреи пришли на встречу с кумиром тех дней, с первым послом вновь возникшего государства Израиль Голдой Меер (Мейерсон). "Наша Голда". Действительно почти наша, родилась на Украине, в Киеве. Эта умственная картина пишется тоже с чужих слов - рассказ кого-то из преподавателей. Сане чужого не надо, но память у него молодая, цепкая, а преподаватели в Лите всегда о многом рассказывают.
      Как бы освежившись видением картин, связанных с прошлой жизнью и историей литературы, Саня оказывается напротив почты. Она на первом этаже дома на углу Богословского переулка и Большой Бронной. Сколько отсюда было послано Литинститутом поздравительных телеграмм писателям! А сколько ушло телеграмм менее возвышенных и радостных: утраты часто стучали в двери Лита.
      Отправкой и тех и других телеграмм обычно занимается отдел кадров, в помещении которого всегда живет кот или псина. Последнее время здесь проживает собака с литературным именем Муза. Чудесное дворовое животное с цепким и хитрым взглядом. Если Саня дежурит в субботу или в воскресенье, то в его обязанность входит Музу кормить и дважды в день выводить на прогулку. Очень неглупая собака. Обычно телеграммы на почту носит заведующая отделом кадров, так сказать куратор собаки. Саня полагает, это вполне могла бы делать и Муза. Собака-письмоносец. Может быть, даже и писать. А может, она и пишет? "Горячо скорбим утратой..." "Сердечно поздравляем дорогого и всенародно любимого..." "Ваше проникновенное русское слово..." В каких потайных папках хранятся трафареты этих волнующих текстов? Саня, читая нашу прессу, давно заподозрил, что на самом деле никакие телеграммы с поздравлениями и с соболезнованиями не шлются. Просто все тексты давным-давно отредактированы, согласованы и пронумерованы. Первые экземпляры лежат в средствах массовой информации, а вторые - в соответствующих заведениях культуры. И когда необходимо, из институтского отдела кадров звонят туда и сюда, собака Муза лает, скажем, три раза. Это означает, что надо опубликовать текст номер три - поздравление с высоким званием. А номер пять означает трагическую утрату. Вот бы об этом написать рассказик, каждый раз, вспоминая Музу, думает Саня.
      Но дом с почтой на первом этаже знаменит не только этим. Совершенно не случайно со стороны Богословского переулка, у аккуратненького подъезда, видимо специально пробитого для эксклюзивного пользования новым жильцом, чтоб окружающие знали: четвертая власть сила! - появляются роскошные автомашины. Правда, хозяина апартаментов, этажом или двумя выше, удавалось увидеть далеко не каждому. Но только в жизни, поскольку на телевизионном экране от усатого, как черт, комментатора деться никому было нельзя: он был всегда, везде и повсюду. Половина института - ведь писатели, как молодые и неопытные, так и старые и матерые, любопытны, как белки - ждала, когда у подъезда появится знаменитый "мерседес", лично подаренный первым президентом России за поддержку на повторных выборах. Старики же пенсионеры, говорят, экраны своих телевизоров, глядя на усатого красавца, заплевали.
      В этот ранний час машин, с охранниками и без, у подъезда не видно. Ни милиция, ни агенты тайных служб никого не охраняли. Улица была пустынна. Только мощный грузовик из тех, что собирают по городу отбросы, вытряхивал в свое нутро всякую дрянь из мусорных контейнеров. Два здоровенных чубатых хлопца, видимо украинцы, ловко подкатывали железные ящики, цепляли за их кромку специальные манипуляторы, и через несколько секунд, уже где-то на уровне второго этажа, машина нескромно, без утайки пересыпала из одной утробы в другую все, что осталось от дневного потребления жильцов. Как же много мусора оставляет после себя человек!
      Разглядывая пустынную утром улицу, редкие машины, мусорные баки, Саня подумал, как быстро заканчивается известность у людей, подобных этому мастеру разговорного жанра. Где они сейчас, прежние "титаны" политики, бесследно исчезнувшие из нее? Куда делись Поповы, Станкевичи, Черниченки с их былой славой и популярностью? Почему они больше не занимают эфирное время, не учат нас, как нам жить? Ну, допустим, с деньгами у этих господ и в отставке веселее, чем у большинства в стране. Им не приходится, как ему, пилить антицеллюлитный или общий массаж старым и молодым бабам. Но у него все же амбиции круче. Еще посмотрим, о ком через тридцать лет будет писать энциклопедия! Этого мастера устного обмана забудут намертво, и подавись ты со своими деньгами, бывший преподаватель школы КГБ. Да-да, Саня слышал, что этот самый комментатор до оккупации телевизионного ящика преподавал при советской власти где-то в спецшколе. Во дают, а? Вот это прозревают,вот это меняют взгляды и убеждения, будто перчатки... резиновые хирург! Выходит, не так уж грустно на этом свете, господа? Однако это только кажется, что все простится: "но есть, есть Божий суд, наперсники разврата..." И Саня поймал себя на том, что начал невольно думать цитатами.
      Перед тем как свернуть направо, к институту, он решил хотя бы одно мгновенье постоять на перекрестке. Расправить плечи, вздохнуть, помечтать о будущей славе! А кто в Лите о ней не мечтает? Здесь, на маленьком перекрестке, все вызывало размышления и воспоминания. А чем писатель живет? Постоянно фантазирует, вспоминает. Этим, как говорится, кормится. Писатель должен цепко держаться за услышанное, уметь все пережить и запомнить. По-настоящему не пережито, что не толкнуло твоего сердца. Такое не запомнится, не станет кирпичиком для новой реальности, создаваемой тобой. А что придумал и пережил, может со временем пригодиться. Саня всегда, как его учили профессора, что-то придумывает и собирает, по собственному выражению, "в копилку". Вот и опять что-то замерещилось. Саня представил себя работающим на только что увиденном мощном мусоросборнике. Двигая рычагами манипулятора, он поднимает контейнер, полный пищевых отходов, строительного и бытового мусора. Здесь накопившиеся за сутки пивные и водочные бутылки, гигиенические прокладки, целомудренно упрятанные в полиэтиленовые пакеты, старые ботинки, банки из-под китайской лапши, кости от холодца, рекламные листовки и непрочитанные бесплатные газеты. Саня поднимает контейнер повыше, и все это махом вываливает в одно из окон дома. Здоровые, как бугаи, украинцы жмут ему руку. Теперь не булыжник оружие пролетариата, а мусоросборочная машина.
      Но разве ради этой мелкой фантазии остановился Саня на углу? Его взгляд прорезывает пространство дальше. Впереди, почти по прямой, в Трехпрудном переулке в старом, еще дореволюционном, доме живет институтская же немолодая профессорша Наталья Александровна Бонк. Вот у кого слава так слава. Даже без энциклопедии. Ее знают все, кто когда-либо - тридцать, сорок, двадцать или десять лет назад - открывал учебник английского языка. Любая учительница всегда предупреждает учеников: "Пожалуйста, достаньте учебник Бонк!" Лет сорок назад написала дама это пособие, так вся страна его и знает, как словари Ожегова и Ушакова! В науке, как и в литературе, все решает не количество, а качество. Профессорше до дома минут пятнадцать ходьбы; один раз весною, когда на дворе стояла отвратительная, с дождем, гололедица, Саня провожал туда старушку. Под ручку держал и зонтик над ней распространил. Про Наталью Александровну ходит такое смешное присловье: Бонк, дескать, английский язык сама выдумала, чтобы его преподавать. Как ее сумели переманить в Лит? Раньше она дипломатам английский втолковывала.
      И тут же Саня вспомнил еще один рассказ, из услышанных в Лите. Но, чтобы стать со-очевидцем,ему нужно мысленно переместиться в пространстве. Чуть левее, к Патриаршим прудам. Вот он, знаменитый пруд, держащий на мерцающей поверхности старое серебро облаков. Что за занятные домики глядятся в это волшебное зеркало? Ну, конечно, те самые, над которыми и сейчас пылает закат, разожженный Михаилом Афанасьевичем Булгаковым. Все помнят. Это потом пристроили тихий особнячок с колонами на выезде у Садового кольца. Думали, что построили дом для генералов и маршалов, героев Отечественной войны, а оказалось - объект для киносъемок: домик с колонами так часто снимают в кино. Сравнительно новый дом и за спиной "булгаковской скамейки", где писатель организовал встречу Берлиоза и Бездомного с Воландом. В этом здании солидной постройки проживает бывший ректор Литинститута и, опять же бывший, министр культуры Евгений Юрьевич Сидоров. Легендарная личность, первый министр культуры новой России. А может быть, Литинститут по своему волшебству вообще связан с этим магическим местом? Все не случайно. Сидоров каждый день мог сидеть на заветной скамейке.
      Любой роман состоит из деталей. Перед глазами Сани уже прошли два бывших ректора. Можно ли в романе мешать выдуманное с реальным? Собственные фантазии с подлинными людьми и их рассказами? А если можно, значит, назовем и ректора, ушедшего недавно в отставку по возрасту. Хотя ректоры, как маршалы, в отставку не уходят. У тысячи выпускников в дипломах его фамилия и роспись, и кому-то мнится: отставка? такого не бывает! Тем более что престарелый этот ректор не отжат еще преемниками от науки и поныне преподает в Лите на кафедре творчества.
      Писатель должен любить стариков. За их негибкими спинами всегда какие-то удивительные истории - а чего, как не истории, пишет писатель? Конечно, их старые руки в пигментных пятнах. Когда они раздеваются в бане и с них, подобно капустным листьям, опадают рубашки, брюки и т.д., видишь отвислые животы и тонкие ноги. А их брыли на шеях, которые они скрывают галстуками! Шеи динозавров! Однако Саня уже догадался: это только кажется, что у молодежи вся жизнь впереди. Но сколько впереди лет этой жизни и какая она будет, никто не знает. Чего там еще придумают для развлечения человечества разные Буши? Разве не бродит по планете птичий грипп, придуманный прессой, СПИД, сконструированный и выпущенный на свободу, как говорят, где-то в биологических лабораториях? Мнимые и явные опасности подстерегают на каждом шагу и молодого и старого человека. Но старый, он почти все свое отшагал. Что еще примерещится отважному ученому люду для усовершенствования планеты? И разве почти любое усовершенствование не идет человечеству во вред? А у стариков все уже состоялось, хотя бы длинная жизнь, которая для молодого может закончиться в одночасье, на переходе через улицу или в полете домой с сочинского лучезарного отдыха. У стариков уже состоялась любовь, случилась история, они прошли через предательства, политические разочарования, крушение иллюзий. Им есть что рассказать молодому писателю. Только надо уметь слушать и подворовывать. Чужой пережитый опыт - это уже твой. Еще несколько лет - и у опыта, кроме тебя, уже нет наследника!
      К Патриаршим прудам Саня мысленно прилетел опять-таки не случайно. Как иногда сближаются явления и литература высовывает свое ухо из кочана капусты! Не так уж седа и немощна история. Это только нам кажется, что Николай Второй, Лев Толстой, Ленин, Троцкий, Сталин, монархизм, капитализм, социализм сверкают где-то на далеких полюсах времени. Всё на самом деле рядом, сцеплено, как вагоны состава, стоит только сделать шаг через гремящий шаткий переход, с опаской глядя на стремительно мелькающие внизу шпалы.
      Так вот, один из бывших ректоров - какой из трех упомянутых, догадайтесь сами - рассказывал на семинаре, что в детстве, уже после войны, катался, как на карусели, на том самом легендарном турникете, возле которого Аннушка жахнула бутылку с подсолнечным маслом. Каково! Но что же тогда получается? Есть непосредственный очевидец жизненной правды, превратившейся в литературную деталь. Нам дано воочию увидеть, как некий факт жизни, ее простенькая реалия превратилась, буквально на наших глазах, в миф.
      Сегодня этой реальности уже нет, давно разобрали турникет, а миф, пережив время, все укрупняется. А ходил ли тогда там трамвай, - спросил у бывшего ректора семинарский Фома-неверующий. И удивительно, что со всеми подробностями, будто это было вчера, ректор описал и мощенное светлым булыжником скругление на повороте рельсов и даже уверял, что помнил загорающееся на выходе с бульвара объявление, описанное Булгаковым. Хорошо. Для Сани вполне объясним волшебный переход жизненной правды, чуть подправленной писательской фантазией, в образы литературы. Но как, оказывается, быстро всё происходит и как все рядом. Академической дистанции просто не существует. Бывший ректор помнил не только турникет, но и объявление по радио о начале войны, потому что, услышав его, одна из родственниц уронила на кухне кастрюлю с борщом. Таких деталей не придумаешь, значит, говорит правду, решили семинаристы. Так же живо бывший ректор помнил похороны Сталина, не по кино, а в реальности: запечатлелись в глазах пухлые сталинские руки в гробу. Для Сани же Сталин так же далеко, как Иван Грозный, как Николай Второй. Для него социализм и царизм в эпоху империализма, как выражаются в учебниках, это другая эра, несосчитанные годы. Но если Сталина видел Санин современник-ректор, значит он жил уже в двух эпохах - при социализме и том капитализме. А его родственники, деды и бабки, рассказывали мальчику про жизнь при царе и кто-нибудь из них царя мог даже видеть. Следовательно, в одном человеке соединилось живое, чувственное восприятие полутора веков, а уж одного-то точно. Вот где роман! Вот про что написать бы книгу, думал Саня, стоя на перекрестке и побаиваясь пустить свое воображение дальше.
      Саня все время тетешкает мысль о романе, который он напишет. У него закончился уже четвертый курс, осталось чуть-чуть до защиты творческого диплома. Эти его будущие сто или двести страниц будут читать опытные профессора, все, как они сами утверждают, не малые писатели. Схалтурить, выставить на позор что-нибудь журналистское за писательское тут нельзя. Надо выдать на гора все свое умение, синтез собственной наблюдательности и фантазии. Все должно быть, как говорится, на чистом сливочном масле. А Саня уже знает, что настоящий роман - это не только сюжет, это - когда слово начинает спорить с жизнью, доказывая, что оно, как таковое, важнеежизни. Саня постоянно прикидывает все, что он узнал - свой опыт, свои наблюдения, - и так и эдак. Может быть, думает он в эту минуту, словно бы осененный каким-то прозрением, ему следует написать "роман места"? Своеобразную географию округи и ее обитателей. Все ж-таки самый яркий культурный "пятачок" Москвы, в центре которого институт. А окрестности! В трех минутах ходьбы - квартира Ермоловой, а еще в трех, если только идти не по бульвару, а в глубь переулков - квартира другого премьера Малого театра, Остужева. Или взять их институтскую профессуру, какие у каждого истории! Например, недавно умершего Юрия Давыдовича Левитанского в войну, солдатом, поставили часовым в Доме Герцена, где он после окончания грозных дней станет учиться на Высших литературных курсах.
      Спокойно, Саня, спокойно! Но почему же родилась вдруг поразительная уверенность в том, что нашел?Это как во время карточной игры или драки возникает ощущение непобедимости, расчета и удачи. Роман места! Как же эта мысль не возникала у него раньше? Как любит он эти мелкие поиски истории и знание, кто где жил и творил. Помогали ли стены? Помогало ли место? Но затаимся пока, отложим точный характер будущего романа, счастливо найденный ранним утром, он есть, и он отсутствует, удачу не следует пугать натиском.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17