Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Око Озириса

ModernLib.Net / Исторические приключения / Фримен Ричард / Око Озириса - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Фримен Ричард
Жанр: Исторические приключения

 

 


      — Нет, вот это именно и поразило меня. Мне кажется, что в этом деле есть какие-то странности и юридически оно очевидно запутывается. Возьмите хотя бы завещание. С ним много приходится хлопотать.
      — Добиться утверждения вряд ли они могут в настоящее время, — заметил Торндайк — Ведь несомненных доказательств смерти не имеется?
      — Конечно. Но это только первое из затруднений. Другое заключается в том, что в самом тексте завещания есть какой-то роковой дефект. Какой именно — сейчас я не знаю, но надеюсь рано или поздно узнать. Кстати, я упомянул уже о том, что вы интересуетесь этим делом, и мне кажется, что Беллингэм не прочь был бы посоветоваться с вами, но только у бедняги нет денег.
      — Это нехорошо для него, особенно, если у других заинтересованных лиц они имеются. Судебная процедура требует денег, и закон не считается с тем, что у какой-нибудь из сторон их не оказывается. Да, ваш пациент может оказаться в плохом положении. Ему необходимо с кем-нибудь посоветоваться.
      — Я не знаю, кто бы ему мог дать совет.
      — Не знаю и я, — сказал Торндайк. — Богаделен для неимущих истцов нет, а по общему правилу, только лица со средствами могут обращаться в суд. Конечно, мы могли бы ему помочь, но для этого надо хорошо знать и его, и все обстоятельства дела. Ведь он, может быть, отъявленный негодяй?
      Я вспомнил странный разговор, который я случайно подслушал. Мне очень хотелось бы узнать мнение Торндайка, но передавать этот разговор я не считал себя вправе. Я ограничился поэтому только общими своими впечатлениями.
      — Он не похож на негодяя, — сказал я, — но, конечно, я не знаю его. Лично на меня он произвел скорее благоприятное впечатление, чего я не могу сказать про другого.
      — Кто этот другой? — спросил Торндайк.
      — Ведь есть еще один человек, имеющий отношение к этому делу, не правда ли? Я забыл его имя. Я видел его там, и вид его мне совсем не понравился. Мне кажется, он хочет к чему-то принудить Беллингэма.
      — Барклей знает об этом больше, чем говорит, — сказал Джервис — Надо посмотреть в газетах, кто этот незнакомец. — Он взял с полки большую кипу газетных вырезок и разложил их на столе.
      — Посмотрим, — сказал он, водя пальцем по указателю. — Торндайк собирает все факты, из которых что-нибудь может выйти. А с этим, я знаю, у него связаны особенно большие ожидания. У него какие-то кровожадные чувства: он надеется, что в один прекрасный день голова пропавшего найдется в чьей-нибудь мусорной яме… Вот, нашел! Имя другого — Хёрст. Он, видимо, двоюродный брат; в его доме в последний раз видели живым исчезнувшего человека.
      — Значит, вы думаете, что Хёрст в чем-то здесь замешан? — спросил Торндайк, просмотрев отчет.
      — У меня такое впечатление, — возразил я, — хотя, конечно, я ничего не знаю.
      — Так вот, — сказал Торндайк, — если вы услышите о том, что делается, и получите разрешение об этом говорить, мне будет очень интересно узнать, как подвигается это дело. И если по какому-нибудь вопросу понадобится мое неофициальное мнение, я не откажусь дать совет, и думаю, что ничего плохого от этого не будет.
      — Конечно, ваш совет будет чрезвычайно ценным, если другие заинтересованные лица обратятся к адвокату, — сказал я, а потом, после небольшой паузы, спросил: — Вы много думали над этим делом?
      — Нет, — задумчиво ответил он. — Не скажу, что много. Я довольно внимательно изучал его, когда впервые эта заметка появилась в газетах. И с тех пор я иногда думал над ним. Джервис говорил уже вам, что у меня создалась такая привычка: я пользуюсь случайными часами досуга, например, ездой по железной дороге, — для построения различных теорий, способных объяснить какой-нибудь факт в подобного рода таинственных делах, которые мне попадаются под руку.
      — Есть у вас какая-нибудь теория, объясняющая факты этого дела? — спросил я.
      — Да, у меня есть несколько теорий, — одна из них кажется мне наиболее правдоподобной. И теперь я с большим интересом ожидаю новых фактов, чтобы проверить свои построения.
      — Не стоит и пробовать выкачать из него что-нибудь. Он снабжен каким-то информационным клапаном, который открывается только внутрь. Вливать вы можете сколько угодно, но обратного движения не получите.
      Торндайк усмехнулся.
      — Мой ученый друг в сущности прав, — сказал он. — Видите ли, в любой день ко мне могут обратиться за советом по этому делу, и в таком случае я окажусь в глупейшем положении, если уже заранее выскажу свое мнение во всех подробностях. Но мне хотелось бы знать, что думаете вы и Джервис об этом деле на основании газетных сообщений.
      — Ну, вот! — воскликнул Джервис — Что я вам говорил: он хочет высосать наши мозги.
      — Что касается моего, — сказал я, — то едва ли высасывание даст хоть что-нибудь, кроме чистого нуля. Поэтому я отказываюсь в вашу пользу. Вы адвокат в полном расцвете своей деятельности, а я ведь только районный врач.
      Джервис тщательно набил свою трубку и закурил ее. Затем, выпустив тонкую струйку дыма, сказал:
      — Если вы хотите знать, что я думаю об этом деле, я отвечу вам одним словом: ничего! Каждая догадка приводит к тупику.
      — Ну, бросьте! — воскликнул Торндайк, — вам просто лень. Барклею хочется видеть вашу судебную проницательность. Ученый адвокат может быть сам в тумане, — это сплошь и рядом с ним бывает, но он никогда прямо не говорит об этом. Он умеет это скрыть под искусным словесным прикрытием. Расскажите нам, по крайней мере, как вы пришли к своему заключению. Покажите нам, что вы действительно взвешивали факты.
      — Хорошо, — сказал Джервис — Я дам вам мастерский анализ этого дела, который приводит к такому отчаянному выводу.
      Некоторое время он продолжал попыхивать своей трубкой, в легком замешательстве, как мне показалось, и я вполне ему сочувствовал. Наконец, он выпустил маленькое облачко дыма и начал:
      — Положение представляется мне таковым: мы имеем дело с неким человеком, которого видели входящим в некий дом; прислуга проводит его в некую комнату и оставляет его там. Никто не видит, чтобы он вышел оттуда, и тем не менее, когда потом вошли в эту комнату, она оказалась пустой. И этого человека никто никогда больше не видел — ни живым, ни мертвым. Начало довольно-таки таинственное.
      Очевидно, можно предположить следующее: или он остался живым в этой комнате или, по крайней мере, в этом доме, или он умер естественной или насильственной смертью и его тело было спрятано; или же он ушел из дому никем не замеченный.
      Рассмотрим первую возможность. Все это произошло около двух лет тому назад. Он не мог скрываться живым в этом доме в течение двух лет. Его бы обнаружили. Прислуга, например, при уборке комнат могла бы его видеть.
      Тут Торндайк со снисходительной улыбкой прервал своего младшего коллегу.
      — Мой ученый друг, — сказал он, — ведет следствие с неподобающим легкомыслием. Но мы принимаем заключение, что этот человек не остался в доме живым.
      — Прекрасно, в таком случае не остался ли он там мертвым? Очевидно, нет. В газете говорится, что как только его хватились, Хёрст вместе с прислугой тщательно обыскали весь дом. Таким образом, не было ни времени, ни возможности скрыть тело. Отсюда единственное возможное заключение, что тела там не было. К тому же, если мы допустим факт убийства, — а сокрытие тела заставляет его предположить, — возникает вопрос: кто мог его убить? Очевидно, что не прислуга. Что же касается Хёрста, то, конечно, мы не знаем, каковы были его отношения с исчезнувшим человеком, — по крайней мере, мне это неизвестно.
      — Мне тоже, — сказал Торндайк. — Я знаю только то, что было в газетном сообщении, и то, что рассказал нам Барклей.
      — В таком случае, мы ничего не знаем. Может быть, у него были основания для убийства, а может быть, и не было. Суть в том, что у него, мне кажется, не было возможности совершить его. Пусть ему удалось временно скрыть тело; надо было сверх того и окончательно от него отделаться. Он не мог зарыть тело в саду, так как дом полон прислуги. Не мог он также его сжечь. Единственно, что он мог сделать, это — разрезать тело на куски и зарывать их постепенно в разных укромных местах или же побросать их в реку или пруд. Но никаких останков за весь этот длинный срок нигде обнаружено не было. Следовательно, у нас Нет никаких данных, подтверждающих мысль об убийстве в доме Хёрста. Эта гипотеза исключается тем тщательным осмотром, какой был произведен тотчас же, как только хватились пропавшего.
      Возьмем теперь третью возможность. Не покинул ли он дом незамеченным? Такая возможность, конечно, не исключена, но как она мало вероятна! Может быть, это был эксцентричный, поддающийся внезапным импульсам человек? Мы ничего о нем не знаем и ничего сказать не можем. Прошло два года, а он все не появляется. Следовательно, если он тайком ушел из дому, он должен был куда-то скрыться и скрываться до сих пор. Конечно, он мог так поступить, если он был не в своем уме. Но у нас нет никаких сведений о его характере.
      Кроме того, вопрос осложняется скарабеем, найденным во владении его брата в Удфорде. Стало быть, он когда-то туда заходил. Но там его никто не видел. И мы не знаем, заходил ли он сначала к своему брату, или к Хёрсту? Если скарабей был при нем, когда он приехал в Эльтам, стало быть, он покинул этот дом незамеченным и отправился в Удфорд. Но если скарабея не было, то он, по всей вероятности, отправился из Удфорда в Эльтам и там окончательно исчез, но нет никаких сведений о том, был ли при нем скарабей или нет, когда его в последний раз видела горничная Хёрста. Если бы мы захотели бросить обвинение в убийстве, — бросить, конечно, без достаточной обдуманности, — то мы должны были бы признать более правдоподобным, что сначала Беллингэм побывал у Хёрста, а потом уже у своего брата, ибо в данном случае было гораздо проще отделаться от тела. Очевидно, никто не видел, когда он входил в дом, и если он вошел, то через заднюю калитку, которая сообщается с библиотекой, помещающейся в отдельном здании, в стороне от дома. В таком случае Беллингэмы имели бы физическую возможность скрыть труп. В их распоряжении было бы достаточно времени скрыть тело, хотя бы временно. Никто не видел, как он вошел в дом, никто не знал, что он был там, — если только он был там — и никаких розысков, как кажется, не было произведено ни тогда, ни впоследствии. Действительно, если бы могло быть доказано, что исчезнувший человек покинул дом Херста живым, или если бы можно было установить, что скарабей был при нем, когда он был у Хёрста, дело приняло бы дурной оборот для Беллингэмов, так как, конечно, и дочь принимала участие, если тут был замешан отец. Но ведь вот в чем загвоздка! Нет ровно никаких доказательств, что он покинул дом Хёрста живым, в противном же случае… ну вот опять! Как я уже говорил, какую бы гипотезу вы ни приняли, все они заводят вас в тупик.
      — Это изложение, действительно, мастерское, но конец прихрамывает, — резюмировал Торндайк.
      — Я знаю, — сказал Джервис — Но чего же вы хотите? Есть целый ряд возможных решений и одно из них должно быть верным. Но какое именно? Как нам это решить? До тех пор, — настаиваю я, — пока мы не узнаем хоть что-нибудь о заинтересованных сторонах, о финансовых и всяческих других замешанных тут интересах, до тех пор у нас нет никаких данных.
      — В этом случае, — сказал Торндайк, — я решительно с вами не согласен. По-моему, данных у нас много. Вы говорите — мы не имеем никакой возможности решить, какая версия справедлива. Я думаю — напротив: если вы внимательно и вдумчиво прочтете отчет, вы увидите, что известные теперь факты приводят к одному и только к одному объяснению. Возможно, что это объяснение неправильно. Я не претендую на его безошибочность. Но сейчас мы обсуждаем данный вопрос чисто теоретически, и я утверждаю, что наши данные позволяют сделать определенный вывод. Что вы хотите сказать, Барклей?
      — Хочу сказать, что мне пора уходить. Вечерний прием начинается в половине седьмого.
      — Хорошо, — сказал Торндайк, — не будем удерживать вас от ваших обязанностей, пока бедный Барнард собирает коринку на Греческом Архипелаге. Но непременно заходите к нам еще. Заходите, когда хотите, как только закончите свою работу. Вы нам нисколько не помешаете, даже если мы будем заняты, а это после 8 часов бывает редко.
      Я от всей души поблагодарил доктора Торндайка за столь радушное приглашение и, попрощавшись с ним, отправился домой.

Юридическая путаница. Шакал

      Задумавшись, я сделал большой крюк и пришел к себе, опоздав на 10 минут. Я ускорил шаг и почти вбежал в амбулаторию с нахмуренным лицом, как будто только что покинул тяжелобольного. Однако меня дожидалась только одна пациентка, которая с вызывающим видом поздоровалась со мной.
      — Это вы, наконец? — сказала она.
      — Так точно, мисс Оман. Вы изволите говорить сущую истину. Чем же я могу вам служить?
      — Ничем, — был ответ. — Я лечусь у женщины-врача. Но я принесла вам письмо от м-ра Беллингэма. Вот оно. — И она сунула мне в руку конверт.
      Я быстро пробежал письмо. Мой пациент писал, что провел две бессонные ночи и очень беспокойный день. «Не дадите ли вы мне чего-нибудь, чтобы я мог заснуть?» — просил он.
      Я на минуту задумался. Мы, врачи, не слишком охотно прописываем усыпляющие средства незнакомым пациентам, но так как бессонница вещь мучительная, я решил пока что дать ему небольшую дозу брома и обещал заехать, чтобы посмотреть, не понадобятся ли более сильные средства.
      — Пусть он лучше сразу примет дозу вот этого лекарства, мисс Оман, — сказал я, подавая ей пузырек, — а я заеду к нему попозже.
      — Думаю, что он будет очень рад вас видеть, — ответила она. — Сегодня он в полном одиночестве, мисс Беллингэм не будет дома, а настроение его очень подавленное. Но я должна вас предупредить: он бедный человек и не может много платить. Извините меня, что я заговорила об этом.
      — Я очень благодарен вам за ваше указание, мисс Оман, — ответил я. — Я заеду не с визитом, мне просто хочется поболтать с ним.
      — Ему это будет очень приятно. У вас есть свои прекрасные качества, хотя пунктуальность не принадлежит к их числу. — И отпустив мне эту шпильку, мисс Оман заторопилась домой.
      В половине девятого я подымался по большой темной лестнице его дома, предшествуемый мисс Оман, которая указывала мне дорогу. М-р Беллингэм, только что закончивший свой обед, сидел сгорбившись в кресле, устремив мрачный взор на пустой камин. Лицо его просветлело, когда я вошел, но было все же заметно, что он находился в очень подавленном состоянии.
      — Очень, очень рад вас видеть, — сказал он, — хотя я боюсь, что причинил вам беспокойство, нарушив ваш вечерний отдых.
      — Помилуйте, какое же беспокойство! Я узнал, что вы сегодня в полном одиночестве, и зашел немного поболтать с вами.
      — Вы очень любезны, — сказал он. — Боюсь только, что окажусь плохим собеседником. Человек, всецело занятый своими, да вдобавок еще в высокой степени неприятными делами, бывает мало интересным собеседником.
      — Может быть, я мешаю вам, вам хочется остаться одному? Скажите мне прямо, — внезапно спохватился я, испугавшись, что, может быть, я явился не вовремя.
      — Вы-то мне нисколько не помешаете, — сказал он со смехом, — скорее я вам помешаю. В самом деле, если бы я не боялся наскучить вам до смерти, я попросил бы у вас разрешения переговорить с вами о моих затруднениях.
      — Оставьте эти сомнения. Воспользоваться опытом другого человека, не подвергаясь связанным с этим опытом неприятностям, вещь заманчивая. Вы знаете: «хочешь изучить человека, изучай людей»! Для нас, врачей, это особенно верно.
      М-р Беллингэм мрачно усмехнулся.
      — Мне кажется, для вас я представляю нечто вроде микроба, — сказал он. — И пожалуй, если вы пожелаете посмотреть на меня в свой микроскоп, я заберусь под стекло, чтобы быть объектом ваших наблюдений. Только имейте в виду, не мои поступки дадут вам материал для ваших психологических изысканий. Моя роль — чисто пассивная. Здесь в роли Deus ex machina выступает мой несчастный брат. Боюсь, что это он из своей неведомой нам могилы руководит всеми нитями этой адской кукольной комедии.
      Он замолк и некоторое время задумчиво смотрел в камин, как будто совсем позабыв о моем присутствии. Наконец, он взглянул на меня и продолжал:
      — Это любопытная история, доктор, прелюбопытная. Середину ее вы уже знаете. А теперь я расскажу вам все с самого начала, и тогда вы будете знать столько же, сколько знаю я сам. Что же касается конца, то его никто не знает. Без сомнения, он написан в книге судеб, но эта страница еще не перевернута.
      — Начало всем бедствиям положила смерть моего отца. Он был сельский священник с очень скромными средствами, вдовец с двумя детьми: это были брат мой Джон и я. Ему как-то удалось поместить нас обоих в Оксфорд. По окончании университета Джон поступил на службу в министерство иностранных дел, а я должен был стать священником. Но я скоро понял, что мои религиозные убеждения настолько изменились, что для меня стало невозможным принять духовный сан. Приблизительно к этому времени мой отец получил довольно большое наследство. Он намеревался поровну разделить все свое состояние между братом и мною, и поэтому я мог считать себя свободным от избрания какой-либо профессии, обеспечивающей меня. В то время у меня уже развивалась страсть к археологии, и я решил посвятить себя своим любимым занятиям. В этом, кстати сказать, я следовал семейной традиции. Отец мой с увлечением изучал историю Древнего Востока, а Джон, как вам известно, был страстным египтологом.
      Спустя некоторое время отец мой внезапно скончался, не оставив завещания. Он давно собирался написать его, но все откладывал. А между тем состояние его заключалось, главным образом, в недвижимости, и потому брат мой унаследовал его почти целиком. Однако, из уважения к известной ему воле отца, он назначил мне ежегодную пенсию в 500 фунтов стерлингов, что составляло приблизительно четверть его годового дохода. Я настаивал, чтобы он сразу отчислил мне известную сумму, но он отказался. Вместо того он отдал распоряжение своему поверенному выплачивать мне эту пенсию по кварталам до своей смерти. Он дал мне понять, что после его смерти имение перейдет ко мне, если же я умру раньше, то к моей дочери Руфи. Потом, как вам известно, он внезапно исчез. Все обстоятельства заставляли предполагать, что он умер, и потому его поверенный, некий м-р Джеллико, счел для себя невозможным далее выплачивать мне пенсию. Но, с другой стороны, не было никаких положительных данных, подтверждающих смерть моего брата, и, стало быть, нельзя было привести в исполнение завещание.
      — Вы сказали, что все обстоятельства говорят за то, что вашего брата нет в живых. Какие же это обстоятельства?
      — Главным образом, то, что он исчез внезапно и бесследно. Его багаж, как вам, может быть, известно, был найден нетронутым на вокзале. Кроме того, есть и еще одно обстоятельство: брат мой получал пенсию из министерства иностранных дел, за которой должен был являться лично, а когда он бывал за границей, он должен был представлять удостоверение в том, что он жив. В этом отношении он был чрезвычайно аккуратен. И действительно, насколько мне известно, он или лично являлся, или препровождал необходимые документы своему поверенному, м-ру Джеллико. Но с момента своего таинственного исчезновения он по сей день не подавал никаких признаков жизни.
      — Да, вы в очень щекотливом положении, — сказал я, — но мне кажется, что добиться в суде признания факта смерти и привести в исполнение завещание было бы не трудно.
      Лицо м-ра Беллингэма как-то перекосилось.
      — Я полагаю, что вы правы, — сказал он. — Видите ли, м-р Джеллико, обождав некоторое время, не появится ли мой брат, предпринял весьма необычный, но мне кажется, при таких странных обстоятельствах вполне правильный шаг. Он пригласил меня и других заинтересованных лиц к себе в контору, чтобы познакомить нас с содержанием завещания. Завещание оказалось весьма необыкновенным. Я был как громом поражен, услыхав его. И удивительнее всего, что брат мой очевидно считал все свои распоряжения благоразумными и простыми.
      — Так обычно бывает, — заметил я.
      — Может быть, — сказал м-р Беллингэм, — но бедняга Джон создал такую адскую путаницу из своего завещания, что сам поставил препятствия к выполнению его воли. Видите ли, мы происходим из старинной лондонской семьи. Дом на Куин Сквер, где брат имел свою квартиру и где хранил свою коллекцию, принадлежал нашему роду в течение многих поколений. Почти все Беллингэмы похоронены поблизости, на кладбище св. Георгия. Остальные же члены нашей семьи похоронены по соседству на других кладбищах. Брат мой — он, кстати сказать, был холостяком, — очень строго придерживался семейных традиций, и потому вполне естественно, что в завещании он оговорил, чтобы его похоронили на кладбище св. Георгия, вместе с его предками, или — по крайней мере, — на одном из кладбищ его родного прихода. Но вместо того, чтобы просто высказать это желание и поручить своим душеприказчикам исполнить его, он поставил его условием, от которого зависит все остальное.
      — Что это значит? — спросил я.
      — Это означает вот что, — сказал м-р Беллингэм. — Все свое состояние он завещал мне, а если я умру раньше, то моей дочери Руфи, но при одном условии, о котором я только что говорил, т. е. чтобы его похоронили в одном из указанных мест. Если же это условие не будет выполнено, то все его состояние должно перейти к нашему двоюродному брату Хёрсту.
      — Но в таком случае, — сказал я, — раз вы не в состоянии найти тела вашего брата, то ни один из вас не может получить наследства.
      — В этом я не очень уверен, — возразил он. — Если брат мой умер, то очевидно, что он не похоронен ни на кладбище св. Георгия, ни на других упомянутых им кладбищах. Это может быть легко доказано, благодаря метрическим книгам. Таким образом, в случае признания факта его смерти, почти все состояние перейдет к Хёрсту.
      — А кто же душеприказчик? — спросил я.
      — Вот в этом-то и вся история! — воскликнул м-р Беллингэм. — Душеприказчиков двое. Один из них Джеллико, а другой — главный наследник, т. е. Хёрст или я, в зависимости от обстоятельств. Но, видите ли, до тех пор, пока суд не решит, кто из нас является наследником, ни один из нас не может быть душеприказчиком.
      — Но кто же тогда обратится в суд? Я думаю, что это — обязанность душеприказчиков.
      — Вот именно это и является главным затруднением для Хёрста. Как раз в тот день, когда вы впервые ко мне зашли, мы обсуждали этот вопрос и обсуждали очень горячо, — добавил он с мрачной улыбкой — Видите ли, Джеллико, конечно, отказывается действовать один. Он говорит, что не может обойтись без помощи другого душеприказчика. Но в данный момент ни Хёрст, ни я — мы не имеем этих полномочий. Однако обстоятельства могут сделать вторым душеприказчиком каждого из нас.
      — Положение очень сложное, — сказал я.
      — Да, и эти осложнения вызвали чрезвычайно любопытное предложение со стороны Хёрста. Так как условие, касающееся погребения, не выполнено, говорит он (и я боюсь, что он юридически прав), все состояние должно перейти к нему. Он предлагает мне следующую комбинацию: я должен поддержать его и Джеллико в их ходатайстве о разрешении признать факт смерти и привести в исполнение завещание; он же будет мне выплачивать до конца моей жизни по 400 фунтов в год. Причем это соглашение должно иметь силу, какие бы случайности ни произошли.
      — Что он хочет этим сказать?
      Беллингэм нахмурился и сказал с недоброй усмешкой:
      — Он имеет в виду следующее: если когда-нибудь в будущем тело вдруг найдется и, таким образом, можно будет исполнить волю брата относительно погребения, он тем не менее удержит все состояние, а мне будет продолжать выплачивать 400 фунтов в год.
      — Черт возьми! — воскликнул я. — У него губа не дура!
      — Но в том случае, если тело не будет найдено, он теряет по 400 фунтов в год в течение всей моей жизни.
      — И вы, кажется, отклонили его предложение?
      — Да, категорически. И дочь моя со мною согласна. Но я не уверен, вполне ли правильно я поступил. Я думаю, что надо дважды подумать, прежде чем сжечь свои корабли.
      — Говорили ли вы с м-ром Джеллико об этом деле?
      — Да, я видел его сегодня. Он очень осторожный человек и поэтому не советует мне ни того, ни другого. Но мне кажется, что он не одобряет моего отказа. Он даже сказал, что синица в руках лучше журавля в небе, особенно, когда этого журавля и не видать.
      — Как вы думаете, может он обратиться в суд без вашей санкции?
      — Этого он не хочет. Но мне кажется, что в том случае, если Хёрст будет настаивать, то принудит его. Кроме того, Хёрст, в качестве заинтересованной стороны, может непосредственно обратиться в суд; и возможно, что после моего отказа он так и поступит. По крайней мере таково мнение Джеллико.
      — Все это ужасно запутано, — согласился я, — и неужели поверенный вашего брата, м-р Джеллико, не говорил ему, что он нелепо составил свое завещание?
      — Говорил. По его словам, он даже умолял брата позволить ему написать завещание в другой форме. Но Джон и слушать не хотел. Бедняга! Иногда он бывал очень упрям.
      — Можете ли вы принять теперь предложение Хёрста?
      — Нет. Благодаря моему раздражительному характеру, я тогда категорически отказался. Я был чрезвычайно изумлен его предложением и даже рассердился. Вы ведь помните, что в последний раз брата моего видели живым в доме Хёрста… Впрочем, я не должен занимать вас своими проклятыми делами, раз вы пришли только затем, чтобы дружески поболтать со мной. Но вы помните, я ведь честно вас предупреждал об этом.
      — Вы себе представить не можете, как меня заинтересовало ваше дело! — возразил я.
      М-р Беллингэм мрачно усмехнулся.
      — Мое дело? — повторил он. — Вы говорите так, словно я представляю любопытный экземпляр преступника-сумасшедшего.
      — Я смотрю на вас с глубоким уважением, как на центральное лицо этой странной драмы. Да и не я один смотрю так на вас! Может быть, вы помните, я говорил вам о докторе Торндайке?
      — Конечно, помню.
      — Как раз сегодня я его встретил, и мы долго с ним беседовали. Я взял на себя смелость упомянуть о нашем знакомстве. Может быть, я поступил неправильно?
      — О, нет! Почему бы вам и не рассказать ему? Помнит ли он всю эту адскую историю?
      — Прекрасно помнит и во всех подробностях. Он ведь энтузиаст и чрезвычайно интересуется тем, как подвигается это дело.
      — Я тоже этим интересуюсь, — сказал м-р Беллингэм.
      — Мне хотелось бы знать, — спросил я, — согласны ли вы, чтобы я передал ему то, что вы мне сегодня сообщили? Ему это будет крайне интересно.
      М-р Беллингэм призадумался, устремив взор в пустой камин. Потом он взглянул на меня и медленно произнес:
      — Какие тут могут быть возражения? Это — не тайна. Да если бы даже и была здесь тайна, я ведь не единственный ее обладатель. Нет, расскажите ему, если вы думаете, что это может интересовать его.
      — Вам нечего бояться; он никому ничего не расскажет, — сказал я — Он безмолвен, как устрица. Ему же эти факты дадут гораздо больше, чем нам. И, наконец, он сможет дать вам полезные указания.
      — Я совсем не собираюсь пользоваться его искусством, — быстро проговорил м-р Беллингэм с некоторым раздражением — Я не из тех, которые попрошайничают, чтобы получить даровой совет. Примите это хорошенько к сведению, доктор.
      — Я знаю, — поспешил я ответить. — Я совсем не это хотел сказать… Не вернулась ли мисс Беллингэм? Я слышал, как хлопнула парадная дверь?
      — Да, я думаю, что это она, но куда же вы бежите? Неужели вы ее боитесь? — прибавил он, увидав, как я поспешно схватился за шляпу.
      — Не знаю, может быть, — ответил я.
      М-р Беллингэм усмехнулся, подавляя зевоту, а в эту минуту дочь его вошла в комнату. Несмотря на свое потертое черное платье и еще более потертый ридикюль, который она держала в руках, она производила внушительное впечатление.
      — Вы пришли, мисс Беллингэм, как раз в момент, когда ваш батюшка начал уже зевать, а я собрался уходить, — сказал я ей. — Видите, я могу приносить некоторую пользу; моя беседа — прекрасное средство от бессонницы.
      Мисс Беллингэм улыбнулась.
      — Мне кажется, что я вас прогоняю, — заметила она.
      — Вовсе нет, — поспешно ответил я. — Моя миссия закончена, вот и все.
      — Присядьте на минутку, доктор, — попросил м-р Беллингэм, — и пусть Руфь приготовит лекарство. Она обидится, если вы убежите сразу, как только она пришла.
      — Но из-за меня вы поздно ляжете, — сказал я.
      — Я вам скажу, когда мне захочется спать, — ответил он с усмешкой.
      На этом условии я остался и остался не без удовольствия. В этот момент вошла мисс Оман с подносом и с такой улыбкой, какую я никак не ожидал увидеть на ее лице.
      — Выпейте какао с гренками, дорогая, пока оно горячее, — ласково сказала она.
      — Хорошо, Филлис, благодарю вас, — ответила мисс Беллингэм. — Я только сейчас сниму шляпу.
      Когда она села за свой скромный ужин, отец ее обратился к ней с вопросом, который меня очень заинтересовал.
      — Ты сегодня очень запоздала, детка. Разве цари-пастухи доставили тебе много хлопот?
      — Нет, — ответила она, — но я решила сегодня же покончить с ними. Поэтому, возвращаясь домой, я зашла в библиотеку на Ормонд-стрит и занялась этим.
      Она заметила мой изумленный взгляд и тихо рассмеялась.
      — Мы не должны говорить загадками в присутствии доктора Барклея. Отец мой говорит о моей работе, — пояснила она мне.
      — Видите ли, доктор, — объявил м-р Беллингэм, — Руфь — литературный сыщик.
      — Не называйте меня «сыщиком», — запротестовала Руфь, — это напоминает мне женщин-сыщиков и участок. Лучше скажите «исследователь».
      — Хорошо. «Исследователь», или «исследовательница», это как вам угодно. Она наводит справки и разыскивает библиографию для лиц, пишущих книги. Она просматривает все, что было написано по какому-нибудь вопросу, и затем, собрав все сведения, отправляется к своему клиенту, нагружает его или ее этими знаниями, а он или она, в свою очередь, излагают или извергают это на печатных столбцах.
      — Фу, какое отвратительное описание моей профессии! — сказала Руфь. — Но по существу это верно. Я — литературный шакал. Я собираю пищу для литературных львов. Вполне ли это вам ясно?

  • Страницы:
    1, 2, 3