Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Новеллы - Мэр Кэстербриджа

ModernLib.Net / Классическая проза / Гарди Томас / Мэр Кэстербриджа - Чтение (стр. 17)
Автор: Гарди Томас
Жанр: Классическая проза
Серия: Новеллы

 

 


Глава XXXV

Как уже говорил Дональд, Люсетта утомилась и рано ушла в свою комнату. Однако она не легла спать, а села в кресло у кровати и, взяв книгу, то читала ее, то перебирала в уме события дня. Когда Хенчард позвонил, она удивилась и стала гадать, кто бы это мог зайти в такой поздний час. Столовая была расположена почти под спальней, и Люсетта слышала, как туда провели кого-то, а потом до нее донеслось неясное бормотание, – казалось, кто-то читал вслух.

Настало и прошло время, когда Дональд обычно поднимался наверх, а чтение и разговор все не прекращались. Это было очень странно. Люсетта никак не могла себе этого объяснить, и ей пришло в голову, что, очевидно, кто-то совершил из ряда вон выходящее преступление и гость, кто бы он ни был, читает заметку об этом в экстренном выпуске газеты «Кэстербридж кроникл». Наконец Люсетта вышла из спальни и спустилась по лестнице. Дверь в столовую была открыта, и в тишине спящего дома молодая женщина, еще не дойдя до нижнего марша лестницы, без труда узнала голос чтеца и свои собственные слова. Она остановилась как вкопанная. Слова, написанные ею и произносимые голосом Хенчарда, летели ей навстречу, как духи, вырвавшиеся из могилы.

Люсетта прислонилась к перилам и, словно ища у них утешения в горе, прижалась щекой к их гладкой поверхности. Она замерла в этой позе, а слова стучались ей в уши одно за другим. Но что удивило ее больше всего, так это тон ее мужа. Он говорил, как человек, снисходительно внимающий кому-то, и только.

– Позвольте, – заговорил он, когда, судя по шуршанию бумаги, Хенчард принялся развертывать новое письмо, – хорошо ли вы поступаете по отношению к этой девушке, читая постороннему человеку то, что она писала для вас одного?

– Нет, конечно, – ответил Хенчард. – Но я не назвал ее имени и тем самым только показал, каковы все женщины, не опозорив ни одной из них.

– Будь я на вашем месте, я бы уничтожил все это, – сказал Фарфрэ, начиная проявлять некоторый интерес к письмам. – Она жена другого, и, если секрет раскроется, это может ей повредить.

– Нет, я их не уничтожу, – пробормотал Хенчард и спрятал письма.

Он поднялся, и Люсетта больше не стала слушать.

Она вернулась в спальню в полуобморочном состоянии. Ей было так страшно, что у нее не хватило сил раздеться, и, присев на край кровати, она стала ждать. А что, если Хенчард откроет тайну, когда будет прощаться? Тревога ее дошла до крайних пределов. Признайся она во всем Дональду в начале их знакомства, он, может быть, посмотрел бы сквозь пальцы на ее прошлое и все-таки женился бы на ней, хотя тогда это и казалось ей маловероятным; но если он теперь услышит об этом от нее или от кого-нибудь другого, последствия будут роковые.

Хлопнула дверь; Люсетта услышала, как ее муж задвигает засов. Обойдя, по своему обыкновению, комнаты, Дональд не спеша поднялся наверх. Блеск в глазах Люсетты почти угас, когда ее муж появился в дверях спальни. Несколько секунд она испытующе смотрела на него, но вот, к своей радости и удивлению, поняла, что муж глядит на нее с чуть иронической улыбкой человека, который только что с облегчением закончил скучный разговор. Тут она не выдержала и истерически разрыдалась.

Успокоив ее, Фарфрэ, естественно, заговорил о Хенчарде.

– Кто-кто, а этот человек – поистине нежеланный гость, – сказал Фарфрэ, – впрочем, мне кажется, что он немного свихнулся. Он прочел мне целую кучу писем, связанных с его прошлым, и мне волей-неволей пришлось уважить его и выслушать.

Этого было довольно. Значит, Хенчард ничего не выдал. Прощаясь с Фарфрэ и уже стоя на пороге, Хенчард сказал лишь:

– Ну… Очень благодарен за внимание. Может, когда-нибудь расскажу о ней поподробнее.

Догадавшись, что Хенчард не раскрыл ее тайны, Люсетта стала недоумевать, к чему он вообще затеял всю эту историю, – ведь в таких случаях мы склонны приписывать своему врагу последовательность, которой никогда не находим ни в себе самих, ни в своих друзьях, забывая, что у мстительных людей, так же как у великодушных, порой не хватает духу осуществить задуманное.

Все следующее утро Люсетта провела в постели, размышляя о том, как отразить грозящее нападение. Она уже подумывала, не решиться ли на смелый шаг, не сказать ли Дональду правду; по этот шаг все-таки казался ей слишком смелым – она боялась, как бы муж ее не подумал, как думали другие люди, что в прошлом своем была виновата она сама, а не ее злая судьба. Она решила действовать убеждением – не на Дональда, но на своего врага. Ей казалось, что у нее, как у женщины, нет другого оружия. Обдумав все это, она встала и принялась писать тому, кто держал ее в таком напряжении.

«Вчера вечером я случайно услышала Ваш разговор с моим мужем, – писала она, – и поняла, куда направлена Ваша мстительность. Мысль об этом убивает меня. Пожалейте несчастную женщину! Если бы Вы меня видели, Вы бы сжалились надо мной. Вы не представляете себе, как повлияла на меня тревога Я буду на Кругу, когда Вы кончите работать, – перед самым закатом солнца. Пожалуйста, придите туда. Я не успокоюсь, пока не встречусь с Вами и не услышу из Ваших уст, что Вы прекращаете эту жестокую игру».

Закончив письмо, она сказала себе: «Если слезы и мольбы могут помочь слабому бороться с сильным, то пусть они помогут мне теперь!»

И она оделась так, как никогда не одевалась. С тех пор, как Люсетта стала взрослой, и до этого дня она всегда старалась подчеркнуть свои природные прелести и не была новичком в этом искусстве. Но на сей раз она этим пренебрегла и даже попыталась обезобразить себя. Она не спала всю ночь, и ее хорошенькое, хоть и немного увядшее личико казалось преждевременно постаревшим от глубокого горя. Из всех своих нарядов она выбрала – отчасти под влиянием душевной усталости, отчасти умышленно – свое самое недорогое, простенькое, давно заброшенное платье.

Не желая, чтобы ее узнали, она закрыла лицо вуалью и быстро вышла из дому. Солнце покоилось на холме, словно капля крови на веке, когда Люсетта, свернув на дорогу, ведущую к амфитеатру, торопливо вошла в него. Внутри царил сумрак и не было ни души.

Но робкие надежды, с которыми она ждала Хенчарда, не были обмануты. Хенчард показался наверху, потом стал спускаться, а Люсетта ждала его приближения, едва дыша. Но, сойдя на арену, он повел себя как-то странно: остановился в нескольких шагах от Люсетты и стоял, не двигаясь, – она не понимала почему.

Да и никто бы не понял. Дело в том, что, назначив свидание в этом месте и в этот час, Люсетта, сама того не ведая, подкрепила свою просьбу таким доводом, который сильнее всяких слов подействовал на этого человека, склонного поддаваться настроениям, унынию и суеверию. Ее одинокая фигура в центре огромного амфитеатра, необычная для нее простота наряда, выражение надежды и мольбы на ее лице – все это настолько оживило в его душе память о другой, обиженной им женщине, которая вот так же стояла здесь в давно минувшие дни, а теперь обрела вечный покой, что он дрогнул и устыдился того, что хотел покарать существо столь слабого пола. Когда он подошел к ней, ее игра была уже наполовину выиграна, прежде чем она успела вымолвить хоть слово.

Он шел сюда, настроившись на цинично-небрежный лад, но теперь его мрачная усмешка угасла, и он сказал ласково и мягко:

– Добрый вечер. Я пришел охотно, раз я вам нужен.

– Ах, благодарю вас, – промолвила она робко.

– Мне очень жаль, что у вас такой нездоровый вид, – нерешительно проговорил он, не скрывая своего сострадания.

Она покачала головой.

– Разве можете вы меня жалеть, – сказала она, – если вы сами сознательно довели меня до этого?

– Как! – оторопел Хенчард. – Неужели это я виноват в том, что вы чувствуете себя так плохо?

– Да, вы всему виной, – ответила Люсетта. – У меня нет других горестей. Если бы не ваши угрозы, счастье мое было бы прочным. О Майкл! Не губите меня! Неужели вам все еще мало? Когда я приехала сюда, я была молодой женщиной; теперь я быстро превращаюсь в старуху. Ни мой муж, ни другие мужчины не будут больше интересоваться мною.

Хенчард был обезоружен. Он давно уже испытывал чувство презрительной жалости ко всем женщинам вообще, и теперь оно усилилось при виде этой второй умоляющей женщины, казавшейся двойником первой. Кроме того, бедная Люсетта была все так же беспечна и недальновидна, как и в те времена, когда эти ее недостатки послу жили причиной всех ее треволнений; она назначила ему свидание в очень компрометирующей обстановке, не понимая, как это рискованно. Охотиться за такой мелкой дичью не стоило; Хенчарду стало стыдно, и, потеряв всякое желание унизить Люсетту, он перестал завидовать удаче Фарфрэ. Шотландец женился на деньгах, и только. Хенчарду уже не терпелось умыть руки и прекратить игру.

– Ну, чего же вы хотите от меня? – спросил он мягко. – Я исполню все очень охотно. Если я читал вслух письма, так это просто шутки ради, а сказать я ничего не сказал.

– Отдайте мне все мои письма и другие бумаги, в которых есть хоть намек на замужество или что-нибудь компрометирующее меня.

– Хорошо. Вы получите все до последнего клочка… Но скажу вам прямо, Люсетта, рано или поздно он неизбежно что-нибудь да узнает.

– Ах! – воскликнула она страстно. – Если и узнает, то к тому времени я уже сумею доказать ему, какая я верная и хорошая жена, и тогда он, быть может, простит мне все!

Хенчард молча смотрел на нее: даже теперь он почти завидовал Фарфрэ, завоевавшему такую любовь.

– Хм… будем надеяться, – проговорил он. – Во всяком случае, вы обязательно получите все письма. И тайна ваша будет сохранена. Клянусь!

– Как вы добры!.. Когда же я получу письма?

Подумав, он сказал, что пришлет их завтра утром.

– Не сомневайтесь во мне, – добавил он в заключение. – Я умею держать слово.

Глава XXXVI

Вернувшись со свидания, Люсетта увидела, что у ее подъезда под фонарем стоит человек. Когда она остановилась, перед тем как войти, человек подошел и заговорил с нею. Это был Джапп.

Он просит прощения за то, что осмелился обратиться к ней. Дело в том, что он слышал, как один сосед, торговец зерном, просил мистера Фарфрэ порекомендовать ему помощника; если так, он осмеливается предложить себя на эту должность. Он может представить солидные гарантии, о чем пишет в своем письме к мистеру Фарфрэ, но будет очень благодарен Люсетте, если она замолвит за него словечко мужу.

– Я об этом ничего не знаю, – холодно отозвалась Люсетта.

– Но вы лучше других, сударыня, можете подтвердить, что я заслуживаю доверия, – сказал Джапп. – Я несколько лет жил на Джерси и знал вас, правда, только в лицо.

– Возможно, – промолвила она. – Но я вас не знала.

– Я уверен, сударыня, что, если вы за меня попросите, я достигну того, к чему так стремлюсь, – настаивал Джапп.

Она решительно отказалась вмешиваться в это дело и, резко оборвав разговор, ушла – ей хотелось попасть домой, прежде чем муж хватится ее, – а Джапп остался стоять на тротуаре.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью, потом отправился к себе. Дома он сел у нетопленого камина и устремил глаза на чугунный таган и дрова, сложенные к завтрашнему утру, чтобы вскипятить воду в чайнике. Наверху кто-то двигался, и это привлекло его внимание; вскоре со второго этажа спустился Хенчард, который, видимо, что-то искал в сундуках у себя в спальне.

– Хочу попросить вас, Джапп, – начал Хенчард, – оказать мне одну услугу сейчас же… то есть сегодня вечером, если можно. Отнесите это к миссис Фарфрэ и попросите передать ей. Я бы сам отнес, да не хочу, чтобы меня там видели.

Он подал Джаппу запечатанный пакет в оберточной бумаге. Хенчард сдержал слово. Вернувшись домой, он, не медля ни минуты, перерыл свои немногочисленные вещи, и в пакете теперь лежало все, что ему когда-либо писала Люсетта, – до последнего клочка бумаги. Джапп равнодушно согласился отнести пакет.

– Ну, как у вас нынче дела? – спросил его Хенчард. – Есть надежда устроиться?

– К сожалению, нет, – ответил Джапп, но ни словом не обмолвился Хенчарду о своем письме к Фарфрэ.

– В Кэстербридже ничего не выйдет, – категорическим тоном проговорил Хенчард. – Надо вам попытать счастья где-нибудь подальше.

Он пожелал Джаппу спокойной ночи и вернулся на свою половину.

Джапп сидел, не двигаясь, пока внимание его не привлекла тень свечного нагара на стене; он перевел глаза на свечу и увидел, что на конце фитиля образовалась головка, похожая на горящий кочан цветной капусты. Потом взгляд его остановился на пакете Хенчарда. Он знал, что Хенчард, кажется, когда-то ухаживал за теперешней миссис Фарфрэ, и его смутные представления об этом привели его к следующему выводу: у Хенчарда хранился пакет, принадлежащий миссис Фарфрэ, и у него есть причины не возвращать пакет лично. Что в нем может быть, в этом пакете? Джапп все думал и думал об этом и наконец, обиженный высокомерным, по его мнению, обращением Люсетты и желая узнать, нет ли какого уязвимого места в ее отношениях с Хенчардом, взял пакет и принялся его рассматривать. Хенчард был очень неискусен в обращении с пером и прочими письменными принадлежностями; он скрепил пакет сургучом, но не наложил на сургуч печати, так как ему и в голову не пришло, что от одного сургуча без печати пользы мало. Джапп был не так наивен: он приподнял перочинным ножом сургучную нашлепку, заглянул в щелку и увидел, что под оберточной бумагой лежат письма; убедившись в этом, он снова соединил края обертки, размягчив сургуч на пламени свечи, и пошел вручать пакет Люсетте.

Путь его пролегал по берегу реки на окраине города. Подойдя к освещенному мосту, в конце Главной улицы, он увидел на нем тетку Каксом и Нэнс Мокридж.

– А мы собираемся на Навозную улицу: хотим заглянуть в «Питеров палец», прежде чем залезть в постель, – сказала миссис Каксом. – Там сейчас на скрипке играют и на тамбурине. О господи, что нам до людских пересудов?! Пойдем с нами, Джапп, – потеряешь всего минут пять.

Джапп почти всегда старался держаться подальше от этой компании, но сегодняшние впечатления настроили его на несколько более легкомысленный лад, и, не тратя лишних слов, он решил зайти на Навозную улицу.

Возвышенная часть Дарновера представляла собой своеобразное скопление сараев и ферм, но в этом приходе были и менее живописные уголки. К ним относилась Навозная улица, которая теперь почти целиком снесена.

Навозная улица была своего рода Адолламом для окрестных деревень. Здесь находили убежище все те, кто разорился, залез в долги или вообще попал в беду. Батраки и другие деревенские жители, которые не чуждались браконьерства, совмещая его с земледельческим трудом, и не чуждались разгула и пьянства, совмещая их с браконьерством, рано или поздно попадали на Навозную улицу. Деревенские механики, слишком ленивые, чтобы возиться с машинами, деревенские слуги, слишком бунтарски настроенные, чтобы служить, стекались на Навозную улицу добровольно или поневоле.

Улица с ее скученными, крытыми соломой домишками тянулась, прямая, как вертел, по сырой и туманной низине. Много горя, много подлости и немало страшного можно было увидеть здесь. Порок свободно входил в иные двери этого околотка, беспечность обитала здесь под крышей с покривившейся трубой; позор – в некоторых окнах-фонарях; воровство (когда наступала нужда) – в крытых соломой глинобитных лачужках под ивами. Случались здесь даже убийства. В конце одного переулка стояли дома, перед которыми в старину можно было бы воздвигнуть алтарь всяким болезням. Вот как жилось на Навозной улице в те времена, когда Хенчард и Фарфрэ были мэрами.

А ведь этот пораженный плесенью лист на крепком, цветущем древе Кэстербриджа рос среди деревенских просторов, всего в ста ярдах от ряда благородных вязов, и отсюда открывался вид на вздымавшиеся за торфяным болотом, овеянные ветром возвышенности, на пшеничные нивы и чертоги великих мира сего. Ручей отделял болото от жилых домов, и, на первый взгляд, перейти через него было невозможно: казалось, будто к домам нет другого пути, кроме кружного – по большой дороге. Но под крыльцом у каждого домохозяина хранилась таинственная доска в девять дюймов шириной, и эта доска служила потайным мостиком.

Если вы были одним из таких укрывшихся здесь домохозяев и возвращались с работы ночью (тут рабочим временем была ночь), вы украдкой перебирались через болото, подходили к берегу ручья против того дома, куда направлялись, и начинали свистеть. Тогда на другом берегу появлялась чья-то тень с выделявшимся на фоне неба мостиком на плече; мостик опускали; вы переходили по нему, и чья-то рука помогала вам выбраться на берег вместе с фазанами и зайцами, добытыми в соседних поместьях. На следующее утро вы продавали добычу из-под полы, а еще через день вы стояли перед судьями, и взоры всех ваших соседей были сочувственно устремлены на вашу спину. Вы ненадолго исчезали; потом обнаруживалось, что вы опять тихо и мирно проживаете на Навозной улице.

Приезжего, решившего прогуляться по этой улице в сумерках, поражали две-три ее особенности. Во-первых, прерывистый грохот, раздававшийся на задворках харчевни, которая стояла на полпути к городу, в верхнем конце улицы: там был кегельбан. Второй особенностью был громкий свист, то и дело доносившийся из домов, – пронзительные звуки эти исходили почти из каждой открытой двери. Третьей особенностью были белые передники на грязных платьях женщин, стоящих у дверей. Белый передник – одеяние подозрительное в такой обстановке, где трудно поддерживать безукоризненную чистоту; к тому же с трудолюбием и чистоплотностью, олицетворением которых является белый передник, никак не вязались позы и походка носивших его женщин: эти особы обычно стояли, уперев руки в бока (что придавало им вид кувшина с двумя ручками), прислонившись плечом к дверному косяку, и голова каждой из этих честных женщин удивительно быстро поворачивалась, а ее честные глаза столь же быстро скашивались в ту сторону, откуда слышался хоть малейший шум, похожий на мужские шаги.

Однако среди такого обилия зла изредка встречалась и неимущая добродетель, тоже нашедшая здесь приют. Под кровом некоторых домов обитали чистые и непорочные души, чье присутствие тут было делом железных рук нужды, и только нужды. Семьи из разоренных деревень – представители некогда большой, а теперь почти исчезнувшей прослойки деревенского общества, так называемые «пожизненники», то есть пожизненные арендаторы земли, наследственные арендаторы, а также другие лица, чьи опорные столбы подломились по той или иной причине, вынудив их покинуть ту сельскую местность, где жили многие поколения их рода, – все эти люди стекались сюда, если только они не предпочитали валяться где-нибудь под живой изгородью у дороги.

На Навозной улице харчевня «Питеров палец» заменяла церковь.

Как и подобает таким заведениям, она стояла в центре квартала и примерно в такой же мере отличалась от «Трех моряков», как «Три моряка» от «Королевского герба». На первый взгляд харчевня казалась удивительно приличной. Вход в нее был всегда заперт, а крыльцо так чисто, как если бы почти никто не поднимался по его посыпанным песком ступеням. Но за углом тут была улочка, попросту говоря, щель, отделявшая «Питеров палец» от соседнего дома. И здесь в середине боковой стены была узкая дверь, засаленная и потерявшая всякие следы краски от трения бесчисленных рук и плеч. Она-то всегда и служила входом в харчевню.

Нередко можно было наблюдать, как прохожий, только что шагавший с рассеянным видом по Навозной улице, внезапно исчезал, так что наблюдателю оставалось только моргать глазами, подобно Эштону при исчезновении Ревенсвуда. Оказывалось, что этот рассеянный прохожий, ловко повернувшись, боком шмыгнул в щель, а из щели так же ловко проник в харчевню.

Посетители «Трех моряков» были важными персонами в сравнении с той компанией, которая собиралась здесь, хотя надо признать, что низший слой завсегдатаев «Моряков» кое-где соприкасался с верхушкой завсегдатаев «Питера». Сюда стекались бездомные, бедняки и вообще подонки общества. Хозяйка харчевни была добродетельная женщина, которую однажды несправедливо посадили в тюрьму за укрывательство. Она отбыла годичный срок и с тех пор всегда ходила с лицом мученицы, кроме тех случаев, когда встречала арестовавшего ее квартального, – ему она неизменно подмигивала.

В это-то заведение и пришел Джапп со своими знакомыми. Скамьи, на которые они уселись, были узкие и высокие, а спинки их привязаны шпагатом к крюкам на потолке, потому что здешние посетители иной раз вели себя буйно и без такой предосторожности скамьи легко могли бы опрокинуться. С заднего двора сюда доносился грохот шаров, сбивающих кегли; за поддувалом камина висели трепалы для льна; а на скамьях сидели бок о бок бывшие браконьеры и бывшие лесники, иными словами, люди, к которым некогда беспричинно придирались помещики и которые тогда дрались друг с другом при лунном свете, а теперь сходились здесь, потому что одни были свободны в промежутке между двумя сроками заключения, а другие, потеряв расположение хозяев, уволены со службы и, очутившись тут на одной и той же ступени, сидели, спокойно беседуя о минувших днях.

– А помнишь, Чарл, как ловко ты умел поймать форель сачком и выкинуть ее на берег, даже не замутив воды в речке? – говорил отставной лесник. – За этим делом я как-то раз тебя застукал, помнишь?

– Как не помнить! Но я в жизни не попадал в такую скверную историю, какая вышла из-за фазана в Иелберийском лесу. В тот день твоя жена соврала, когда присягала, – клянусь богом, соврала, – и спорить нечего.

– Как же это все получилось? – спросил Джапп.

– А вот как… Джо схватился со мной, и мы повалились на землю и подкатились к живой изгороди его садика. Заслышав шум, его хозяйка выбежала с деревянной лопаткой, а под деревьями было темно, так что она не могла рассмотреть, кто из нас наверху, а кто внизу. «Ты где, Джо? На нем или под ним?» – визжит. «Ох, клянусь богом, под ним!» – говорит он. Тут она принялась колотить меня лопаткой по башке, по спине, по ребрам, так что мы с Джо опять покатились. «Ты где теперь, милый Джо, внизу или наверху»? – визжит она опять… Черт побери, через нее-то меня и зацапали! А потом, когда мы пошли на суд, она присягнула, что фазана этого она сама выкормила, а ведь птица-то была вовсе не твоя, Джо; это была птица сквайра Брауна – вот чья она была, – и мы подцепили ее за час до того, когда шли по его лесу. Меня прямо зло взяло – такая несправедливость!.. Ну, ладно – что было, то прошло.

– Я мог бы тебя застукать гораздо раньше, – сказал лесник. – Я раз десять был всего в нескольких шагах от тебя, когда ты нес не одну несчастную птицу, вроде этой, а куда больше.

– Да… если люди и знают о наших делах, так не о самых важных, – заметила торговка пшеничной кашей, которая с недавних пор перебралась в этот околоток и сидела в харчевне вместе с прочими завсегдатаями.

В свое время она немало побродила по свету и в своих рассуждениях отличалась космополитической широтой взглядов. Это она спросила Джаппа, что за пакет у него под мышкой.

– А-а… это большой секрет, – ответил Джапп. – Любовная страсть. Подумать только, что женщина может так любить одного и так беспощадно ненавидеть другого.

– О ком вы говорите, сэр?

– Об одной важной особе в нашем городе. Я бы не прочь ее осрамить! Клянусь жизнью, занятно было бы почитать любовные письма этой гордячки, этой восковой куклы в шелках! Ведь это ее любовные письма лежат у меня в пакете.

– Любовные письма? Так почитай их нам, милый человек, – попросила тетка Каксом. – О господи, помнишь, Ричард, какие мы были дуры в молодости? Нанимали школьника, чтоб он писал за нас наши любовные письма, и, помнишь, совали ему пенни, чтобы он не разбалтывал, что он там написал, помнишь?

Между тем Джапп уже просунул палец под сургучную нашлепку, развернул пакет и, высыпав письма на стол, стал брать из кучки первые попавшиеся и читать их вслух одно за другим. И вот мало-помалу раскрылась тайна, которую Люсетта так страстно надеялась похоронить, хотя в письмах все было выражено только намеками и многое оставалось неясным.

– И это писала миссис Фарфрэ! – воскликнула Нэнс Мокридж. – Позор для нас, уважаемых женщин, что так пишет наша сестра. А теперь она связала себя с другим человеком!

– Тем лучше для нее, – сказала престарелая торговка пшеничной кашей. – Коли на то пошло, это я спасла ее от несчастного замужества, а она мне даже спасибо не сказала.

– А знаете, ведь это хороший повод для потехи с чучелами, – проговорила Нэнс.

– Правильно, – согласилась миссис Каксом, подумав. – Лучшего повода я не припомню, и жалко упускать такой случай. У нас в Кэстербридже этой потехи не устраивали уже лет десять, не меньше.

Тут послышался пронзительный свист, и хозяйка сказала человеку, которого звали Чарл:

– Это Джим идет. Сделай одолжение, пойди наведи для него мост.

Ничего не ответив, Чарл и его товарищ Джо встали и, взяв у хозяйки фонарь, вышли через заднюю дверь в сад; там они спустились по тропинке, круто обрывавшейся у берега ручья, о котором говорилось выше. Холодный, липкий ветер дул им з лицо с торфяного болота, простиравшегося за ручьем. Взяв доску, лежавшую наготове, один из приятелей перекинул ее через ручей, и, как только дальний ее конец лег на противоположный берег, по ней застучали каблуки, и вот из мрака выступил рослый человек в ременных наколенниках, с двустволкой под мышкой и дичью на спине. Его спросили, повезло ли ему.

– Не особенно, – ответил он равнодушно. – У нас все спокойно?

Получив утвердительный ответ, он направился в харчевню, а приятели сняли доску и пошли вслед за ним. Но не успели они дойти до дому, как с болота послышался крик: «Э-эй!» – и они остановились.

Крик послышался снова. Они поставили фонарь в сарайчик и вернулись на берег.

– Э-эй… здесь можно пройти в Кэстербридж? – спросил кто-то с того берега.

– Можно, да не легко, – ответил Чарл. – Перед вами речка.

– Все равно… как-нибудь переправлюсь!.. – сказал человек, стоявший на болоте. – Я нынче столько прошел пешком, что с меня хватит.

– Так подождите минутку, – отозвался Чарл, решив, что этот человек не враг. – Джо, тащи доску и фонарь: кто-то заблудился. Надо бы вам держаться большой дороги, приятель, а не лезть напролом.

– Что говорить… я теперь и сам понимаю. Но я завидел огонек в этой стороне и говорю себе: «Ну, значит, тут прямая дорога, это уж как пить дать».

Доску опустили, и снова из мрака выступил человек, на этот раз незнакомый. Это был мужчина средних лет, с преждевременно поседевшими волосами и бакенбардами, с широким и добрым лицом. Он уверенно перешел по доске, видимо не найдя ничего странного в такой переправе. Поблагодарив Чарла и Джо, он пошел вслед за ними по саду.

– Что это за дом? – спросил он, когда они подошли к двери.

– Харчевня.

– Так, так… Может, я здесь устроюсь переночевать. Идемте-ка со мной – промочите себе горло на мой счет за то, что помогли мне переправиться.

Они пошли вместе с ним в харчевню и там, при свете, обнаружили, что он более важная персона, чем это могло показаться по его манере говорить. Он был одет богато, но как-то нелепо – пальто, подбитое мехом, котиковая шапка, в которой ему, вероятно, было жарко днем, так как весна уже наступила, хотя ночи были еще холодные. В руке он нес небольшой сундучок из красного дерева, обитый медными полосами и перевязанный ремнем.

Заглянув в комнату через кухонную дверь и увидев, какая там сидит компания, он, по-видимому, удивился и тут же отказался от мысли о ночевке в таком доме, но, не придав всему этому большого значения, спросил несколько стаканов самого лучшего спиртного, уплатил за них, не выходя из коридора, и направился к двери, ведущей на улицу. На двери был засов, и пока хозяйка отодвигала его, незнакомец услышал разговор о потехе с чучелами, продолжавшийся в общей комнате.

– Что это за потеха с чучелами? – спросил он.

– Ах, сэр! – ответила хозяйка, покачивая длинными серьгами, с неодобрительным и скромным видом. – Это так просто, глупый старинный обычай… в наших местах это затевают, если жена у мужа… ну, скажем, не только ему женой была. Но я, как почтенная домохозяйка, этого не поощряю.

– Значит, они собираются устроить это на днях? А зрелище, должно быть, любопытное, а?

– Видите ли, сэр… – начала хозяйка с жеманной улыбкой и вдруг, отбросив всякое притворство, проговорила, поглядывая на него искоса: – До того смешно – ничего смешнее на свете нет! Но это стоит денег.

– Ага! Помнится, я где-то слыхал про что-то в этом роде. Я собираюсь приехать в Кэстербридж через две-три недели и не прочь полюбоваться на это представление. Подождите минутку. – Он повернулся, вошел в общую комнату и сказал: – Слушайте, добрые люди, мне хочется посмотреть, как вы соблюдаете старинный обычай, о котором здесь говорилось, и я не против участия в расходах… вот, возьмите.

Он бросил на стол соверен, вернулся к стоявшей у двери хозяйке и, расспросив у нее о дороге в город, ушел.

– Это у него не последние деньги, – сказал Чарл, когда соверен подобрали и передали его на хранение хозяйке. – Черт побери! Надо нам было выудить у него побольше, пока он еще был здесь.

– Нет, нет! – возразила хозяйка. – У меня, слава богу, приличное заведение! И я не допущу никаких нечестных поступков.

– Итак, можно считать, что почин сделан и мы в скором времени устроим потеху, – сказал Джапп.

– Обязательно! – подхватила Нэнс. – Как посмеешься от души, так и на сердце теплей становится – точно хлебнул горячительного, правда истинная!

Джапп собрал письма, и так как время было уже довольно позднее, решил не относить их миссис Фарфрэ до завтрашнего дня. Он вернулся домой, запечатал пакет и наутро отнес его по адресу. Час спустя содержимое пакета было обращено в пепел Люсеттой, и бедняжка чуть не упала на колени, так она была благодарна судьбе за то, что не осталось никаких доказательств ее давнего неудачного романа с Хенчардом. Хотя она в те времена оступилась скорее по неосторожности, чем умышленно, но все-таки, если бы об этом романе стало известно, он мог бы сыграть роковую роль в ее отношениях с мужем.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22