Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Эликсир памяти, или Последние из Арконы

ModernLib.Net / Гаврилов Дмитрий / Эликсир памяти, или Последние из Арконы - Чтение (стр. 3)
Автор: Гаврилов Дмитрий
Жанр:

 

 


      Перемешав всякую всячину, я залил ее оставшимся квасом и вскоре наслаждался никогда не еденной окрошкой.
      - Ай, да я! Ай, да Рогволд!
      Сытость быстро охватила тело и усадила его обратно в кресло.
      Мой взгляд упал на гитару, что одиноко висела на стене. Поскольку сам я, имея абсолютный слух, не знал ни одного аккорда, ей удавалось слезть с гвоздя только по праздникам, если среди гостей попадался Вадим. Но он часто бывал в командировках, и значит, гитара пылилась:
      - А почему, собственно, нет?
      Начал я с нехитрой мелодии, памятной с детства - то были "Паруса Крузенштерна"... А затем, вдруг, в свое удовольствие сыграл "Цыганскую венгерку". Двоюродный дед мастерски владел аккордеоном и фортепиано.
      - Черт! Прямо наваждение! Колдовство!
      Я вспомнил, что совсем недавно в одном из уважаемых серьезных альманахов мне приглянулась статья неизвестного автора о наследии русов-волхвов. Работа затем жестоко раскритикованная специалистами за ее бездоказательность. Эти господа усмотрели в ней покушение на свою монополию в области трактовки славяно-германского фольклора.
      Погрузившись в недра старого книжного шкафа, я быстро нашел необходимый мне выпуск, и наугад открыв страницу, как ранее советовал Инегельд, тут же наткнулся на искомую публикацию. Вот что писал Игорь Власов, так звали автора статьи:
      "...Любимец Велеса может быть талантливым ученым, гениальным поэтом и певцом, непревзойденным мастером по части приготовления кушаний, лучшим из садовников или лесничим, удачливым крестьянином, наконец, дельцом. Это Велес открывает тайны ремесла и медицины, это он благословляет путешественника и помогает ему в дороге. Но тот, кто ищет покровительства у Перуна- зациклен на идее противоборства, у него сознание борца, воина, готового ответить ударом на удар, силой на силу. Он не склонен ни к какому договору или сотрудничеству, потому что считает Громовика единственно справедливым и сверяет с этой Идеей каждый шаг. Он приносит нерушимую клятву своему кумиру и верит, что тот следит за ее соблюдением свысока.
      Словене никогда не чтили Перуна превыше небесного Рода, вернее, он занимал одну из трех вершин их Триглава, выступая только лишь как Сила, зачастую черная, разрушительная. Даже в грозной Скандинавии культ рыжебородого простака-Тора уступил место всевидящему Одину, его Воле, Духу и Вере.
      Радегаст ретарей, Световит ругов и ободритов, Дажьбог полянэто солнечные боги, которые, безусловно, имеют некоторые общие с Громовиком черты- например, сражаются с хтоническим существом, но не являются его солярной ипостасью. Их Сила порождающего характера, они щедро дарят людям свет и воду. Перуну же особо поклонялись лишь вагры, и не случайно князь Владимир возвысил сурового Громовика над прочими божествами, нарушая Правь. Десять лет он был верховным жрецом и насаждал на Руси культ Перуна, десять лет приносил ему кровавые человеческие жертвы, пошатнув веру в Справедливость у целого поколения... Затем с неменьшим ожесточением он взялся проповедовать чуждую всякому свободному человеку Христову религию.
      ...Воля Одина-Велеса статична и потенциальна, Сила Перуна-Тора динамична, ей свойственна кинетика. Однако именно Воля есть всепроникающее, творящее и образующее Нечто. Суть бога-Громовика несозидательна, ему всегда необходим противник. Воля сама себе противоположность, в ней уживаются Свобода и Власть.. У нее нет соперниц. Под символом "Перун" скрывается лишь одна из сторон Мировой Прави. И хотя его имя зачастую не произносится вслух, а то вообще, забыто и никем не подразумевается, Идеи Перуна в их уродливых формах будут господствовать в мире, пока он разобщен. А он будет разобщен, пока Мощь попирает Ум, пока Ум не свободен в своем выборе. А как ему быть свободным, когда тут и там "божьи рабы".
      Впрочем, в последние десятилетия определилась новая тенденция - это растущая воля Ума к сопротивлению такому Мировому порядку.
      Сильные мира заинтересованы в последнем, но он противен всякому вольному человеку.
      Древние ведали, как развить индивидуальные качества, чтобы быть независимым от всякого посягательства на свою внутреннюю свободу..."
      На том статья завершалась.
      ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
      Желая поскорей привести себя в божеский вид, я, видимо, снова перестарался.
      Уже через пятнадцать минут боль заметно поутихла, а через час лицо стало приобретать знакомые черты.
      Я убедился, что дело идет на поправку, и мне оставалось только запастись терпением - подождать, когда затянутся рубцы и спадет опухоль.
      Но вот так просто лежать на диване, задрав нос к потолку, очень не хотелось, и, задернув занавески, так что в комнате воцарился полумрак, я решил испробовать эликсир на своих ранах. Почему-то представлялось - его действие окажется каким-то особенным. Да, я отношусь к той распространенной категории людей, которых даже свой горький опыт с первого раза ничему путному научить не может.
      Капли драгоценной влаги оросили рваный шрам на предплечье, но и этого мне показалось - мало. Раздобыв в ящике письменного стола кисть, я скинул халат и расположился перед старинным бабушкиным трельяжем. Поглядывая на собственное отражение, я принялся чертить на коже хитросплетение целительных рун, напевая низким грудным голосом ведомые лишь посвященному строки.
      Первой положил INGUZ, она должна освободить и вывести из забвения укрытую во мне жизненную энергию. Руна EHWAZ сделает ее проявление долговременным и непрерывным. Великая руна Тюра - ТEIWAZ увенчает их благотворное влияние полной победой над недугом.
      Готов поклясться - в тот самый миг, когда моя рука, не дрогнув, выписывала на голой груди черту за чертой, мне почудилось, вернее, я понял, что ведал эти волшебные знаки всегда. Просто, их знание и вера в них скрывались где-то там, глубоко, пока не наступил долгожданный час Превращения.
      Одинокая Эваз легла и на лоб. А затем, затем контуры предметов, наполнявших собой эту комнату, стали потихоньку расплываться и вещи обрели полупрозрачность. Cвященный знак лишь довершил пробуждение.
      Пробуждение истинного сознания. Он сработал подобно катализатору из тех химических реакций, которыми я занимался в институте.
      Мне грех было жаловаться на зрение, стоя спиной к Павелецкому вокзалу, я видел, как умывается кошка, сидящая в окне музея Бахрушина, расположенного по ту сторону площади. Однако, теперь моему удивленному взору предстал совсем иной мир. Конечно, что-то в нем оставалось прежним, и все-таки можно порой смотреть, да не видеть, видеть, но не замечать. Ныне, казалось, от меня не укроется ни одна, сколь-нибудь значимая деталь... Значимая для чего?
      Руны вывели меня из удобного повседневного равновесия, чувства обострились. Пожалуй, сейчас я сумел бы проследить за одной каплей дождя, одной из многих миллионов, случись на дворе непогода. Но день выдался на редкость солнечным и по-весеннему теплым. Лучи пронзали плотную занавеску, прожженную в некоторых местах кислотой (я часто экспериментировал дома, в том числе и с едкими веществами), яркими прямыми нитями они проникали в прохладную полутьму моего жилища и ложились на дверцу книжного шкафа.
      Когда-то он казался мне огромным, глубоким, необъятным. Со смешенным чувством восторга и страха мальчишкой я рассматривал прогнувшиеся под тяжестью томов книжные полки: "Неужели, дедушка, ты все это прочитал? Мне этого вовек не суметь!"
      - Все - не все. Гляди, какой я старый. Вот и прочитал. И ты сумеешь, если, конечно, захочешь.
      - Капитан в пятнадцать лет! - усмехался Негоро с телеэкрана зловещим голосом великого Астангова, а я расправлялся с "Библиотекой приключений". Меня ждал Диккенс, который всегда придумывал счастливый конец даже для самых мрачных произведений.
      Вешний ветерок снова колыхнул занавес. Небесное светило, протянув тонкие жгучие пальцы ухватилось за ключик в заветной дверце. Потускневшая от времени медь дверного ключа внезапно ярко блеснула от этого прикосновения. Я приложился к фляге с эликсиром и тут же услышал, как щелкнул отпираемый замок.
      Я открыл дверь и высыпал из-за пазухи собранные за день богатства.
      - Опять булыжник притащил? - недовольно заметила мама, разглядывая увесистый круглый камень на полу.
      - Это сверкач.
      - Что? - не поняла она.
      - Сверкач. Его стукнешь в темноте - будет искра. Давай, я тебе покажу.
      - Ну, покажи! Горе ты мое.
      Но горе состояло в другом, и я о нем умолчал. А дело было так.
      Не помню, кому первому из нас пришла в голову идея расплавить парафин на газовой плите. вероятно, все же мне. Порезав свечу, так, чтобы она вся уместилась в консервной банке, Паша чиркнул спичкой и повернул ручку. Желтоватые куски парафина быстро обратились в жижу, которая не замедлила вспыхнуть. Мы испугались.
      - Плохо. Надо бы потушить! - предложил я.
      - Чем? - растерялся Паша.
      - Давай, попробуем водой! - с этими словами я плеснул из кружки в злосчастную банку. Огонь взметнулся до потолка, лизнул штукатурку и оставил там черную отметину, диаметром не меньше метра.
      - Вот, от родителей попадет, - пригорюнился мой друг.
      - Я сейчас вытру. Дай-ка плоскогубцы!
      С печальным свистом авиабомбы так и не потухший парафин полетел вниз с восьмого этажа.
      - Класс! На этом принципе можно огнемет сделать! Соображаешь?
      Это лучше черепицы, и даже похлеще чем баллончики от сифона в костре взрывать.
      - Да, но вот пятно!
      Пять минут спустя, взгромоздившись на стулья и табуреты, мы тщетно попытались стереть следы преступления...
      Преступления?...
      - В чем вы меня обвиняете?
      - Ты виноват пред Богом и пред людьми. Покайся, напоследок!
      Иисус милостлив, быть может, он простит раба своего.
      - Я не раб ему и не слуга!
      - Упорствуешь, проклятый еретик! Ну, хорошо! - приор кивнул, сопровождавшему его клерку.
      Тот разложил пергаменты и принялся читать, смакуя каждое слово:
      "Прежде всего, как показали досточтимые свидетели, речами своими этот колдун влагал в сердца прихожан смрадные вожделения, а также злобу и ненависть. Завладев сердцем невинных юношей и девушек, он отнимал у них сам разум, после чего наши чада порицали родителей и Святую Церковь, собираясь в ночь на вершине Прильвицкой горы и творя там непотребство... И последнее - колдун, именующий себя Хромым Рогволдом, напускал болезни, портил людей и скот, для чего собирал бесовские травы, хранил в превеликом множестве рогатые лики нечистого и кормил черного кота ..."
      Если пересчитать всех кошачьих, что были у нас дома, действительно, не хватило бы десяти пальцев. Самой старой, оставшейся еще с прежней квартиры на Бабьем городке, являлась большая мягкая черная кошка с неестественно маленькими лапками и зелеными пластмассовыми узкими глазами. Фарфоровый белый котенок с дырочкой на животе. Четыре марионетки, тряпичные серые и коричневые куклы с пластмассовыми колкими усами. Одетые на руку они смешно размахивали лапками и по желанию могли открывать ротик. Бабушка смастерила также мышку и зайца, но грызуны мне никогда не нравились...
      Перед тем как лечь спать, наверное, лет до двенадцати, я укладывал рядом игрушечного мурлыку - семья была большая и завести живого котенка нам не позволяли. Младший брат во всем подражал мне, поэтому зверей приходилось делить. Тех, что имелись в одном экземпляре, сообща укладывали в кресло под теплое одеяло. Втайне я верил, что лишь пробьет полночь, все зверушки оживут и примутся бродить по комнате в поисках еды. Это долго вызывало у меня беспокойство, поэтому в довершении вечернего ритуала я ставил под кровать блюдечко с молоком, словно доброму домовому, а то и просто кефиром смазывал куклам пасть. Память не удержала тех наивных имен, которыми мы наградили наши детские игрушки. И даже чудодейственный эликсир здесь был бессилен.
      Играли в разное. В воздухе носились самолетики из немецкого "Конструктора", они были красные и белые. Первые неизменно выигрывали, враг в беспорядке убегал, заслышав: "Ахтун! Ахтун! В небе Покрышкин!" Когда детали порядком растерялись, в ход пошла бумага, и это было здорово. Борта советских "ястребков" украшали ряды красных звездочек, заботливо выведенные детской рукой, сжимающей заслюнявленный карандаш. Когда же я проглотил рыцарские романы, бумагу сменил пластилин- мы играли в драконов, любовно вылепливая разноцветных многоголовых рептилий, которые селились обычно среди сваленных как попало подушек дивана. Надо понимать, то были скалы.
      Страсть к коллекционированию то остывала, то загоралась с новой силой. Фантики от конфет и вкладыши от жевачек, спичечные этикетки и марки. Кому-то нравилось собирать машинки, но я был всегда далек от техники и всякой там механики, к тридцати годам так и не выучившись водить машину. История, палеонтология и химия - вот мой круг интересов тех далеких лет. Далеких ли? Видения следовали одно за другим - хоккей на скользкой мостовой, катакомбы подвалов и манящие к себе чердаки, заброшенная котельная на окраине микрорайона, названная нами "Пустой дом" (следствие увлечения Холмсом), заросшие бурьяном пустыри и расколотые черные мраморные плиты надгробий, ....
      Вобщем, незаметно для себя я сладко заснул и очнулся, едва дедовские часы пробили шесть раз...
      На мою широкую грудь спускалась лопатой окладистая рыжеватая борода, жесткие кудри светлых волос спадали на бугристую мышцами спину. Вздувшиеся бицепсы обещали скорую смену гардероба. Пальцы тоже, кажется, стали заметно толще и желтели костяшками суставов.
      Нельзя сказать, что меня не устраивали эти метаморфозы - я давно хотел немного подкачаться, правда, сие благое желание зачастую тонуло в море лени. Никаких шрамов на коже я не заметил, от них не сталось и следа. Сознание было на удивление ясным и быстрым...
      Конечно рыжую поросль на лице я тут же укоротил, как мог. Получилось несколько кривовато - ну, да, ладно. А уже на выходе их ванны я обратил внимание на невесть откуда взявшееся длинное красное махровое полотенце. Оно было удивительно похоже на то, в которое меня укутывали, превращая в "кулек", когда я еще не вырос в двухметрового верзилу.
      - Прямо сумасшествие! Нет, так жить более нельзя! - решил я, разглядывая толстый и длинный ореховый посох, оставленный Инегельдом.
      * * * ... "Спросим! За все спросим!" - прошептал я, подбрасывая сучьев в огонь... Пламя трепетало, пламя алело игривыми языками.
      Огнебог благосклонно принимал жертву.
      Тогда я расстелил плащ и, разоблачившись по пояс, снова подсел к костру. Руны привычно шершавили чуткие пальцы. Я скрестил ноги, крепко выпрямил спину, слегка прикрыл веки и высыпал стафры разом пред собой...
      Я ли? Нет, то был кто-то другой, удивительно похожий на меня.
      * * * Одни знаки тускнели, другие вообще не проступили, но были и такие, что сразу бросились в глаза, багровея кровью.
      Тогда молодой волхв положил ладони на колени. Сжав губы, он начал сильно, с совершенно невозможной, для простого человека, быстротой прогонять сквозь обленившиеся легкие еще морозный воздух.
      Вскоре по телу разлилась истома, граничащая с дурнотой, но волхв продолжал действо, впуская эфир через одну ноздрю - выдыхая через другую. Наконец, появилось ощущение, что воздух нагрет, и даже раскален, словно на дворе не осень, а разгар летнего дня. Пред глазами замельтешили ярко голубые точки и пятнышки. Зашумело, тело покрылось испариной, точно в каждую пору вонзили по игле. Внутрь вливалось что-то жгучее, дрожащее, липкое. Мелькание усилилось, а в ушах уж звенели колокола.
      * * * Теперь воздух более походил на плотный, клубящийся, точно в бане, пар. Я достиг апогея. Последний вдох! Задержка! И мертв!
      А за этим следовало прозрение - знаки складывались в слова, события - в историю.
      * * * - Эк, вымахал? - удивился Богумил, когда посыльный шагнул в горницу, и, даже наклонившись, чуть было не расшиб лоб о притолоку.
      - Да святится великий Свентовит! Будь здрав, мудрейший! - выпалил парень. - Скверные вести из Киева.
      Сказал, да и умолк на полуслове.
      - Как же, ждем! - молвил в ответ тысяцкий, нервно перебирая тронутою сединой бороду.
      Богумил огладил свою, молча кивнул доверенному, мол, не тяни - все, как есть, сказывай.
      - Хвала Велесу, я обогнал их! - продолжил парень, - Ночью кияне сбились со следа, но князев стрый скоро будет здесь. У вас нет в запасе и дня. Худые дела творятся и в Киеве, и в Чернигове, и по всей земле русской. Много крови будет, чую.
      - Не бывать тому, чтобы мать да отца поимела. Никогда Господин Великий Новград не покорится Киеву! Никогда Югу не владеть Севером!
      - воскликнул Угоняй.
      - Тише, воевода! - спокойно произнес верховный волхв - Реки дальше!
      - Едет Добрыня-Краснобай, да дружина его, а с ним еще Владимиров верный пес, Путята, - рассказывал вестник, - И он ведет войско ростовцев. Все воины бывалые, у всех мечи остры да булатны.
      Хотят кумиров наших ниспровергнуть. Хотят снова вознесть веру чуждую!
      - Уж не Христову ли? - грянул Угоняй - Ишь, какие скорые. Еще тлеют кумиры Рожаниц да Родича, а они снова тут объявились! Не пустим врага в Новгород, нехай за Волховом себе скачет. Попрыгает да помается - и назад повернет.
      - Ты дело говори, тысяцкий!?- нахмурился Богумил, хотя сам недолюбливал Краснобая, а особливо его выкормыша стольнокиевского.
      "Третий десяток разменял, а всё равно - мальчишка, да еще злопамятный и честолюбивый. Не почтил ни Велеса, ни Свентовита, а объявился жрецом Громометателя" - злился он.- Как ворога отвадить?
      Выстоим али прогнемся? - продолжал верховный волхв.
      - Думаю я, - разобрать мост, а лодьи да на наш берег переправить. Выиграем время - ушкуйники вернутся, и варягов с Ладоги вызовем.
      - А коль пожгут супостаты торговую-то сторону? - осмелел посыльный.
      - Что они, дурни? От того народ еще злее станет. Правда, купчишки наши - эти заложить могут. Всюду поплавали, всем пятки да задницы лизали. Вот откуда предательство да измена будет, - развивал свою мысль тысяцкий.
      - Прикажи бить набат, Угоняй! - молвил Богумил - Немедленно учиним вече. Буду говорить с новгородцами!
      Тысяцкий поклонился верховному жрецу и спешно покинул палаты.
      Посыльный топтался, как несмешленый конек. Богумил хмуро посмотрел на него, неожиданно, улыбнулся - лицо просветлело. Он поманил посланца, тот все так же нерешительно приблизился.
      - Садись, молодец - продолжал Богумил, - Знаю, устал с дороги, но время не терпит. Сам сказал.
      - Истино так, не терпит, владыко!
      - Хочу отписать я племяннику грамотку, ты и повезешь бересту.
      На столе он нашел еще совсем новое стило и несколько свитков.
      - Здрав будь, Рогволод! Слово тебе шлю. Лучше убитому быть, чем дать богов наших на поругание, - медленно начал говорить Богумил - Идут враги к Нова-городу. Молимся, жертвы приносим, чтобы не впасть в рабство. Были мы скифы, а за ними словены да венеды, были нам князи Словен да Венд. И шли готы, и за ними гунны, но славен был град. И ромеи были нам в муку, да били их дружины наши. И хазары жгли кумирни, но разметал их Ольг, коего звали Вещим. А прежний князь Гостомысл, что умерил гордыню свою, тем и славен. Как и прежде, в тресветлую Аркону, отчизну Рюрикову, слово шлем. Спеши в Новград, Рогволод! Купец златом богат, да умом недолог - предаст за серебряник. Будет киянин, чую, смерть сеять и богов наших жечь. Суда Велесова не убежать, славы словен не умалить."
      Едва удалось подвести черту, как за окном тяжелым басом, торжественно и мрачно, гулко и зловеще зазвучал вечевой колокол.
      * * * Я хранил бересту на груди, не раз перечитывал заветные слова, хотя помнил их уже наизусть: "... были мы скифы, а за ними словены да венеды, были нам князи Словен да Венд." Скифская земля раскинулась от гористой Фракии до самого Гирканского моря, которое часто теперь называли Хвалынским. С кем только не сражались пращуры?
      Били кимров, ратились с персами - из рода в род передавали легенды о том, как один великий завоеватель, чьи лошади уже готовились осушить море-Окиян, едва не сгинул вместе со всем войском в бескрайних скифских степях. Не даром, знать, возносились богатые жертвы священному мечу! Не зря славили Великую Мать, коль жены народили славных воинов!
      А потом явились ромеи, а за ними и готы, потом конными массами ярились по всей степи гунны... Ну, и где ж все они теперь? А Скуфь стоит, да и стоять будет, до тех пор, пока обычай древний чтим - всякому будет воздано по чести да справедливости.
      Клубящиеся облака рассеялись и взору смертного предстало море, бескрайнее море пламенеющее белым огнем. Мир Яви давно канул в небыль, а мой взгляд, взгляд молодого волхва направляла могучая воля Водчего, и взгляд мой в согласии с этой Силой вновь проникал все дальше и дальше в прошлое, раздвигая пределы. Над морем разлилась молочная пелена, умиротворяя неистовую стихию. Но вот и она стала постепенно растворяться. Мне послышались чьи-то крики. Лязг металла.
      Скрипело дерево. Плескалась вода. И Белый Хорс ослепил очи...
      * * * ... Солнце безжалостно светило в глаза. Добрыня-Краснобай глянул из-под руки. Впереди толпились горожане. Он махнул - дружинники теснее сомкнули щиты, изготовив оружие. Новгородский люд попятился.
      - Что собралися? Мы разор никому чинить не желаем! Выдайте Киеву обидчиков! - увещевал Добрыня Малхович.
      - Как же! Второй раз не купишь! - отзывались словене.
      - Нет тебе веры, злодей хазарский!
      - Ты по что кумирни осквернил, боярин?! - кричали с той стороны.
      - Лгут ваши жрецы, потому и противны князю! Нет на Руси иного хозяина, окромя Владимира Святославича! Нет иного бога, окромя Христа! Покоритесь, несчастные! - вторил вельможе Путята, сам крещеный еще при Ольге.
      - Вот и ступай к Распятому прямой дорогой!
      В киян полетели камни. Один просвистел над ухом тысяцкого.
      - Пеняйте ж на себя, неразумные! - молвил Добрыня.
      Воины медленно двинулись вперед, выставив копья, дружинники оттесняли толпу на берег. Но их стремление натолкнулось на завалы из бревен и досок. Град камней усилился. То тут, то там падали ратники, иной срывался в Волхов, под дружное улюлюканье новгородцев, и оглушенный, шел ко дну крокодилу на прокорм.
      - Не бывало такого, чтобы мать, да отца поимела! Никогда Великий Новгород не покорится Киеву! - услыхал он голос Богумила - Ничего, и до тебя доберемся, старик, - успокоительно заметил Добрыня Малхович.
      Тут к вельможе протолкался испуганный посыльный, одежда висела на нем клочьями, и лишь за шапку мужика пропустили к Краснобаю:
      - Беда, светлейший! - выдохнул посыльный. - Народ совсем рассвирепел! Дом твой разорили, усадебку разграбили - сын Константин поклон шлет и молит о помощи! Без подмоги ему не выстоять!
      - А, псы! - выругался Добрыня.
      Дружинники шарахнулись в стороны.
      Развернул коня, что есть силы врезал по ребрам. Скакун взвился от жгучей боли, но всадник усидел, сдавив рассеченные до крови бока, и еще раз хлестанув коня, погнал его, словно не перевалило за пятьдесят.
      - Эко припустился, гад! Смотри, портки не потеряй! - заорали словене.
      Ростовцы стеной сомкнули крепкие красные щиты. Путята похаживал за рядами воинов, выжидая, когда у новгородцев кончится запас камней. Тяжелые копья били особо рьяных - не прорвешься, да только и сам - ни шагу.
      - Постоим, словены, за богов наших! - тысяцкий Угоняй воодушевлял своих людей.
      Тут подоспели кияне-лучники, они стали за ростовцами, готовые в любой момент обрушить на толпу десятки жалистых стрел.
      - Ослобони, батюшка! - не выдержал сотник, - Нас и трехсот нет, а их тьма - сомнут, растопчут.
      - Сам князь велел. Отступить - что голову сложить! - зло отозвался воевода, помня наказ Володимера.
      Путята свирепел. Он знал, что новгородцы упрутся. Но ведал воевода также, что словене отходчивы. Ан нет! Третьи сутки бунтуют, всю Русь баламутят! Так бы взял не полтысячи, а втрое больше.
      - Пусть порадуются! Они мосты разберут и спокойные будут, а мы-то в ночь бродом и на тот берег... Да еще пара сотен подойдет!
      - Это ты хорошо придумал, сотник! Голова! Вели отступать! - решился Путята, все разглядывая ту, запретную сторону, где толпились бунтари.
      * * * ...Так и вышло. Врага не устерегли. Ростовцы ворвались в город, убивая направо и налево. Вскоре они уж ломали ворота в Богумилов двор. Самого волхва дома не было - держал совет с Угоняем.
      Ударил набат. Воздух огласился ярыми криками. Богумил и тысяцкий выскочили наружу. С Волхова потянуло гарью. Бравые крики и проклятия, топот, цоканье копыт, звон доспехов, глухие удары, плач ребенка и стенание матери - все смешалось воедино.
      - Они уже в городе! Проворонили, дураки! - Угоняй в отчаянии рванул седую бороду.
      Те кто был при нем в суматохе высыпали следом, на ходу затягивая пояса. Воины оправляли куртки из толстой кожи с нашитыми на них кольцами, вытаскивали мечи да проверяли тетивы.
      - Нередко и великие умники могут совершать самые нелепые поступки! отвечал Богумил, - Я к народу, друже! Ты ж держись, как можешь!
      Прихрамывая, старый волхв заспешил к потайной калитке...
      ... Доски не поддавались, трещали, но держали. Сквозь пробитую брешь злодеи увидали хозяйку. Тетка Василиса, властная, как тот, в чью честь назвали, умело распоряжалась прислужниками. Словене молча поджидали супостатов, готовя топоры да рогатины.
      - Жгите! - приказал Путята.
      Через тын полетели смоляные факела на длинных древках. В ворота били все яростней. Подсаживая друг-друга ростовцы лезли на стену, кто-то срывался, иные прыгали вниз уже по ту сторону тына - их встречали ладными, дружными ударами.
      Крыша занялась. В тот же миг петли да засовы не выдержали, под мощным натиском створки подались. Кияне, бросив бревно, ринулись в проход. Первые же рухнули под топорами словен, но их мигом затоптали следом бегущие воины. Дружинники, подгоняемые зычным голосом конного начальника, высыпали во двор, сминая новгородцев. Те отчаянно защищались, но силы были неравные.
      - Хозяйка! Уходи!
      - Как же, вас только оставь - хлопот не оберешься! - задорно крикнула Власилиса, поднимая окровавленный топор.
      Справа и слева падали дворовые, слуги и ближние. Враги зло наседали, и вскоре им удалось оттеснить последних защитников к крыльцу. Загудели луки, взвизгнули стрелы.
      - Берегись!
      Отрок бросился к Власилисе, прикрывая ее, и тут же грянулся на ступени, пронзенный коротким копьем. Она успела проскользнуть в приоткрывшуюся дверь - лязгнул замок. Остроносая племянница испуганно ткнулась в грудь.
      - Не бойся, родная! Это не страшно! Ведаю, там тебя мамка с папкой встретят!
      Кровля полыхала, вниз летели обугленные доски. Горницы заволокло серой душной пеленой.
      - Ну, что? - услыхала ведунья голос старшего.
      - Заперлась, стерва! Больно дверь ладная да тяжелая.
      Власилиса зарычала, словно раненная медведица.
      - Сожри ее Огнебог! - выругался тот же голос, - Время теряем!
      Добейте остальных, и все на площадь! Богумил снова народ мутит...
      - Будет сделано, батюшка!
      - Знаю я этих новгородцев. Им бы только поорать, а как запалим склады да амбары - тут же разбредутся спасать пожитки! - бурчал Путята.
      ... Ругивлад жадно хватал морозный воздух, он задыхался. Клубы дыма окутывали дом, но то было в иной, нездешней яви, то осталось в прошлом. Закашлялся. Сознание судорожно цеплялось за приметы, не пуская назад. Молодой волхв глотнул, набрав полную грудь, он старался еще, хоть на мгновение, удержаться там, в Сбывшемся ...
      Конный отряд Малховича ворвался в город следом за ростовцами.
      Дорогу преградила стена огня, по дощатой улице, пламенея, расползалась смола.
      - Вперед! За Киев! За Владимира! - прохрипел Добрыня.
      В черных дымах угадывался редкий строй воинов, что успел собрать тысяцкий. Дрогнули тетивы. Забились в муках израненные обожженные кони, калеча и сминая пеших соратников. Всадники яростно ринулись сквозь языки пламени. Многие были сражены новыми меткими выстрелами и рухнули вместе с лошадьми, но те, кто мчался за ними, проскакали по телам павших и врезались в неплотный строй словен. Они раскидали линии защитников и хлынули по улице вниз, прямо к вечевой площади. За конным отрядом бросились и остальные.
      - Mужайтесь, ребятушки! - кричал Угоняй, отбивая удар за ударом, - Не пустим супостата!
      По всей улице кипела яростная схватка. Душераздирающие крики людей, стоны и ржание мечущихся лошадей, звон клинков и скрежет рвущихся кольчуг. На Угоняя набросилось шестеро. Он защищался с великим трудом - годы не те. По всему было видно, что им приказали взять бунтаря живым. Но и тогда он показывал яростную храбрость и поразительное ратное умение. Старик стоял непоколебимо.
      Его меч свистнул, взлетел и рухнул серебристой волной. Шелом на враге раскололся, череп хрустнул, в стороны плеснуло кровью и серой кашицей. Кияне отступили, Угоняй утер бороду, но передышки не последовало. На него бросился молодой и рьяный дружинник. Парня выдали глаза, тысяцкий прочитал, куда удар, он ловко поймал движение стали, неуклюже развернулся и снова окровавил меч. Противник дернулся и повалился набок. От плеча до плеча быстро расползалась алая полоса. Наскочившему второму Угоняй тут же подсек колено не прекращающимся волнистым движением тяжелого клинка, третьему стремление металла рассекло кисть.
      Тысяцкий проклинал дозорных, но еще надеялся, что там, на вечевой площади, волхв сумеет воодушевить земляков. Даже если бы это было так, не видать ему ни Богумила, ни старухи своей, ни внучат.
      Стрела угодила в плечо, в едва различимую щель между изрубленными пластинами доспеха.
      - Держись, старик! - крикнул ему кто-то.
      - Уходите! Со мной кончено! - прорычал он в ответ.
      Плечистый новгородец заслонил тысяцкого щитом, в который ткнулись еще две стрелы, но тут же рухнул, пораженный копьем в живот.
      Перчатка мешала. Угоняй потянулся к плечу, ломая древко. На него налетели, сбили с ног и смяли, выкручивая руки назад.
      Превозмогая тяжесть, мощный старик в какой-то миг отшвырнул, разметал ретивых. Кто-то занес над ним рукоять, пытаясь оглушить, да перехватил тысяцкий врага за кисть, повел, выгнул и с хрустом вывернул руку из сустава.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4