Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Уикерли - Роковое сходство

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Гэфни Патриция / Роковое сходство - Чтение (стр. 1)
Автор: Гэфни Патриция
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Уикерли

 

 


Патриция ГЭФНИ

РОКОВОЕ СХОДСТВО

ЧАСТЬ 1

Глава 1

14 апреля 1862 года, Ливерпуль

– Миссис Бальфур!

Анна, вздрогнув, подняла голову и увидела в зеркале свое счастливое, улыбающееся лицо. «Я хорошо выгляжу, – удивленно подумала она. – Я хорошенькая!» Она откликнулась на зов:

– Да, мистер Бальфур.

– Когда же вы наконец соизволите выйти оттуда? Шампанское выдыхается. Вы уже час там прячетесь!

Улыбка стала шире.

– Николас, прошло всего пять минут! Дай мне еще пять, и я буду готова.

Услыхав в ответ театральный стон, она захихикала. Отражение в зеркале залилось румянцем.

Неужели разрумянившаяся, улыбающаяся молодая женщина в зеркале – это действительно она, Анна Журден-Бальфур? Анна придвинулась ближе к зеркалу, пристально вглядываясь в свое отражение, словно желая удостовериться, что это в самом деле она. По правде говоря, она бы многое дала, чтобы понять, за что человек, шесть с половиной часов назад ставший ее мужем, полюбил ее.

Она стала придирчиво разглядывать свое лицо. У нее здоровая чистая кожа – без прыщей, веснушек или родимых пятен. Красивые – она хотела на это надеяться – рыжевато-русые волосы. И еще… как-то раз кто-то из знакомых сказал, что у нее «притягательные» глаза. Она не знала, что это значит, ей самой они казались ничем не примечательными. Просто карими.

Помимо этих спорных преимуществ, Анна ничего особенного в себе не находила, ровным счетом ничего. Она вздохнула, отказавшись от попытки разгадать тайну, потом снова улыбнулась. В конце концов, какая разница? Николас что-то в ней нашел, это чудесный и неоспоримый факт. А что именно – для нее это навсегда останется загадкой. Но он женился на ней – вот что главное!

Анна закрыла глаза и обхватила себя руками, упиваясь минутой торжества. Она замужем. Вопреки своим собственным тайным опасениям, переросшим в грустную уверенность из-за постоянных шуток друзей и предсказаний родственников, она, Анна Констанция Сен-Клер Журден, – педантичная и некрасивая, вечно серьезная, – некоторые утверждали, что у нее вообще нет чувства юмора, но с этим она не соглашалась, благоразумная до крайности и знающая жизнь только по книгам, лишенная каких-либо достоинств, если не считать огромного состояния, которое ей предстояло унаследовать после смерти отца, – все-таки не умрет старой девой.

Но главное чудо заключалось даже не в том, что, несмотря на многочисленные пророчества и уверения в обратном, ей все-таки удалось выйти замуж, а в том, за кого она вышла: за самого красивого, самого умного, самого замечательного человека на свете, в которого была тайно влюблена с шестнадцати лет, – словом, за несравненного, неотразимого и бесподобного Николаса Бальфура!

И он тоже женился на ней по любви. В этом не могло быть никаких сомнений: ведь не далее как этим утром он пришел к ней и заявил, что не в силах ждать еще три недели, оставшиеся до торжественной церемонии венчания и свадебного обеда, над устройством которого вот уже несколько месяцев хлопотала ее тетушка. Нет, он должен жениться на ней немедленно, прямо сегодня. Его нетерпение приятно удивило и взволновало Анну: это было совершенно на него не похоже. Должно быть, впервые в жизни Николас поддался необдуманному порыву, раз предложил ей безрассудное бегство. Что уж говорить о ней самой!

И теперь у нее было все. Всего за шесть месяцев помолвки Анна Журден превратилась из одинокой и замкнутой старой девы, одержимой несбыточными мечтами о том, что в один прекрасный день ей позволят проектировать пассажирские суда, в счастливую, легкомысленно смеющуюся новобрачную. Причем ее новоиспеченный муж не только не осудил, но и поддержал ее стремление участвовать в работе семейного судостроительного предприятия, руководство которым он отныне должен был принять на себя, так как ее отец был тяжело болен.

– Анна, я разжигаю камин. Ты идешь?

– Иду!

Бросив последний взгляд в зеркало, она отвернулась от туалетного столика и подошла к плетеному креслу, на котором Эйдин О'Данн оставил ее дорожную сумку. Впервые за все время Анна обратила внимание на белую гвоздику, засунутую за ручку саквояжа. Как это трогательно и как похоже на Эйдина – поздравить ее подобным образом!

Когда встал вопрос о том, кого пригласить свидетелями на тайное бракосочетание, на кандидатуре Эйдина они с Николасом сошлись единогласно: он был не только адвокатом судостроительной компании Журдена, но и близким другом семьи. Но свидетелей требовалось двое, и Анна ради соблюдения приличий предложила своего кузена Стивена. Его присутствие могло бы придать их внезапному бегству хотя бы видимость благопристойности. Как-никак все-таки семейное благословение. Но Николас возразил, что Стивен их решения ни за что не одобрит, не ровен час, он выдаст их планы ее тетке или даже отцу, невзирая на состояние его здоровья.

Поэтому Анне пришлось скрепя сердце согласиться на участие в бракосочетании Нила Вогана, одного из друзей Николаса. Нил Воган не входил в число ее собственных друзей, однако на краткую церемонию, состоявшуюся в парадной гостиной преподобного Бьюри, он по крайней мере явился трезвым и даже остался трезвым во время веселого свадебного обеда в тесном кругу, устроенного Эйдином после венчания. Во всяком случае, Анне показалось, что он трезв, хотя, имея дело с Нилом, ничего нельзя было утверждать с уверенностью.

Сама она поделилась секретом только с кузиной Дженни и со своей лучшей подругой Милли Поллинакс. Милли прослезилась от радости и сразу же предложила себя на роль подружки невесты, а вот Дженни весьма холодно извинилась и отказалась участвовать в церемонии, сославшись на мигрень. И теперь Анна спросила себя, вправду ли у ее кузины разболелась голова. Она от всей души надеялась, что это правда. До прошлого года Дженни и Николас поддерживали довольно близкие отношения, хотя и оставались только друзьями. Но когда брат Анны погиб, Николас проявил к ней участие, стал часто бывать в их доме, и они полюбили друг друга. Вернее, он полюбил ее: Анна была влюблена в него с того самого дня, как они познакомились, восемь лет назад, в кабинете ее отца.

Мысль о том, что сердце Дженни может быть разбито, заставила ее испытать жалость и тревогу, но если честно, если уж совсем начистоту… нет, она в это не верила. Ее прекрасная кузина могла свести с ума любого, стоило только поманить пальцем. За время официальной помолвки Николаса с Анной у Дженни появились дюжины новых поклонников. А с Николасом ее по-прежнему связывали чисто дружеские отношения, в этом Анна была твердо уверена.

– Анна Журден-Бальфур! – в голосе Николаса чувствовалось нетерпение.

– Иду!

Анна подошла к широкой кровати под балдахином, стоявшей в середине комнаты, и разложила на покрывале свою ночную сорочку. Не прикрытые ковром половицы скрипели при каждом шаге. К счастью, тусклый свет лампы милосердно скрывал скопившуюся по углам пыль и паутину, убожество голых оштукатуренных стен, лишенное занавесок окно. Если быть честной, выбор места для брачной ночи – крошечный коттедж, состоявший всего из двух комнат, – представлялся Анне весьма сомнительным, и она была уверена, что тетя Шарлотта, доведись ей узнать об этом, будет вдвойне шокирована. Но Николас настоял, что им необходимо не только уединение, но и соблюдение тайны: тогда никто не сможет помешать им завтра с утра отправиться в свадебное путешествие в Италию.

Коттедж, расположенный в пустынной местности в пяти милях от города, принадлежал одному из холостых приятелей Николаса. Анна привыкла к жизни в роскошном ливерпульском особняке, но в этот вечер нищенская комнатенка в заброшенном домике на краю света вовсе не показалась ей ни сырой, ни мрачной, ни неопрятной. Напротив, она была уверена, что это самая прекрасная комната, какую ей когда-либо приходилось видеть.

Вот только пальцы не вполне ей повиновались, когда она начала расстегивать крючки на корсете. Анна пробормотала самое страшное из известных ей ругательств: – Проклятие!

Вероятно, это следовало считать одним из ее недостатков, но ей не нравилось чувствовать себя неопытной в чем бы то ни было. И сейчас Анну бесила нервозность, внезапно овладевшая ею. А все потому, что она ничего не знала об интимных отношениях мужчины и женщины. Не знала, что ей предстоит в брачную ночь.

Если бы ей было известно нечто большее помимо самых общих представлений о том, чем они с Николасом сейчас будут заниматься, она бы, конечно, почувствовала себя более уверенно. Ну почему, почему она не расспросила Милли? Подруга с радостью просветила бы Анну. Она бы ей все рассказала со своей обычной добротой, со всем возможным тактом, по мере сил щадя ее скромность. Но Анна застеснялась и ничего не спросила.

Обратиться с расспросами к тете Шарлотте? Такая мысль даже не приходила ей в голову, и теперь, в решающую минуту, она оказалась наедине со своей неосведомленностью. В точно таком же положении пребывали все незамужние девицы ее круга, однако только нынешним вечером Анна со всей отчетливостью поняла, что это неспроста. Нет никаких сомнений: все окружающие нарочно сговорились держать ее в неведении.

Она всунула руки в рукава ночной сорочки из тонкого льняного батиста и натянула ее через голову. Сорочка была длинная, до самого пола, с длинными рукавами и стоячим воротничком – настоящее платье. Но под этим платьем на ней ничего не было, и никогда в жизни она не чувствовала себя такой беззащитной, как сейчас.

А вдруг Николас сделает ей больно? О, разумеется, не нарочно, в этом Анна не сомневалась, но… В библиотеке ее отца имелся медицинский справочник, задвинутый в угол на верхней полке, подальше от глаз. Анна давным-давно нашла его и жадно перечитала все, что хоть в отдаленной степени имело отношение к размножению человека.

В справочнике говорилось, что мужчины получают удовольствие от совокупления, а женщины – нет. Мало того, там было ясно сказано, что если женщина испытывает страсть при исполнении супружеских обязанностей, – это тревожная аномалия, которую не следует оставлять без внимания медицины.

Ее поверхностных представлений о любовном акте хватило, чтобы понять, почему это может быть больно, однако содержавшийся в книге недвусмысленный намек на то, что «это» не только больно, но и унизительно, озадачил и встревожил Анну.

На ее образование были истрачены немалые деньги, и они не пропали даром: она была умной, начитанной, а главное – чрезвычайно благовоспитанной молодой леди. Никто не смог бы упрекнуть ее в том, что хоть раз за свою жизнь она вела себя неподобающим образом по отношению к представителям противоположного пола. Нет, ее поведение всегда было безупречным, и все же… когда Николас целовал ее, а это случилось семь раз за шесть месяцев помолвки, она ни разу не почувствовала себя униженной.

Анна потянулась за своим капотом в ту самую минуту, когда Николас снова позвал ее. В его голосе слышалось неподдельное и весьма лестное для нее нетерпение.

– Анна? Ты хочешь, чтобы я привел тебя за ручку, как маленькую?

– Нет, я сейчас…

Настойчивый стук во входную дверь она услыхала одновременно с Николасом. На цыпочках подойдя к двери спальни, Анна немного приоткрыла ее и прильнула к образовавшейся щели. Кто бы это мог быть? Неужели опять Эйдин? А может, это Нил Воган решил сыграть с ними напоследок какую-нибудь глупую шутку?

Она увидела, как ее муж пятится от высокого человека в маске, внезапно возникшего на пороге коттеджа.

– Кто вы? – успел спросить Николас.

Анна распахнула дверь настежь. Никакого оружия она не заметила, но слепой инстинкт заставил ее закричать. Незнакомец высоко вскинул руку и, описав в воздухе стремительную дугу, с силой обрушил ее вниз. Анна закричала, увидев, как Николас рухнул на колени, опрокинулся на спину и застыл неподвижно. Черная рукоятка ножа торчала из его груди.

Первобытный страх приковал Анну к месту. Она прижималась спиной к стене, дыхание застряло в легких, панический спазм перехватил горло. Кричать она больше не могла.

Человек в маске пристально взглянул на нее: она видела его глаза в прорезях коричневой шерстяной ткани, закрывавшей лицо. Время словно бы остановилось. Его пальцы в перчатках сжимались и разжимались, словно он не знал, что предпринять дальше. Анна ощутила его замешательство так явственно, будто бы читала его мысли.

Наконец какой-то шум в дверях вывел их обоих из безмолвного транса. Человек в маске отвернулся от нее.

– Разрази меня гром! – заорал появившийся на пороге великан в клетчатом плаще.

Человек в маске медленно попятился к камину. О его намерениях Анна догадалась за миг до того, как он наклонился и схватил кочергу. Великан надвигался на убийцу с поднятыми кулачищами, на его широкой добродушной физиономии не было ни тени страха. Он остановился в нескольких шагах от камина. Бросив взгляд на открытую входную дверь, человек в маске сделал ложное движение по направлению к ней, потом стремительно взмахнул кочергой и нанес сокрушительный удар, пришедшийся гиганту по ключице. Тот зашатался, убийца проскользнул мимо него к двери.

Анна поняла, что он сейчас скроется. Не раздумывая, она бросилась ему наперерез. И опять кочерга высоко взметнулась в воздухе. Анна вскрикнула и вскинула руки. Слишком поздно! Она услыхала свист воздуха, тупой и тяжкий удар обрушился ей на висок. Последовала ослепительная вспышка, как будто ее голова раскололась. Запах гари в ноздрях. И темнота.

Глава 2

14 апреля 1862 года, Бристоль

– Несправедливо выходит, верно, приятель? Я так надрался, что теперь и не вспомню, как вышиб мозги тому придурку. Даже имени его не знаю. А ты что скажешь? Ой, извини, как я мог забыть! Ты же у нас ни в чем не виноват! Ни сном ни духом! Ты же никого не убивал, верно?

Броуди хмуро взглянул на ухмыляющееся лицо соседа по камере и ничего не ответил. В конце концов Болтун пожал плечами и ненадолго замолк. Через узкую бойницу в стене Броуди видел кусочек темного облака, медленно проплывающего по небу. Похоже, собиралась гроза.

Через минуту Болтун возобновил свои рассуждения.

– А все-таки, что ни говори, уж больно чудно все выходит, – продолжал он, почесывая бороду свободной рукой, другая была прикована кандалами к стене. – Разве нет? Просыпаешься утром рядом с мертвой шлюхой, она уже остыла, всюду кровь, а ты понятия не имеешь, кто и когда ее зарезал. Да, я бы сказал – чертовски странная история.

– Заткнись, Болтун, – проворчал Броуди, не особенно надеясь, что его слова возымеют действие.

Он откинул голову назад, прислонился затылком к сырой стене и закрыл глаза. Сквозь зарешеченный глазок в обитой железом двери было слышно, как где-то беспрерывно капает вода. И еще до него доносился чей-то приглушенный плач.

– Немудрено, что судья не купился на твою байку. Уж больно все странно выглядит. Она же не случайная девка, ты был с ней хорошо знаком, и тут выясняется, что она в положении и… Ай!

Болтун схватился за коленку, отполз к своей стене и начал ругаться.

Совесть мучила Броуди всякий раз, когда приходилось пинать Болтуна. Его сокамерник не мог дать сдачи: ноги у него были слишком коротки и не доставали через разделявший их, усыпанный грязной соломой проход. Но угрызения совести казались не слишком дорогой платой за тишину и покой. Броуди примирился с необходимостью платить эту цену, когда Болтун уж очень его допекал, а это случалось частенько.

Впрочем, терпеть осталось недолго. Его самого повесят через три дня, а Болтуну… Силы небесные, Болтуна должны повесить уже сегодня! Броуди остановил пристальный взгляд светлых глаз на тщедушной фигуре, скорчившейся у противоположной стены. Болтун продолжал хныкать, потирая коленку. Сколько же ему лет? Трудно сказать. На нем столько грязи… и эта косматая борода с проседью… Сорок? Пятьдесят? Броуди уже почти смирился с мыслью о том, что ему самому предстоит умереть, не дожив до тридцати, но так и не смог преодолеть досаду из-за того, что ему, как оказалось, не суждено умереть в море. Он всегда верил, что найдет последний приют на дне морском.

– У тебя есть семья, Болтун? – спросил он почти участливо.

– Нет… – Болтун на секунду задумался. – Да откуда же мне, черт побери, это знать? – Потом решительно повторил: – Нет. А у тебя?

Привычное слово «нет» едва не сорвалось с языка у Броуди: на протяжении последних четырнадцати лет он давал такой ответ каждому, кто интересовался его семейным положением. Но какой смысл отрицать это?

– У меня есть брат, – задумчиво проговорил он. – Его зовут Николасом. И еще… не исключено, что у меня есть отец.

Последнее слово даже произносить ему было как-то непривычно.

В маленьких черных глазках Болтуна вспыхнул огонек любопытства.

– Как это понимать? Что значит: «Не исключено, что есть отец»?

Слегка передвинувшись на тощем соломенном тюфяке, чтобы облегчить ноющую боль в прикованной кандалами к стене левой руке, Броуди согнул колено и оперся на него подбородком.

– Я хочу сказать, что он, возможно, все еще жив. Но точно я не знаю. Не видел его с тех пор, как мне исполнилось шесть.

– Правда? А как его звать?

Тут Броуди улыбнулся:

– Его зовут Риджис Ганн. Седьмой граф Бэттиском. – На этот раз он охотно присоединился к хриплому смеху Болтуна, вскоре перешедшему в надсадный лающий кашель, который мучил его в последние дни все чаще.

– Ты не заболел, Болтун?

– Вроде бы нет… – Болтун помолчал и добавил почти равнодушно: – Да и какая, черт побери, разница?

На это у Броуди не нашлось ответа. Он уже сожалел о своей поспешной, хотя и вызванной добрыми намерениями откровенности. Его слова открыли в самом дальнем уголке памяти заветную дверь, которую он запер давным-давно и поклялся никогда больше не отпирать. Разумеется, время от времени он нарушал данное самому себе слово. Дважды за последние годы ему даже довелось столкнуться с Ником! Но об отце он старался не вспоминать и на протяжении четырнадцати лет ни разу не произносил его имени вслух.

Однако через три дня ему предстояло умереть. Броуди испытывал свойственный всем морякам суеверный страх перед вечностью: ее неумолимый отпечаток он сотни и тысячи раз находил в море и в небе, в необъятной бесконечности времени. Но что-то таинственное, связывающее его душу с грешной землей, подсказывало ему, что конец близок, и если он сейчас не сумеет примириться с обстоятельствами своей жизни, со своей семьей, его плоть будет гнить, а кости обратятся в тлен, и другого шанса что-то поправить уже нигде и никогда не будет.

И все же ему было нелегко. Просто невыносимо. Невозможно отказаться от целой жизни, заполненной чувством жестокой обиды, только из-за того, что пришло время умирать. Он был убежден, что отец сполна заслужил его ненависть. Вот Ник – другое дело. Что касается Ника…

Раздалось лязганье засова, и железная дверь со скрипом распахнулась. На пороге стояли двое охранников и священник. Броуди бросил на Болтуна сочувственный взгляд. Они одновременно поднялись на ноги.

Болтун заплакал. Один из охранников расковал его запястье, а другой взял за свободную руку. Колени у Болтуна подломились, его пришлось волоком тащить к двери. Броуди прижался спиной к холодному камню, не желая смотреть, но чувствуя себя не в силах отвести взгляд. Внезапно Болтун вырвался из рук стражников, однако не сделал попытки бежать.

Вместо этого он упал на колени, потом лег на бок и свернулся клубочком, как зародыш в материнской утробе, и жалобно заскулил. Охранник пнул его ногой, другой последовал примеру своего напарника. Священник стоял, опустив глаза в молитвенник, и не вмешивался в происходящее.

Сам не понимая, что делает, Броуди окликнул Болтуна. Осужденный на смерть вскинул голову и посмотрел на него. Лицо Болтуна было искажено страданием.

– Как тебя зовут? – спросил Броуди. – Как твое имя? Твое настоящее имя?

Охранники замешкались. Болтун приподнялся на локте, держась за ребра и слизывая кровь с разбитой губы. Он долго смотрел на Броуди, не говоря ни слова, но вот наконец дымка предсмертного страха, застилавшая его глаза, немного рассеялась.

– Джонатан, – прохрипел он.

– Джонатан? А дальше?

– Болт. Мое имя – Джонатан Болт.

Броуди протянул ему руку:

– Прощай, Джонатан.

Кто-то из охранников пробормотал невнятную угрозу, но ни один из них не сделал попытки остановить Болтуна, когда тот поднялся с пола и протянул руку Броуди. Руки у, обоих тряслись, ладони покрылись потом, но чем дальше, тем крепче становилось их пожатие.

– Ну что ж, похоже, мы увидимся в аду, – проговорил Болтун.

Голос у него дрогнул, но подбородок отважно вздернулся, и на мгновение Броуди как будто увидел тень прежнего Болтуна – говорливого и задиристого, как петух. Он еще крепче сжал пальцы обреченного и попытался улыбнуться.

– Да, похоже на то. Благослови тебя бог, Джонатан.

И опять глаза Болтуна наполнились слезами, но он смахнул их.

– Благослови тебя бог…

Но охранникам уже надоело ждать: они грубо вытолкали своего пленника из камеры.

– Задай им жару, братец… – последнее, что успел услышать Броуди.

В голосе Болтуна слышалась отчаянная бравада. Дверь с лязгом захлопнулась, и в камере воцарилось жуткое молчание,

Броуди с содроганием уставился на пустой наручник, свисающий с противоположной стены. За десять дней, проведенных взаперти в обществе Болтуна, у него не раз возникало желание задушить своего сокамерника собственными руками, но сейчас он готов был отдать все на свете, лишь бы вернуть его назад.

Его охватило беспросветное отчаяние, куда более страшное, чем все, что ему доводилось испытывать прежде. Всю свою жизнь он просто плыл по течению, принимал мир таким, какой он есть, полагая, что смерть действует по собственному расписанию и тревожиться о дате своей кончины – значит попусту тратить время.

Но неожиданно жизнь повернулась к нему безобразной стороной: прежнее благодушие больше не спасало и не приносило утешения. Кто-то убил Мэри и ребенка, которого она носила. Ребенок был не от него, но разве это имело значение? Послезавтра его повесят за преступление, которого он не совершал. И никакие прежние воззрения Броуди не могли оправдать столь чудовищную несправедливость.

Священник сказал ему, что на то была воля божья, но эти лицемерные слова наполнили душу Броуди бессильным гневом. Вот и сейчас он ощутил то же отчаяние и, размахнувшись, ударил кулаком по стене, к которой был прикован. Еще и еще раз. С бессмысленным ожесточением он колотил по бездушному, безответному камню, пока боль и усталость не сломили его. Он, задыхаясь, опустился на колени.

Он снова взглянул в маленькое окошко. Небо стало почти черным; вдали слышались раскаты грома, раздававшиеся с каждым разом все ближе.

– Болтун уходит под фанфары, – вслух произнес Броуди, но тут же поморщился.

Господи, неужели он начинает разговаривать сам с собой? Привалившись к стене, Броуди устало закрыл глаза. Ну и что, даже если так? Погрузиться в безумие, перестать понимать, где реальность, а где фантазия, – какое это было бы блаженство!

Увы, ему не повезло. Его разум был ясен, как вода в горном озере. И опять он начал думать о своей семье. Ему о многом приходилось сожалеть, но горше всего его мучила мысль о том, что он так и не удосужился разыскать отца и высказать ему в глаза все, что думает. А может, Ник его нашел и сумел к нему подольститься? Если так, значит, подумал Броуди, они друг друга стоят.

Но что они думают о нем? Это был страшный вопрос; Броуди боялся задавать его себе. Его семья ничего о нем не знает. Если они вообще о нем вспомнят, если попытаются что-то разузнать, им сообщат, что он был повешен за убийство портовой шлюхи Мэри Слоун. И они в это легко поверят.

Броуди горестно опустил голову, не вытирая слез. Дождь врывался сквозь открытое окно и заливал пол. За дверью было слышно, как охранник развозит на тележке обед. Сколько еще раз ему суждено хлебать тюремную баланду? Броуди подсчитал в уме. Пять раз. В корабельных камбузах он поглотил немало скверной пищи, но в жизни не пробовал ничего более мерзкого, чем та бурда, которую в бристольской тюрьме называли супом. В животе у него заурчало от голода. Конечно, он съест все пять обедов, которые ему полагаются. А потом умрет.

Глава 3

Дождь тяжелыми, как дробь, каплями барабанил по иллюминатору, затуманивая и без того мрачный вид за стеклом: вскипающие белые гребешки, черные провалы между водяными валами, угрюмое желчное небо. Стоял уже полдень, но, кроме скупых отблесков заправленного маслом фонаря, раскачивающегося на крюке под потолком, в каюте не было света.

Вся обстановка состояла из узкой корабельной койки, стула и небольшого деревянного сундука. На койке лежала женщина. Маленькая и хрупкая на вид, она казалась спящей. Возле иллюминатора стоял мужчина. Засунув руки в карманы полосатого сюртука, он невидящим взглядом смотрел на беснующееся за стеклом свинцово-серое море.

Его добродушное, ничем не примечательное лицо казалось бледным и осунувшимся от горя. Черные волосы были тщательно расчесаны на прямой пробор, небольшие седеющие бакенбарды аккуратно подстрижены, но на щеках проступала щетина. Он повернулся на звук, раздавшийся с постели, но женщина только вздохнула, так и не проснувшись. Тревожный взгляд темных глаз смягчился, пока он смотрел на нее. Покачав головой, Эйдин О'Данн тяжело вздохнул и, тихо ступая, прошел мимо койки к противоположной переборке каюты.

На полу по обе стороны от двери стояли два чемодана. О'Данн открыл один из них, но, убедившись, что в нем женская одежда, тут же закрыл его и перешел к другому. Второй чемодан подвергся быстрому, но самому тщательному и придирчивому обыску. О'Данн обследовал даже шелковую подкладку, проверяя, нет ли разошедшихся швов. Среди одежды и предметов туалета обнаружились две тоненькие книжечки, оказавшиеся путеводителями для путешествующих по континенту. Он потряс каждую по очереди за корешок, но из них ничего не выпало. Тогда О'Данн перелистал страницы. Во второй книжке, озаглавленной «Путеводитель англичанина по Риму», он нашел карандашные пометки на внутренней стороне задней обложки. Просмотрев запись, О'Данн медленно выпрямился.

Он отнес книгу к стулу, стоявшему рядом с койкой, и сел. Его лицо стало суровым, глаза, обычно кроткие, помрачнели. С минуту просидев неподвижно, адвокат опустил голову, закрыл лицо руками и тупо уставился на свои башмаки.

В дверь постучали. О'Данн вскочил со стула в ту самую минуту, когда она отворилась. Высокий, немного сутуловатый мужчина балансировал на пороге, раскачиваясь в такт движению корабля. Восстановив равновесие, он вошел в каюту и закрыл за собой дверь.

– Что-нибудь нашли?

О'Данн покачал головой, небрежно ткнув в книгу, которую по-прежнему держал в руке.

– Ничего особенного, просто какие-то…

– Дайте взглянуть.

Поколебавшись немного, О'Данн протянул свою находку вошедшему.

– Какие-то каракули, возможно, просто…

– Вот оно.

Роджер Дитц прислонился к двери, не сводя глаз с нацарапанной карандашом строчки на внутренней стороне обложки путеводителя.

– Это именно то, что мы искали.

Когда он поднял голову, его выцветшие серые глаза возбужденно заблестели.

– Точно. Это оно.

– Откуда вы знаете? Почему вы так уверены? Непонятная запись, сплошные сокращения… Они могут означать все, что угодно.

– Не говорите глупости, все совершенно очевидно.

Суровое лицо Дитца смягчилось.

– Извините. Я знаю, он был вашим другом, для вас это тяжелый удар. Но нет никаких сомнений…

В это время женщина тихо застонала, и О'Данн перебил собеседника:

– Все это может подождать, а ей срочно нужен врач! Вы, по сути, силой доставили ее сюда. Если с ней что-нибудь случится…

– Ничего с ней не случится, О'Данн. Я вам уже говорил и могу еще раз повторить: она вскоре полностью придет в себя.

– То же самое вы говорили несколько часов назад. У нее и без того слабое здоровье, а тут еще этот шторм! Если ей станет хуже…

– Давайте поднимемся на палубу, – решительно перебил его Дитц. – Вам надо подышать свежим воздухом. Не хотите? Тогда подежурьте возле арестованного: Флауэрса надо сменить. С миссис Бальфур ничего страшного не случится. У меня есть некоторый опыт…

– Эйдин?

Анна попыталась поднять голову с подушки, но не сумела.

– Вы здесь? – спросила она, заслоняясь дрожащей рукой от тусклого света фонаря.

О'Данн бросился к койке и осторожно присел на краю.

– Я здесь, дорогая. Как вы себя чувствуете? Теперь с вами все будет в порядке.

Свет уже не казался ей таким ослепительным. Она опустила руку и прищурилась, глядя на него.

– Что случилось? Где мы? На корабле? Но как?..

Человек, которого она никогда раньше не видела, вдруг вырос за плечом Эйдина.

– Вы находитесь на судне, реквизированном английской короной, миссис Бальфур. Мы направляемся во Францию, – сухо заявил он.

Его слова показались Анне полнейшей абракадаброй. Еще несколько секунд она смотрела на незнакомца недоумевающим взглядом, потом повернулась к Эйдину.

Он осторожно взял ее за руку:

– Вы помните, что случилось?

Закрыв глаза, Анна предприняла героическую попытку вспомнить. Потом ее лицо прояснилось, и она слабо улыбнулась.

– Я вышла замуж. А где Николас?

Эйдин ничего не ответил и отвернулся. Улыбка Анны погасла.

– Что случилось? Я ничего не помню. Что со мной?

– Анна…

– Ваш супруг скончался, мэм, – негромко заговорил незнакомец. – Он был убит тем же человеком, который ударил вас. Вы потеряли сознание.

Она не ощутила отчаяния, лишь замешательство и недоверие, но слезы навернулись ей на глаза сами собой.

– Нет! – воскликнула Анна, приподнимаясь на койке. – Николас? Нет, этого не может быть! Эйдин, кто этот человек? Что произошло?

Лицо О'Данна казалось суровым и несчастным одновременно.

– Мне очень жаль, моя дорогая, но это правда. Ник убит.

Анна хотела возразить, но тотчас же схватилась за голову: мучительная боль врезалась ей в мозг подобно тупому лезвию. Боже, если бы только она могла сосредоточиться и все обдумать!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25