Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дорога в Сарантий

ModernLib.Net / Фэнтези / Гэвриел Гай / Дорога в Сарантий - Чтение (стр. 9)
Автор: Гэвриел Гай
Жанр: Фэнтези

 

 


      Кафа появилась в дверном проеме у нее за спиной. Касия узнала ее шаги, не оборачиваясь.
      — Я скажу хозяйке, и тебя выпорют за безделье, — сказала Кафа. Ей было велено говорить только на родианском языке, чтобы как следует его выучить.
      — Отвали, — равнодушно ответила Касия. Но повернулась и вошла в дом, пройдя мимо Кафы, которая, возможно, была самой порядочной из них всех.
      Она разнесла все горшки по комнатам, несколько раз поднявшись и спустившись по лестнице, потом вернулась на кухню, чтобы закончить с утренней посудой, Огонь в очагах горел слишком слабо; за слишком слабый или слишком сильный огонь, потому что тогда дрова сжигались зря, служанок били или запирали в винном погребе с крысами. Касия подбросила дров. От дыма на глаза набежали слезы. Она вытерла щеки тыльной стороной ладоней.
      В кузнице, возле конюшни, у нее спрятан кинжал. Она решила, что сходит за ним позже. Им она сможет убить себя сегодня ночью, если ничего другого не останется. Не позволить им получить то, чего они хотят, — это своего рода победа.
      Но ей и это не удалось. Приехала еще одна компания купцов, они рано остановились на ночлег из-за дождя. Конечно, у них не было подорожных, но они заплатили Мораксу за право переночевать без них, тихо переговорив с ним, как обычно. Они посидели у одного из очагов в общей комнате и за короткое время выпили много вина. Трое из них захотели нанять девушек, чтобы скоротать время в дождливый вечер. Касия поднялась наверх с одним из них, каршитом; Деана и Сирена с другими. От каршита пахло вином, мокрым мехом и рыбой. Он бросил ее на постель лицом вниз, как только они вошли в комнату, задрал тунику, не потрудившись снять ее, как и собственную одежду. Закончив, он тут же рухнул на нее сверху и уснул. Касия выползла из-под его тела. Посмотрела в окно. Дождь ослабевал; скоро он кончится.
      Она спустилась вниз. Каршит храпел так громко, что его было слышно из коридора; у нее не было предлога, чтобы задержаться. Моракс, шагая через прихожую, пристально смотрел на нее, пока она спускалась по лестнице, — без сомнения, проверял, не осталось ли синяков, — потом безмолвно махнул рукой в сторону кухни. Пора было начинать готовить ужин. Сегодня вечером постоялый двор будет переполнен. Завтрашний день заставлял людей нервничать, волноваться, им хотелось выпить и побыть в компании. В дверной проем Касия увидела трех жителей деревни, на их столе стояла четвертая чаша. Моракс выпивал с ними.
      Деана спустилась чуть позже, осторожно ступая, словно у нее что-то болело внутри. Они стояли лицом друг к другу, резали картошку и лук, накладывали оливки в маленькие миски. Хозяйка следила за ними; все молчали. Жена Моракса била девушек за разговоры во время работы. Она что-то сказала кухарке. Касия не расслышала, что именно. Она чувствовала, что хозяйка не спускает с нее глаз. Опустив голову, она понесла миски с оливками и корзинки с хлебцами из пекарни в зал и расставила их по столам, рядом с кувшинчиками масла. Это был почтовый постоялый двор, что предполагало определенные удобства за отдельную плату. Три крестьянина из деревни завели оживленную беседу, как только она вошла. Ни один не поднял глаз, когда она принесла им оливки и хлеб. Оба очага горели плохо, но теперь это была забота Деаны.
      На кухне кухарка разделывала цыплят и бросала кусочки в котел вместе с картошкой и луком, готовила рагу. Вина уже не хватало. Мокрый, холодный день. Мужчины много пили. Повинуясь кивку хозяйки, Касия снова пошла в заднюю часть дома, к винному погребу, прихватив ключ. Она открыла и подняла тяжелую крышку на петлях в полу и достала кувшин из холодного, неглубокого погреба. Она вспомнила, что, когда Моракс год назад купил ее у работорговца, она не могла достать эти кувшины. Тогда ее за это избили. Большой, заткнутый пробкой кувшин все еще был слишком тяжел для нее, и она неловко с ним обращалась. Касия заперла погреб и двинулась назад по коридору. И увидела человека, который стоял один у двери в прихожей.
      Позже она решила: все дело в том, что он показался ей похожим на варвара. Пышная рыжая борода, растрепанные волосы, когда он откинул назад капюшон заляпанного грязью плаща. У него были большие, сильные на вид руки, с тыльной стороны поросшие рыжими волосами, а насквозь промокшая, бурая верхняя одежда собрана на талии, поднята выше колен и затянута ремнем, как для езды верхом. Дорогие сапоги. Тяжелый посох. На этой дороге, по которой путешествовали группами купцы и гражданские служащие, офицеры армии в военном платье и имперские курьеры, этот одинокий путешественник напомнил ей одного из крепких мужчин с ее далекой северной родины.
      В этом крылась поразительная ирония, конечно, но она никак не могла об этом знать.
      Он стоял один, она не видела рядом с ним ни спутника, ни слуги, вообще никого не оказалось рядом как раз в этот момент, как ни удивительно. Он заговорил с ней на родианском. Она его почти не слышала, как и своих ответов, которые ей удавалось выдавить из себя. Насчет ее имени. Она смотрела в пол. У нее в ушах стоял странный рев, словно по комнате гулял ветер. Она боялась упасть или уронить кувшин с вином и разбить его. Ей вдруг пришло в голову, что даже если она его уронит, это ничего не изменит.
      — Завтра меня собираются убить, — сказала она.
      И подняла на него глаза. Сердце ее сильно билось, как северный барабан. — Увези меня отсюда, пожалуйста.
      Он не отпрянул, как Загнес, не уставился на нее с изумлением и недоверием. Он смотрел на нее пристально. Прищурил глаза, голубые и холодные.
      — Почему? — спросил он почти грубо.
      Касия почувствовала, как подступают слезы. Она боролась с ними.
      — День… День Мертвых, — удалось ей проговорить. Ей казалось, что ее рот полон пепла. — Потому что бог Дуба… они…
      Она услышала чьи-то шаги. Конечно. Время вышло. Всегда не хватает времени. Она могла бы умереть от чумы дома, как ее отец и брат. Или от голода следующей зимой, если бы мать не продала ее в обмен на еду. Но ее продали. И она здесь. Рабыня. Время вышло. Она осеклась, уставилась себе под ноги, крепко сжимая тяжелый кувшин с вином. Моракс появился из-под дверной арки, ведущей в общий зал.
      — Давно пора, хозяин, — хладнокровно произнес рыжебородый. — Ты всегда заставляешь клиентов ждать в одиночестве у себя в прихожей?
      — Котенок! — взревел Моракс. — Ты, сучка, как ты посмела не доложить мне, что у нас благородный гость? — Глядя вниз, Касия представила себе, как он опытным взглядом оценивает грязного человека, стоящего в прихожей. Моракс перешел на свой обычный тон. — Добрый господин, это имперский постоялый двор. Вы ведь знаете, что нужно иметь особую подорожную.
      — Полагаю, что это обеспечит мне респектабельных соседей, — холодно ответил мужчина. Касия украдкой наблюдала за ними. Конечно, он не северянин. У него не тот акцент. Она иногда бывает такой глупой. Говорил он на родианском и сейчас мрачно смотрел на Моракса. Он бросил взгляд за арку, в полный народа общий зал. — Кажется, на удивление много обладателей подорожных оказались в пути в дождливый день поздней осенью. Поздравляю, хозяин. Твое радушие должно быть исключительным.
      Моракс покраснел.
      — Значит, у тебя есть подорожная? Буду рад принять тебя, если это так.
      — Это так. И я хочу, чтобы твоя радость приняла осязаемую форму. Я хочу получить самую теплую комнату на две ночи, чистую постель для моего слуги, там, где вы размещаете слуг, горячую воду, масло, полотенца и ванну, и чтобы все это принесли ко мне в комнату немедленно. Я искупаюсь перед ужином. И посоветуюсь с тобой насчет еды и вина, пока готовят ванну. И я хочу получить девушку, которая меня умастит маслом и помоет. Вот эта меня устроит.
      Моракс притворился убитым горем. Это у него хорошо получалось.
      — Ох, помилуйте! Мы как раз сейчас готовим вечернюю трапезу, добрый господин. Как видишь, постоялый двор сегодня переполнен, а у нас слишком мало слуг. К моему великому огорчению, мы сможем устроить тебе купание только через некоторое время. Это всего лишь скромный деревенский постоялый двор, добрый господин. Котенок, отнеси вино на кухню! Быстро!
      Рыжебородый поднял руку. В ней была бумага. И монета, как заметила Касия. Она подняла голову.
      — Ты еще не взглянул на мою подорожную, хозяин. А зря. Прочти ее, пожалуйста. Ты, несомненно, узнаешь подпись и печать самого канцлера Сарантия. Конечно, очевидно, многие из твоих постояльцев имеют подорожные, подписанные лично Гезием.
      Лицо Моракса мгновенно из багрового стало желтовато-бледным. Это было почти забавно, но Касия боялась, что сейчас уронит вино. Подорожные подписывали имперские чиновники из разных городов или младшие офицеры из военных лагерей, но не имперский канцлер. Она чувствовала, что во все глаза смотрит на гостя. Кто же этот человек? Она перехватила кувшин с вином снизу. Руки у нее дрожали от тяжести. Моракс протянул руку и взял бумагу — и монету. Он развернул подорожную и прочел, шевеля губами. Потом поднял глаза, не в силах удержаться. Его щеки постепенно приобретали прежний цвет. Монета этому способствовала.
      — Ты… твои слуги, говоришь, остались на улице, мой добрый господин?
      — Всего один слуга, нанятый на границе, чтобы сопровождать меня до Тракезии. Есть причины, по которым Гезию и императору полезнее, чтобы я путешествовал без помпы. Ты держишь имперский постоялый двор. Должен понимать. — Рыжебородый быстро улыбнулся, потом прижал палец к губам.
      Гезий. Канцлер. Этот человек назвал его по имени, у него подорожная с его личной печатью и подписью.
      Тут Касия все же начала молиться, про себя. Не обращаясь по имени к какому-то определенному богу, но от всего сердца. У нее все еще дрожали руки. Моракс приказал ей идти на кухню. Она повернулась к двери.
      Она видела, как он вернул гостю подорожную. Монета исчезла. Касия так никогда и не научилась улавливать движение, которым Моракс прятал подобные подношения. Он остановил ее, опустив ладонь ей на плечо.
      — Деана! — рявкнул он, увидев, как та идет по общему залу. Деана поспешно бросила охапку дров и подбежала к ним. — Отнеси на кухню этот кувшин и скажи Бредену, чтобы отнес самую большую ванну в комнату над кухней. Немедленно. Вы двое ее наполните. Бегом, чтобы вода не успела остыть. Потом ты будешь прислуживать его светлости. Если у него будут хоть малейшие жалобы, запру в винном погребе на ночь. Понятно?
      — Не надо называть меня «его светлостью», прошу тебя, — тихо произнес рыжебородый. — Я путешествую таким образом не без причин, запомни.
      — Конечно, — раболепно согласился Моракс. — Конечно! Прости меня! Но как мне тебя…
      — Пусть будет Мартиниан, — ответил гость. — Мартиниан Варенский.
      —  Мыши и кровь! Что ты делаешь?
       — Еще не знаю, —честно ответил Криспин. — Но мне нужна твоя помощь. Тебе эта история кажется правдивой?
      Линон после первой яростной вспышки мгновенно притихла. Она неожиданно долго молчала, потом ответила:
      —  По правде сказать, да. Но правда и то, что мы ни в коем случае не должны вмешиваться. Криспин, с Днем Мертвых не шутят.— Она еще никогда не называла его по имени. «Недоумок» было ее любимым обращением.
      —  Я знаю. Прояви терпение. Помоги, если можешь.
      Он посмотрел на приземистого, толстого, с покатыми плечами хозяина постоялого двора и вслух сказал:
      — Пусть будет Мартиниан. Мартиниан Варенский. — Он помолчал и доверительно прибавил: — И благодарю тебя за предупредительность.
      — Конечно! — вскричал хозяин. — Меня зовут Моракс, и я полностью к твоим услугам, мой… Мартиниан. — Он даже подмигнул. Жадный, мелочный человек.
      —  Лучшая комната расположена над кухней, —молча сказала Линон. — Он выполняет твою просьбу.
      —  Ты знаешь этот постоялый двор?
       — Я знаю большинство из них на этой дороге, недоумок. Ты нас ведешь в опасные воды.
      —  Я плыву в Сарантий. Конечно, это опасно,— ответил ей Криспин. Линон фыркнула и замолчала. Другая девушка, с темнеющим синяком на щеке, взяла у светловолосой кувшин. Они обе поспешно ушли.
      — Позволь предложить тебе к ужину самое лучшее кандарийское красное вино, — сказал хозяин, потирая Руки, как делают, кажется, все содержатели постоялых дворов. — Конечно, за вполне умеренную дополнительную плату, но…
      — У тебя есть кандарийское? Это прекрасно. Принеси неразбавленное и кувшин воды. Что на ужин, друг мой Моракс?
      —  Ну прямо аристократ!
       — Деревенские колбасы собственного производства на выбор. Или рагу из цыплят, как раз сейчас готовим.
      Криспин выбрал рагу.
      По дороге наверх, в комнату над кухней, он пытался понять, почему сделал то, что он только что сделал. И не нашел ясного ответа. Собственно говоря, он ничего не сделал. Пока. Но ему пришло в голову, вместе с возможным планом, что он в последний раз видел это выражение ужаса в широко распахнутых глазах его старшей дочери, когда ее мать рвало кровью перед тем, как она умерла. А он не мог ничего сделать. Вне себя от гнева, почти обезумевший от горя. Беспомощный.
      — Они совершают этот мерзкий обряд по всей Саврадии?
      Он сидел нагой в металлической ванне в своей комнате, подтянув колени к груди. Самая большая ванна оказалась не особенно большой. Светловолосая девушка натерла его маслом, не слишком умело, и сейчас терла ему спину грубой тканью, за неимением щетки для тела. Линон лежала на подоконнике.
      — Нет. Нет, мой господин. Только здесь, у южной опушки Древнего Леса… мы называем его Древней Чащей… и у северной опушки. Существует две дубовые рощи, посвященные Людану. Это… лесной бог. — Она говорила тихо, почти шепотом. Эти стены пропускали звуки. Она прилично говорила на родианском, хоть и с трудом. Он снова перешел на сарантийский.
      — Ты джадитка, девушка?
      Она заколебалась.
      — Меня приобщили к Свету в прошлом году. Несомненно, это сделал работорговец.
      — Но в Саврадии почитают Джада, не так ли?
      Снова недолгое молчание.
      — Да, господин. Конечно, господин.
      — Но эти варвары все еще хватают молодых девушек и… делают с ними то, что делают? В одной из провинций Империи?
      —  Криспин. Тебе этого лучше не знать.
      — Только не на севере, господин, — ответила девушка. Она терла тканью его ребра. — На севере на дереве бога вешают вора или женщину, уличенную в прелюбодеянии… человека, который уже погубил свою жизнь. Всего лишь вешают. Ничего… хуже.
      — А! Варварство помягче. Понятно. А почему здесь иначе? Невозможно заполучить воров или неверных жен?
      — Я не знаю. — Она не заметила его насмешки. Он понимал, что несправедлив. — Я уверена, что дело не в этом, господин. Но… возможно, Моракс пользуется этим, чтобы поддерживать хорошие отношения с деревней. Он пускает к себе путешественников без подорожных, особенно осенью и зимой. И от этого богатеет. А страдают деревенские постоялые дворы. Возможно, он таким способом возмещает им потери? Отдает одну из рабынь. Для Людана?
      — Хватит. Совершенно очевидно, что тебя никто и никогда не учил, как надо делать растирание. Кровь Джада! Постоялый двор имперской почты без щеток для тела? Позор. Дай мне сухое полотенце. — Криспин чувствовал в себе знакомый, тяжелый гнев и старался говорить тихо. — Прекрасная причина, чтобы убить рабыню, разумеется. Отношения с соседями.
      Девушка встала и поспешно принесла с постели полотенце — подобие полотенца, которое они ему прислали. Да, это не его бани в Варене. Сама комната была жалкой, но приличных размеров, и некоторое количество тепла действительно поднималось из расположенной внизу кухни. Он уже отметил, что на двери стоит один из новых железных замков, который открывается медным ключом. Купцам это должно нравиться. Моракс свое дело знает, как легальную, его сторону, так и нелегальную. Возможно, он действительно богат или скоро будет богатым.
      Криспин боролся с гневом и усиленно думал.
      — Я был прав, там, внизу? Здесь сегодня есть постояльцы без подорожных?
      Он встал и вылез, мокрый, из маленькой ванны. Девушка, после того как он ее отчитал, покраснела, встревожилась и явно испугалась. Это его еще больше рассердило. Он взял полотенце, вытер волосы и бороду, потом завернулся в него, чтобы не замерзнуть. И выругался, когда его укусило какое-то ползучее насекомое из полотенца.
      Она стояла рядом, неловко опустив руки, опустив глаза в пол.
      — Ну? — снова потребовал он. — Отвечай. Я был прав?
      — Да, господин. — Когда она говорила на сарантийском языке, который явно лучше понимала, она казалась умнее, несмотря на свое низкое положение, а ее голубые глаза оживали, когда ей удавалось побороть страх. — Большинство из них находятся здесь незаконно. Осень — время спокойное. Если появляются сборщики налогов или солдаты, Моракс их подкупает, а имперские курьеры слишком часто ездят туда-сюда и не станут жаловаться, если другие постояльцы им не мешают. Моракс хорошо обслуживает курьеров.
      —  Уверена, так и есть. Я таких людей знаю. Все, что угодно, только плати.
      Криспин рассеянно кивнул в знак согласия с птицей, потом сосредоточился на переодевании в сухую одежду из дорожного мешка, который ему принесли. Его мокрая верхняя одежда осталась сушиться внизу у очага.
      —  Помолчи, Линон, я думаю!
       — Да хранят нас всемогущие силы!
      Постепенно ему становилось легче не обращать внимания на подобные вещи. Но что-то в Линон сегодня казалось ему странным. Криспин отложил эту мысль на потом вместе с гораздо более сложным вопросом о том, почему он ввязывается в эту историю. Рабы погибают во всей Империи каждый день, их избивают, наказывают кнутом, продают. Криспин покачал головой: неужели он действительно такой простак, что смехотворная ассоциация перепуганной девушки с дочерью могла втянуть его в тот мир, где для него не существует безопасного места? Еще один трудный вопрос. На потом.
      Еще в те дни, когда Криспин умел радоваться, он всегда любил решать головоломки. На работе или в игре. Составляя мозаику на стене, играя в бане в азартные игры. Сейчас, быстро одеваясь в зябком полумраке, он поймал себя на том, что складывает в голове кусочки сведений, словно кусочки мозаики, чтобы составить картину. Он вертел их, поворачивал под разными углами, словно смальту, чтобы поймать лучи света.
      —  Что они с ней сделают?— Он задал этот вопрос импульсивно.
      Линон так долго молчала, что Криспин решил, что птица его игнорирует. Он надел сандалии, пока ждал. Зазвучавший в его голове голос был холодным, лишенным выражения, не похожим на тот, который он слышал от нее раньше.
      —  Утром ей дадут выпить маковый настой, незаметно подольют в чашку. Отдадут тем, кто за ней явится. Вероятно, жителям деревни. Они ее уведут. Иногда ее заставляют спариваться с каким-то животным, ради плодородия полей и удачи на охоте, иногда мужчины сами это делают, один за другим. Тогда они надевают маски животных. Потом жрец Людана вырежет у нее сердце. Это может быть деревенский кузнец или пекарь. Или хозяин гостиницы, который сейчас внизу. Мы этого не узнаем. Считается добрым знаком, если она доживет до того момента, когда у нее вынут сердце. Его зароют в поле. С нее сдерут кожу и сожгут ее, в качестве символа бренности жизни. Потом ее повесят за волосы на священном дубе в тот момент, когда сядет солнце, чтобы Людан взял ее себе.
      — Святой Джад! Не может быть…
      —  Замолчи! Недоумок! Я же говорила, что тебе лучше этого не знать!
      Испуганная девушка подняла глаза. Криспин свирепо взглянул на нее, и она сейчас же опустила взгляд, теперь ее охватил другой страх.
      Пораженный, испытывая отвращение, Криспин начал снова размышлять над этой головоломкой, стараясь успокоиться. Вертел кусочки смальты, чтобы поймать свет. Пусть даже такой тусклый, неверный свет, как огоньки свечей на ветру или косые лучи зимнего солнца, проникающие в узкую щель.
      —  Я не могу позволить им сделать с ней такое, —молча обратился он к Линон.
      —  Ах! Гремите военные барабаны! Кай Криспин Варенский, отважный герой поздней эпохи! Не можешь? Не понимаю, почему. Они просто найдут другую девушку. И убьют тебя за попытку вмешаться. Кто ты такой, ремесленник, чтобы становиться между богом и его жертвой?
      Криспин закончил одеваться. Снова сел на постель. Она скрипнула.
      —  Яне знаю, как на это ответить.
      —  Конечно, не знаешь,— согласилась Линон. Девушка прошептала:
      — Мой господин. Я буду делать все, что ты пожелаешь. Всегда.
      — А что еще делают рабы? — огрызнулся он, отвлекаясь от своих мыслей. Она вздрогнула, будто он ее ударил. Он вздохнул.
      —  Мне нужна твоя помощь, —снова обратился он к птице. Головоломка обретала форму, может, не слишком удачную. Он немного покачался взад и вперед, поскрипывая ложем. — Вот что я хочу…
      Через несколько секунд он начал объяснять девушке, какие шаги должна предпринять она, в свою очередь, если хочет пережить следующий день. Он старался говорить так, будто знает, что делает. Что оказалось совершенно невыносимым — это вынести выражение ее глаз, когда она поняла, что он собирается попытаться ее спасти. Ей хотелось жить, очень хотелось. Это желание жить пылало в ней, как огонь.
      Там, дома, он сказал Мартиниану, что ничего по-настоящему не хочет, даже жить. Возможно, подумал Криспин, это делало его идеально подходящим человеком для такого безумного предприятия.
      Он послал девушку вниз. Сначала она встала перед ним на колени, казалось, она хочет что-то сказать, но он остановил ее одним взглядом и махнул рукой на дверь. После ее ухода он еще несколько мгновений сидел, потом встал и начал заниматься подготовкой всего необходимого в комнате.
      —  Ты сердишься?— внезапно спросил он Линон, удивив самого себя.
      —  Да,— ответила птица через секунду.
      —  Ты мне скажешь, почему?
       — Нет.
      —  Ты мне поможешь?
       — Якусок кожи и металла, как однажды кое-кто выразился. Ты можешь сделать меня слепой, глухой и немой при помощи мысли. Что еще я могу сделать?
      Спускаясь вниз по лестнице к шуму и теплу общего зала, Криспин выглянул в окно. Снаружи совсем стемнело, лес пропал из виду в черноте. Снова тучи, ни лун, ни звезд не видно. Он должен, спускаться вниз и ни о чем не думать, кроме предвкушения хорошего красного вина из Кандарии и умеренно вкусного рагу. Вместо этого каждая тень, каждое движение в тени за грязными окнами навевали ужас. Считается добрым знаком, если она доживет до того момента, когда у нее вынут сердце.
      Он уже ввязался в эту драку, почти. На поясе у него висел медный ключ, но он оставил дверь своей комнаты приоткрытой, словно неопытный глупец-родианин, не привыкший к жестокой реальности путешествий, к настоящим опасностям в дороге.

* * *

      Уже всем стало известно, что рыжебородый родианин, который пьет дорогое вино, запас которого постоянно пополняют, и даже угощает им других, едет в Сарантий с подорожной, подписанной самим имперским канцлером. Все в общем зале теперь знали об этом. Этот человек через слово упоминал Гезия. Это могло вызвать раздражение, если бы он не был таким приветливым… и щедрым. Оказалось, что он какой-то ремесленник, добродушный городской житель, вызванный в столицу, чтобы помочь в осуществлении одного из проектов императора.
      Телон Мегарийский считал, что умеет оценивать подобных людей и те возможности, которые в них скрыты.
      Во-первых, этот ремесленник — Мартиниан, как он себя назвал, — совершенно очевидно не носит с собой кошелек. Это значит, что подорожная и те деньги, которые ему прислали в качестве аванса или которые он взял с собой из Батиары, — сумма явно достаточная, чтобы он мог позволить себе пить кандарийское вино, — не при нем, разве что он затолкал их за пазуху. Телон ухмыльнулся, прикрываясь ладонью, при мысли о том, как бы он предъявлял измятый, грязный листок на следующем почтовом постоялом дворе. Нет, подорожная явно находится не под одеждой Мартиниана, он готов биться об заклад на что угодно.
      То есть, если бы у него было что поставить на кон, он бы побился об заклад. У Телона совсем не осталось денег, и его взяли в компанию купцов лишь благодаря дядиной доброте, о чем дядя ему постоянно напоминал. Они возвращались домой, в Мегарий, после совершения нескольких выгодных сделок в военном лагере возле Тракезии, где базировались Четвертый и Первый саврадийские легионы. То есть выгодных для дядюшки Эрита. Телон не получит никакой доли в прибыли. Ему даже не платят жалованье. Он здесь лишь за тем, чтобы изучить маршрут, как сказал ему дядя, и людей, с которыми ему предстоит иметь дело, а также доказать, что он может вести себя должным образом в обществе людей, более достойных, чем портовый сброд.
      Если он будет учиться достаточно быстро, допускал дядюшка Эрит, возможно, ему позволят участвовать в делах, получать приличное жалованье и самому возглавить мелкие торговые экспедиции. В конце концов, возможно, по прошествии времени и если он проявит себя разумным, то может стать партнером дяди и кузенов.
      Мать и отец Телона осыпали дядюшку Эрита униженными до неприличия выражениями благодарности. Кредиторы Телона, в том числе несколько пьяных рож, играющих в кости в портовом притоне, не захотели проявить такого же энтузиазма.
      Учитывая все обстоятельства, Телон вынужден был признать, что оказаться подальше от дома сейчас весьма кстати, хотя погода стояла ужасная, а его набожный дядя и вялые кузены слишком серьезно относились к своему участию в предрассветных молитвах и хмурились при одном упоминании о шлюхах. Телон усиленно размышлял над тем, как устроить сегодня ночью быстрое свидание с хорошенькой белокурой служанкой, чтобы снять напряжение, когда шумные откровения ремесленника за соседним столом направили его мысли в совершенно другое русло.
      К сожалению, от некоторых неприятных фактов уйти было невозможно. Через несколько слишком коротких дней Телон окажется дома. Определенные заинтересованные лица довели до его сведения, что, если он хочет сохранить сильные и здоровые ноги, ему лучше приготовиться внести значительную сумму в счет погашения проигрыша в кости. Дядюшка Телона, проявлявший такое же ослиное упрямство в отношении азартных игр, как и в отношении девиц, не собирался давать ему никаких денег. Это было очевидно, несмотря на хорошее настроение дядюшки Эрита после успешной продажи сапог и плащей и прочего обмундирования для солдат и покупки грубо вырезанных предметов религиозного культа в городке восточнее армейского лагеря. Тракезийские солнечные диски из дерева, сообщил он Телону, пользуются очень большим спросом в Мегарии и еще большим по ту сторону гавани, в Батиаре. Можно получить хорошую прибыль, до пятнадцати процентов, после всех расходов. Телон героически сдерживал зевоту.
      Он также решил, задолго до этого, не упоминать о том факте, что благочестие и щепетильность, по-видимому, не мешали дядюшке давать взятки хозяевам постоялых дворов. Все они хорошо знали Эрита и разрешали ему нелегально останавливаться на имперских постоялых дворах на этой дороге. Не то чтобы он жаловался, учтите, но дело в принципе.
      — Будет ли большой самонадеянностью моей стороны, — говорил сейчас дядюшка Эрит, наклоняясь к рыжебородому, — попросить оказать мне честь и разрешить хотя бы краешком глаза взглянуть на вашу знаменитую подорожную? — Телона передернуло от его заискивающего подобострастия. Его дядюшка, лижущий чьи-то сапоги, — это было неприятное зрелище.
      Лицо ремесленника потемнело.
      — Ты думаешь, у меня ее нет? — возмущенно зарычал он.
      Телон быстро поднял руку, чтобы скрыть очередную усмешку. Его дядюшка, который пил из вежливости кандарийское вино за счет рыжебородого, стал багровым, как это вино.
      — Нет-нет, вовсе нет! Я уверен, что ты… конечно, ты… я просто никогда не видел печати или подписи высокочтимого канцлера Гезия. Такой прославленный человек. Служил трем императорам! Вы бы оказали мне честь, добрый господин! Всего один взгляд… почерк такого знаменитого деятеля… пример для моих сыновей.
      «Мой дядюшка, — кисло подумал Телон, — стоит ему увидеть бумагу, замучает свою семью рассказом об этой подорожной, и, возможно, извлечет из этого мелкого события некую мораль, чтобы наставить чад и домочадцев. Добродетель, вознагражденная по заслугам». Телон отвлек себя размышлениями о том, какого рода примером мог стать евнух для его кузенов.
      — Все в п-рядке, — ответил ремесленник из Батиары, величественно махнув рукой и чуть не опрокинув при этом последнюю бутылку вина. — Завтра пок-жу. Подорожная осталась в комнате наверху. В луч-чей к-мнате. Над кухней. Сегодня веч-ром до нее слишком далеко доби-раться. — Он расхохотался, по-видимому, считал себя очень остроумным. Дядюшка Эрит с явным облегчением тоже громко рассмеялся. «У него ужасно неубедительный смех», — решил Телон. Рыжебородый встал, подошел, качаясь, к их столу и снова налил Эриту вина. Неуверенно поднял бутылку, вопросительно глядя на кузенов Телона, но они поспешно прикрыли ладонями свои стаканы, и Телон поневоле вынужден был сделать то же самое.
      Внезапно он почувствовал, что больше не в силах этого вынести. Ему предлагают кандарийское вино, а он вынужден отказаться? Вот он сидит, в какой-то богом забытой дыре, без единой монеты в кармане, и всего несколько дней отделяют его от встречи, которая угрожает лишить его ног — и Джад знает, чего еще. Телон принял решение. Ему просто нужно было получить подтверждение мелькнувшей у него раньше догадке. Этот человек такой глупец.
      — Прошу прощения, дядюшка, — сказал Телон, поднимаясь и прижимая руку к животу. Боюсь, мне надо облегчиться.
      — Умеренность, — как и следовало ожидать, произнес дядюшка, предостерегающе поднимая указательный палец, — это достоинство, за столом, как и повсюду.
      — Согласен! — воскликнул глупый ремесленник, разбавляя водой вино.
      Направляясь к арке, ведущей в темную прихожую, Телон решил, что сейчас он получит удовольствие. Он не пошел к уборной в конце коридора, а бесшумно поднялся по лестнице. С замками он всегда справлялся легко.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31